Преданный

Они подошли к старому, но опрятному дому. Вокруг него росли ровным рядом кусты с какими-то бутонами, полностью закрытыми в такой поздний час. От невысокого забора шла аккуратная дорожка, выложенная из обычного кирпича, которая уже поросла травой, и оканчивалась у самой двери. Сам дом уже стоял не первый десяток, казалось, что он немного покосился, но все равно явно было видно, что за ним ухаживают. — Вот он, заходи не стесняйся. На втором этаже спит сестра, поэтому постарайся вести себя тихо. — Приоткрыв дверь, она зашла внутрь, и остановилась, снимая обувь. Эгон, подождав пока девушка закончит, зашел вслед за ней и последовал ее примеру, отставляя ботинки в сторону. — Уютно у тебя тут. Юноша прошел вперед и уселся на шаткий стул, стоявший у стола. Видимо, это была кухня, потому что здесь пахло мясом, перцем и чесноком. Но все же в комнате было темно, поэтому разглядеть какие-нибудь кастрюли или тарелки ему не удалось. Эгон лишь блуждал взглядом по черноте, через которую проглядывал силуэт склонившейся над чем-то Эсмеральды. Сейчас он мог только слышать ее тихое дыхание, но уже в следующий миг маленькую комнату озарило мягкий свет от свечи, с которой так долго возилась девушка. — Ты же ничего не ел? Хочешь я тебе чего-нибудь разогрею? Я как раз приготовила вчера мясо с картошкой, тебе понравится, не отказывайся. — Она вновь, как и в таверне игриво подмигнула ему, уходя куда-то вглубь комнат, не дожидаясь чужого ответа. Совсем скоро она вернулась, принеся с собой небольшой котелок и немного ваты с каким-то бутыльком. Все это девушка поставила на небольшой стол, стоявший подле них, а потом, опустившись на колени перед Агваресом, взяла одну из его рук в свою, начиная аккуратно, еле касаясь, проводить смоченной ватой по засохшей крови. Чужие костяшки становились все белее, уже начало проглядывать сбитое мясо. Выглядело это, конечно, достаточно своеобразно, но, несмотря на ее робость, Эсмеральда не подавала виду, что ей может быть противно от этого. Наоборот, она точно знала, где ей стоит надавить посильнее, чтобы стереть грязь и кровь, а где провести легко, не тревожа чужую кожу, которая только перестала кровоточить. — Ты занимаешься этим не впервые? — Эгон только посмеялся, когда девушка, немного округлив глаза, посмотрела на него. — Да, мой жених — кузнец. Он часто приходит ко мне с ранами. Иногда случайно режется железом, но чаще обжигается и отбивает себе пальцы. Мне кажется, что его тоже в скором времени придется вести к Самаэлю, иначе останется без рук. — Мягко проговорив это, она вернулась к своему монотонному занятию, приступая уже ко второй руке. — Еще моя младшая сестра тоже раньше часто резалась чем-нибудь. Раньше ее всегда преследовало множество болезней, пока одна не сломила ее, приковав к кровати. — Так почему не сводишь ее к Самаэлю. Мне кажется, что и болезнь он сможет легко вылечить. Жениха не боишься вести, а сестру боишься. Почему? Эсмеральда долго молчала, гильдиец чувствовал, как ее руки дрожат, но все равно продолжают обрабатывать, не останавливаясь. Эгон также слышал, как ее дыхание стало более рваным. Хоть юноша и не видел ее лица, но он точно мог сказать, что чужие брови вместе с губами мелко подрагивают. Она боялась, но не ясно чего. Точно не его, Агварес же, наоборот, спас ее от собственного отца, хотя того стоило добить, но может тот и сам решит помереть. — Договора. Боюсь договора. Жених мой — человек простой и честный, он никогда никому не навредит, а вот моя сестра… Сестра — больной человек. Болезни не только сломили ее тело, но и душу, она на всех бросается, желая убить. Себя она тоже пыталась не раз зарезать, но Панер скручивал ее и привязывал к кровати. — Теперь девушка наконец-то остановилась, замолкнув на некоторое время и уставившись на собственные руки, опустила голову. — Я боюсь договора, ведь его условием будет не убивать людей, если тебе не грозит самому опасность. Это условие всегда было и у всех, даже у новорожденных младенцев… А я… я не могу этого обещать. Эсмеральда плакала. Плакала навзрыд, не останавливаясь и задыхаясь собственными слезами от безысходности ситуации. Эгону лишь хотелось вздохнуть и понять, почему столько чужого горя на него разом навалилось. Ладно, если с еженедельной смертью Яло ничего нельзя было поделать, то с этим что-то, но можно. Ведь Самаэля в этой деревне описывают всемогущим, поэтому почему бы и нет. Почему бы не использовать его способности во благо? — Я пойду обратно к Самаэлю и спрошу у него, сможет ли этот великий лекарь вылечить твою сестру. — Конечно, он сможет… Но моя… моя сестра… — Гильдиец уже хотел было закатить глаза, но только и смог, что вздохнуть и взмахнуть руками. — Да, успокойся ты уже! Хватит реветь, если мы не попробуем, то никогда и не узнаем — сможет ли твоя сестра встать на ноги. Что ты тут начала, только и делаешь, что ноешь. Это было сказано довольно грубо, но несмотря на это, девушка все равно перестала плакать, утерев рукавом мокрые щеки, и посмотрела на Эгона глазами полные надежды. Он не хотел, чтобы на него так смотрели. Это было неправильно, но сказать об этом Эсмеральде не мог, только положил ладонь на ее плечо, пытаясь этим неловким прикосновением утешить ее. Их мягко освещало пламя свечи, делая черты лица напротив немного размытыми и туманными. Глаза Эсмеральды поблескивали от недавних слез, а на щеках выступил легкий румянец, что в желтоватом свете выглядел жутко очаровательным. Глянув на чужую руку, лежащую на ее плече, девушка слабо улыбнулась и прильнула лицом к оголенному предплечью, умиротворенно прикрывая глаза. — Столько шрамов, я уже насчитала около семи самых глубоких. Долго, наверное, заживали. — Эсмеральда ненадолго замолчала, чтобы вновь потереться пухлой щекой о его руку. — Увидев, во что ты превратил моего отца, я сначала испугалась. Тогда я поняла, что ты явно непростой человек — я подумала, что ты жестокий, но сейчас… Сейчас я понимаю. Ты такой добрый, спасибо тебе, Эгон Агварес. Взяв его за другую руку, что до этого просто свободно покачивалась на весу, девушка подняла ее, немного сжимая в своих ладонях и прикасаясь пальцами к каждому выступающему рубцу, а после положила себе на макушку, проведя ею по собственным волосам, будто бы оглаживая. Юноша чувствовал все неровные бугорки, плохо собранных в тугой хвост, пока сам водил рукой по ее голове. — Я обещаю тебе, что приведу Самаэля, но у меня тоже к тебе есть просьба. Можно я у тебя переночую сегодня. — Ты что-ли с Самаэлем поругался? — Эсмеральда подняла голову и теперь смотрела на него широко раскрытыми глазами, будто никак не могла поверить в это. — Ну хорошо, какой бы ни была причина, оставайся. Правда, спать здесь особо негде, только вон на той лавке. — Сойдет. — Поднявшись со стула, Эгон убрал свои руки и медленно ушел к этой самой лавке у стены, ложась на нее и отворачиваясь от все еще сидящей на коленях девушке. — Я спать, ты тоже не ходи долго. Завтра утром я уйду и через два дня приду обратно, уже вместе с Самаэлем. Будь дома в это время. — Хорошо, спасибо тебе, Эгон, и спокойной ночи. Встав на немного побаливающие ноги, Эсмеральда в последний раз задумчиво взглянула широкую спину юноши, а после задула свечи, оставляя на столе ужин, к которому сегодня не притронулись, надеясь на то, что Агварес завтра утром съест его перед уходом. Как только в комнате стало также темно, как и на улице, послышались удаляющиеся шаги, и гильдиец наконец-то смог спокойно и глубоко вздохнуть, забываясь на короткое время глубоким сном. * Самаэль, сидя на давно продавленном диване, тоже все-никак не мог заснуть. Уже стояла глубокая ночь, прежде чем он перестал хотя бы шагать по комнате, обходя ту далеко не по первому кругу. Слепец беспокоился об Эгоне, ведь даже не знал, где тот может находиться сейчас. Юан уже подумал выйти и начать искать его самостоятельно, но понимал, что дальше дома не уйдет. Заплутает и опять скроется в лесу, думая что это тоже часть деревни и совершенно не понимая, почему же здесь так тихо, а собаки и вовсе пытаются на него наброситься. Поэтому и оставил эту идею, понимая насколько она глупая. Лишь продолжил ходить по кругу в маленькой комнатке. Здесь теперь не было его точно определенных путей из пыли, которые мужчина старательно выстраивал не один год, ведь Эгон вместе с Юной не понимали смысла всех его трудов, а еще отличались от него какой-то больной чистоплотностью, вычистив весь его дом всего лишь за пару дней. От этого слепец теперь постоянно бился обо что-то, если решал самостоятельно пройтись без помощи Агвареса. Но вскоре голые ступни уже начали побаливать, а тело тяжелело, желая поскорее лечь на твердый диван и предаться сну. Самаэль хоть и чувствовал усталость, и сам понимал, что должен был еще днем заснуть, чтобы отдохнуть от сегодняшней встречи с Карминелем, но все равно не мог заставить себя сделать это, продолжая все также упрямо смотреть на противоположную стену мутным взглядом. Здесь было слишком тихо. Здесь всегда было тихо, но после того, как Эгон пришел сюда — тишина по-настоящему стала болезненна. Больше не пищали мыши, не слышался их тихий топот, а птиц, живших под соломенной крышей дома, гильдиец тоже выгнал, не оставляя слепцу никаких собеседников. Только ветви вишни продолжали биться друг о друга, будто о чем-то споря, а листья на них мягко шелестели, шепча что-то, что ведомо было только им самим. Сколько бы лет Самаэль не прислушивался к ним, но так и не смог понять о чем же, те так тихо говорят. * Сейчас стояла ранняя осень. Еще немного и нагрянут морозы, а там уже и зима недалеко будет, по крайней мере, на это надеялся юноша, только проснувшийся и потягивающийся во все стороны, только бы размять затекшее от твердой лавки тело. Но стоило только рукам направиться к самому потолку, желудок протяжно заурчал, прося в себя хотя бы немного еды, но никак не алкоголя, которым юноша пытался насытиться вчера. Встав и подойдя к столу, Эгон задумчиво посмотрел на тушенное мясо с картошкой, что хоть и было холодным, но все равно выглядело до ужаса аппетитно, заставляя гильдийца подобрать слюни, текшие изо рта, и не отрываясь, сверлить взглядом предназначенную ему еду. — Зачем я смотрю на него, если оно мое. Мое — значит могу съесть. — Махнув пару раз рыжими кудрями из стороны в сторону, гильдиец не нашел рядом ни вилки, ни ложки и, наплевав на это, принялся есть голыми руками, которые уже успели покрыться тонкой коркой и немного затянуться, скрывая оголенные кости от чужого взора. Картофель был сладковатым, а застывший жир на мясе чересчур соленным, но парень был настолько голодным, что не смог этого заприметить, заглатывая уже последнюю, почти не пережевывая. Но вскоре Эгон подавился, заходясь удушенным кашлем и сгибаясь пополам, пока не выплюнул на собственную руку кусочек картофеля. Уставившись на него мокрыми глазами, он, недолго думая, закинул его себе обратно в рот, на этот раз тщательно пережевав, прежде чем проглотить. Обтерев руки об одежду, оставляя на них жирные следы, юноша вновь окинул взглядом небольшую уютную комнатку и, вдохнув в себя как можно глубже аромат дома, вышел на улицу, тихо прикрыв дверь за собой и не замечая тонкой фигуры в окне, что, не отрывая взгляда, провожала его силуэт, пока тот не скрылся за поворотом. Медленно шагая по улице, гильдиец все вспоминал и смаковал тот вкус мяса с картошкой, которой его угостила Эсмеральда. За все те дни, что он прожил бок о бок с Самаэлем, Эгон не ел ничего кроме странных супов и всех видов овощей, которые приносила слепцу Юна. Только, когда появился здесь смог заказать себе мяса, но оно не шло ни в какое сравнение с домашней едой. — Надо пожарить мяса на костре, а то Самаэль так скоро сдохнет от своей травы. Может даже получиться выпросить у него прощения. В приподнятом настроение гильдиец направился в ту сторону, где, как он услышал в таверне, находился рынок. Дорога к нему была вымощена старым камнем, а домов становилась все больше, плавно перетекавших в торговые лавки. Чуть дальше же стояли прилавки с фруктами, овощами, где-то Эгон даже смог услышать тонкий запах речной рыбы, но не обратил на него внимания, сразу направляясь туда, где пахло сырым мясом. — Эй, дядь, где у тебя свиные вырезки? — Мужчина за стойкой отвлекся от разделки крупной туши гуся на столе и, отложив тесак, подошел к нему, возвышаясь грузной горой. — Вот, самые лучшие. Лучше нигде здесь не найдешь, да и в ближайших деревнях тоже. — Указав пальцем куда-то вбок, продавец сложил руки на груди после, задрав подбородок так высоко, будто бы продавал настоящее золото, а не давно протухшее мясо. — Дядя, ты чего? Разве не видишь, что еще немного и это мясо сгниет, если не уже. — На прилавке в том месте и вправду лежали свиные вырезки, но все они были темно-фиолетовые и покрылись толстой пленкой. — Или бери, или проваливай отсюда. Решился, щенок, прокаженного пса жизни учить. Совсем страх потерял? У меня целая деревня в двадцати верстах все мясо скупает, а ты нос воротишь! — Мужчина уже начал слюной плеваться, а сегодня драться Эгон не желал, голова до сих пор болела от выпитого, но есть тоже хотелось, поэтому глубоко вздохнув, он выбрал для себя пару наиболее свежих кусков, протягивая за них шесть золотых монет. — Не хватает десяти золотых. — Мужик, ты чего? Ты мне гниль продал и просишь за это столько золотых? — Теперь слюной плевался Агварес, который не мог этого принять. У них мясо лайгусов дешевле стоило, а те были деликатесом даже на севере, где их разводили. — Еще десять золотых, или проваливай. Повторять не буду. Собирая ветви и жухлую траву, он скинул все это в одну кучу перед домом и достал кресало с кремнием, которые успел купить у кузнеца вместе с несколькими железными прутьями, на которые уже успел насадить крупные куски мяса. Ударяя раз за разом по самородку, у него вскоре получилось добиться из пары искр небольшого пламени, а после Эгон начал ждать, когда костер немного угаснет, чтобы положить несколько прутьев на самодельные перекладины, постоянно поглядывая за спину и надеясь увидеть там удивленного слепца. Но никто так и не пришел, а над углями можно было уже положить свиные вырезки, с которых со временем начал крупными каплями стекать жир и капать на стихшее пламя, заставляя то безжалостно шипеть и отбрасывать их от себя на юношу. Но тот покорно принимал каждую, постоянно облизываясь и сглатывая, стоило только бокам подрумяниться. На аппетитный аромат стали слетаться насекомые, которых Эгон безжалостно откидывал прямо в костер, заставляя маленькие тельца сгорать в нем. Только Самаэль до сих пор не вышел, хотя запах стоял славный. Через некоторое время мясо было готово и, не снимая с прутьев, гильдиец понес его в дом, придерживая снизу ту тряпку, в которую оно изначально было завернуто, чтобы жира много на пол не накапало, хотя сами руки Агвареса уже были полностью в нем, небольшими дорожками струясь до самого локтя правой руки. Дойдя до входной двери, юноша ненадолго замер, собираясь с мыслями, а после тихо и робко постучал по дереву. Но никто ему не ответил. Приоткрыв ее немного, Эгон заглянул внутрь, но никого не увидел. В комнате было пусто и не слышалось даже дыхания мага. Гильдиец напрягся и быстро проскочил внутрь, все также удерживая тряпку под жареным мясом. — Самаэль? Он тихо позвал его, но никто ему не ответил. Прислушавшись, парень понял, что в доме ничего не звучало. Ни дыхание, ни чужие шаги — только его собственная грудь шумно вздымалась вверх и вниз. Пройдя внутрь комнаты, Эгон обошел небольшой диван, стоящий спиной ко входу, и увидел ком на нем, завернутый в несколько одеял, который не подавал никаких признаков жизни, только осунутое лицо с темными кругами под глазами торчало из него. Переложив тряпку с жирными разводами в правую руку, Агварес поднес ладонь другой к острому носу, чтобы почувствовать небольшие потоки воздуха, идущие из ноздрей мага, и убедиться в том, что тот не умер раньше положенного ему времени. Нахмурив брови и поджав губы, будто скривившись от нового запаха, совсем не подходящего для него самого и его дома, слепец постарался сильнее укутаться в одеяло, чтобы спрятаться от этого нового, немного резкого и пряного аромата. — Спишь… Раз спишь, то ладно. Оставлю тебя в покое ненадолго.