Преданный

Стоя у двери, Эгон наблюдал за тем как Рафаил, придерживая безвольную голову Самаэля за шею, старательно наматывал вокруг глаз несколько слоев полупрозрачной марли, промокая ту каждый раз какой-то тряпкой, вымоченной в растворе. От небольшой банки с этой темной жидкостью шел сильный запах, явно походивший на тот если бы в этой комнате три дня и три ночи пролежал гниющий труп. Но кажется, что ни Офэр, похожий на олененка, ни этот странный старик не дернули и носом, в отличии от Агвареса, скривившего лицо и никак не пытающегося скрыть своего отвращения.

— Эгон, мальчик мой, Самаэль проснется еще не скоро, ему надо бы отдохнуть. Если хотел с ним поговорить, то лучше иди. — Работать под пристальным взглядом этого юнца Рафаилу было сложно. Еще и его постоянные вздохи, которые выводили из себя даже юношу рядом с ним, обладавшего несравнимым ни с чем терпением, но уже несколько раз незаметно закатившего глаза. — Если тебе нечем заняться, то не мог бы ты помочь сейчас другим жильцам. Они как раз скоро собираются идти кормить немощных. Эгон, хотел было возразить и сказать о том, что никуда не пойдет, но снова окинув мертвенно-бледное лицо, скрытое уже наполовину под бинтами, юноша решил, что делать здесь ему и вправду нечего. Открыв было рот для того чтобы спросить о том куда пойти, Агварес не успел сказать и слова, как его уже толкнула за пределы комнаты тонкая и жилистая рука мальчика. Быстро, почти не заикаясь, сказав о том, что все будут на кухне, тот захлопнул перед ним дверь, а потом, стоя по другую сторону, Эгон прекрасно услышал протяжный скрежет старого замка, внутри комнаты. Гильдиец от этого немного потерял нить происходящего. Он до сих пор не мог осмыслить то, что однорукий инвалид смог так просто выкинуть его из комнаты. Агварес не понимал куда же так резко делась вся та робость в нем, которую он увидел в их первой встрече и которой был так жестоко обманут. Раздумывая об этом, Эгон не заметил как спустился с лестницы и споткнулся об одну из последних ступенек, чуть не разбив и так уже неверно сросшийся нос. Потерев кривую переносицу, гильдиец все же зашел на кухню, которую ему так любезно указал Офэр. На самом деле он не знал, где она находится, поэтому просто выбрал ту, откуда доносился громкий смех, шумели разговоры и бились друг о друга глиняные ложки. Стоя у входа, он не знал, что ему делать. Вроде нужно было зайти, заявить о своем присутствии, но все они выглядят так... так что кажется... так что казалось будто ты не имеешь права их прерывать, отвлекать собой и своими нелепыми разговорами. Смеялись, некоторые танцевали с деревянными подносами, а кто-то вместе с ними пел. Эгон был уверен, что все они — жители этой деревни. В каждом что-то было походящее на остальных. Например, небольшой разрез глаз, длинные густые ресницы и волосы, оттенком походившие на скорлупу грецких орехов. Но кое-что и вправду объединяло их. У каждого чего-то не хватало. Руки, ноги, пальцев или глаз. Тот который первым обратил на вошедшего свое внимание не имел пяти пальцев, но зато располагался звонким и высоким голосом, что эхом прошелся по всему залу, и заставил десятки глаз одновременно уставится на юношу, удивленно моргая и пересматриваясь друг с другом. — Иди сюда! — Этот молодой парень, закричавший о его приходе, не дал никому и слова приветствия сказать, быстро подозвав к себе одной наполовину целой рукой. Только подойдя к ним, Агваресу мигом запихнули примерно пять бутылей, причем достаточно тяжелых и соединенных каким-то крепким жгутом между собой, а еще кто-то успел впихнуть ему свой мешок с нарезанным хлебом, а самый крикливый вручил поднос и кулек с деревянными ложками. Так он, подпихиваемый толпой и ничего не понимающий, стал двигаться в одну из комнат, что располагались одной длинной шеренгой по его правую руку. Все начали выстраиваться в довольно длинную цепочку и парень не стал этому противиться, только по собственной неловкости пару раз наступил на чей-то протез. В той комнате, в которую они все пришли, находилась лестница, выточенная из камня прямо в полу. Она уходила куда-то вниз и была достаточно неровной и скользкой, местами даже обломана, из-за чего юноша уже не раз оступился, но широко улыбающаяся старушка всякий раз придерживала его за пояс, которым была подвязана белая рубашка. — Будь осторожен, сейчас не будет шести ступеней, — ее хриплый голос доносился откуда-то со спины, и юноша, полностью доверяя ей, стал идти гораздо медленнее, ощупывая каждую последующую ступеньку по несколько раз, и как оказалось не зря. Уже через пару минут его сердце чуть не ушло в ту самую пятку, которой он дотронулся буквально до темнеющей пустоты. Посмотрев в очередной раз на старуху сзади, он хотел было отблагодарить ее, но лицо, освещенное только той парой маслянистых ламп на стенах, лишь вновь расплылось в улыбке. Она пнула его своей тростью, заставляя уже спуститься, а сама застыла на лестнице. Пока люди обтекали их, Эгон стоял и смотрел на нее снизу вверх, засматриваясь на то, как играет желтоватый свет в сотне ее морщин, и как неровными пятнами он ложится на укрытую платком голову, ожидая хоть слова от нее. — Давайте я помогу вам спуститься. — Освободив одну из своих ладоней тем, что откинул на локоть те пять бутылей, он протянул ей свою руку, но она лишь стукнула его по лбу своей тростью, и потом, вместе с потоком людей, спрыгнула на землю. — В свои года я занималась вещами по-сложней, чем прыжки с этих гнилых ступеней. — Открыв глаза, Агварес посмотрел на нее с некоторой злобой. и теперь, потирая лоб, просто развернулся и ушел, думая о том, что больше никому не предложит свою помощь. Пока Эгон пытался растереть уже очевидную шишку на лбу, сзади него, не отставая, шла та старушка, которая уже в темноте решилась разговориться. — Как тебя зовут, паренёк? Ты же ведь пришел с тем больным, да? — Ткнув его острым локтем под ребра, старуха попыталась выдавить из него хоть какие-то слова, и если первое предложение у него ничего не вызвало, то с концом второго у Эгона загорелся гнев в глазах. — Он не больной! Ложь. Это была такая же чистая ложь, как и проступающие слезы на его щеках, и гильдиец это прекрасно осознавал. Но он не хотел, чтобы о Самаэле думали также, как тот торговец мясом. Он не хотел, чтобы кто-то желал увидеть его разделанным на прилавке. В его голове после этих мыслей начали появляться одним за другим виды изрубленных рук и ног. Потом и тот самый прилавок, где по частям лежит на старых досках Самаэль. Его голова, разрубленная пополам, покоившаяся на остальном нецельном теле, что было залито кровью. Руки, изломанные ноги и мышцы, отделенные и висящие на стенах рядом. А его волосы, подобно дорогим шелкам, перебирает в своих руках Наор. Глаза от этих мыслей начали краснеть, а рот заполняться противной вязкой слюной, что не давала ему дышать. — Он не болен! Он не болен как вы! Он здоровей всех вас! — Эгон выкрикивал эти слова и плевался слюной на старуху и людей рядом. Как только глухое эхо перестало откатываться от глиняных стен, старуха посмотрела на Агвареса, у которого со рта стекало немного блестящей слюны вместе с потом, а сам он, покраснев, уставил свои глаза на нее. Старушка не выдержала и начала посмеиваться в ответ на всю высказанную злобу. Смех из тихого и скрипящего стал перерастать в громкий, подхваченным многими окружающими людьми, что смотрели на него, широко улыбаясь, а самые юные тыкали в него тонкими пальцами. На его глазах начали выступать малые слезы. Гильдиец от этого, утерев до красноты лицо рукавом, плюнул ей под ноги и быстро ушел куда-то в темноту, вперед к тем людям, которые шли не останавливаясь и не обращая на них никакого внимания. Их смех долго преследовал его вместе с теми картинами, которые предстали перед ослепленным злостью Эгоном. Раздавленные глаза и сотни людей, что смеются над ним, склонившимся у кровоточащих кусков мяса. От этого, сгрызая свои щеки изнутри, Агварес перестал замечать что-либо у себя под ногами и начала переходить с широкого шага на бег. Так он не заметил как под его ногами появилась длинная и высокая горка о которую тот споткнулся и уже почти коснулся носом холодной земли, но жилистая рука обхватив за пояс брюк, сразу утянула парня на себя. — Ты не жил в этой проклятой деревне. Всем слишком смешно слышать твои наивные трепыхания. — Женщина в очередной раз улыбнулась, показывая теперь уже пару обломков зубов ему. — Но от этого мы и радуемся тому, что нигде, кроме как здесь, больше нет этого. — О чем ты? Лучше отцепись от меня, тупая старуха, — слова выходили рваными и отвратительно шипящими. — Ты же понимаешь о чем я, мелкий паршивец, иначе бы сейчас не драл свое горло до слез, —пнув палкой, заалевшего Эгона, она стала также в такт идти вместе с ним, поправляя съехавший с головы платок. — Нет, не понимаю. — В этот момент, пусть им и руководил в основном стыд, но в почти пустой голове внезапно родилась мысль. Может быть он и не блистал гениальностью, но в глазах Эгона не скрылся тот самый огонек, что также, отразившись, хитро промелькнул и во взгляде старухи. Кажется, они оба прекрасно понимали. Где-то сверху, громко пища, пробежали по отступам у самого потолка крысы, колыхая этим самым слабый огонь в масляных лампах. После последнего, далекого писка, юноша взмахнул своими кудрявыми волосами и теперь уже с интересом стал смотреть на нее, ожидая того, как она снова начнет что-то тихо шептать ему. — Ох, но я не смогу тебе ничего рассказать. Как только вспоминаю об этом, сразу здесь так больно колоть начинает. — Тихо вздохнув, она ухватилась за сердце и, все также надломленно стоня, стала идти вперед. Хоть гильдиец и думал о том, что сможет что-то вытащить из этой противной старухи, но надежда угасла также быстро как и появилась в в его глазах, и он, скривив лицо, начал как можно быстрее идти, пытаясь уйти от этой надоедливой и противной старухи. Но та только посмеялась и, оставшись позади, смогла настигнуть его снова уже у последних дверей. Не особо дергаясь от того, что его снова ударили палкой по ногам, кажется это уже стало входить у него в привычку, парень даже не стал оглядываться. Эгон лишь ждал когда откроются двери, и он сможет наконец-то поставить весь этот хлам куда-нибудь, а то иначе станет таким же калекой как и все здесь, и из этого дома они навряд-ли смогут когда-либо уйти. " Рафаил не позволит... А Самаэль просто поддакнет ему, еще и скажет что-нибудь о том, что нам здесь лучше будет! " — Юноша, совершенно не умея сохранять внешнее равнодушие, кричал внутри себя от злости и раздражения, отражая все внутренние эмоции еще и на собственном лице. Видя это, старуха еле сдерживала смех. Потому что раскрасневшийся и больше похожий на какую-то уродливую помесь щенка дворняги и нахохлившегося воробья, он начинал выглядеть еще глупее, чем в первые минуты их разговора. Пытаясь развидеть в нем этот образ, она, почти не заметила того, что сдерживаться стало все труднее и ее резко прорвало на дикий хохот, почти до болей в животе, когда юноша, скривившись, обнажил ей свои клыки. Эгон не успел перекинуть предмет своего гнева на нее, как на этот смех кто-то откликнулся безумным протяжным воем. От этого у него снова задергался левый глаз, прикрытый кудрями, и почти все вокруг, побросав свой хлам, убежали к дверям, лишь пожилая женщина, что парой минутой представляла собой беззаботность, теперь встала камнем на пути. На лице той почти ничего не читалось. От этого казалось, что ее морщины стали глубже, и когда она, подняв голову, посмотрела на него, то Эгону показалось, что он увидел несколько белых борозд на ее лице, лежащих поперек отметок старости, старательно прятавшись в них. Один из таких был прямо под ее глазом, на который парень сейчас смотрел. Та тоже не отводила от гильдийца потемневшего взгляда. Агварес, взволновавшись от этой потерянности, хотел было спросить о том, что случилось, но крик о помощи, смешавшийся с тем самым первым воем, заставил его дернуться и зажмуриться как можно сильнее. Помотав головой из стороны в сторону, Эгон не знал, что ему сейчас делать. Конечно же, он должен пойти и помочь тем людям, но эта старуха сейчас выглядела такой же потерянной, как и Самаэль, когда услышал, что почти все помидоры сгнили. Такой же мутный взгляд, понимающий, что вот она, его очередная ошибка. Еще немного помявшись на месте, Эгон все же, хорошо харкнув себе под ноги, убежал вперед. Крики становились все более и более разборчивыми. В одном из них гильдиец слышал просьбы о помощи и чьи-то тихие речи, которыми пытались вразумить это существо. Но еще он слышал в этом протяжном вое слова. Эгон не мог разобрать их, но ясно понимал, что это говорит человек. Поэтому, дыша полной грудью, гильдиец растолкал людей и на несколько минут остолбенел. Все его внимание захватили не несколько людей, лежащих и сцепившихся на полу, а именно дама ростом во всю каменную стену. Вернее ее портрет, что возвышался, над, как ему показалось, мертвыми людьми. По-крайней мере они очень сильно напоминали Самаэля, когда тот уходил куда-то в свои мысли. Снова окинув глазами всю эту безразмерную комнату, с людьми, накрытыми белыми саванами и не издававших не то, что ни звука, они даже не повернули свои головы в сторону происходящей драки. В отличии от парня, который теперь смотрел прямо в центр комнаты. Девушка, сидя на исцарапанном инвалиде, не сводила взгляд, заплывший красной пеленой, с Эгона, и как только тот все же перевел свое внимание с дамы в черном платье на нее, то эту сумасшедшую охватил приступ безумия, и, взревев, она снова что-то ему неясно прокричала. Агварес понимал, что незнакомка хоть и не сильна, но явно обладает упорством и отсутствием здравого смысла. Потому не решаясь отклониться от ее атаки из-за толпы стоявшей сзади которая, кажется, не только неспособна ударить ее, но также и не решалась сбежать куда-нибудь. Лишь столпилась, загораживая выход и увеличивая возможные жертвы. Это сильно раздражало юношу, поэтому когда в рельефную руку вцепились крепкие зубы, он еле сдержал себя от того, чтобы не размозжить хрупкую голову о плиты пола. Укус был слабым и не особо ощущался. Девушка была измучена и истощена, хотя то, как она обезобразила того инвалида, все же вызывало некоторые восхищения в парне. Помня об этом, Агварес попытался как можно мягче разжать чужие челюсти, но мало того, что они только крепче вонзились, так еще и две руки, с не остриженными ногтями, все время пытались дотянуться до его лица, но не получая желаемого, только и делали, что расцарапывали смуглую руку. Не выдерживая этого, гильдиец все же решился немного успокоить ее. Нанеся пару грубых ударов по затылку, темечку и щекам, он заставил сумасшедшую отпустить его. Почувствовав наконец эту свободу, юноша неожиданно понял одну вещь. У этой девушки внутри чего-то не хватало. Поэтому, как только красные глаза стали понемногу скрываться за ресницами, Агварес без проблем взял в захват две ее руки одной своей, а второй, не думая о правилах приличия, стал пытаться пролезть в чужой рот и заглянуть в него, чтобы убедиться в своей правоте. Незнакомка всеми силами старалась вырваться, но Эгон, что хоть и был по плечи Самаэля, все же еще оставался невероятно крупным парнем, чей обхват в плечах заставлял многих позавидовать, а сама больная, пусть и походила ростом на спящего сейчас мага, но в отличии от него, все равно была слабее Агвареса. Люди стали медленно к ним подходить, и когда чья-то рука легла на оголенное, в их небольшой драке, плечо, то юноша, немного дернувшись, вытащил пальцы со рта, но все также держал чужой рот приоткрытым, не убирая руку с захвата. Языка у нее и вправду не было. — Мы искренне благодарим этого юного господина за столь щедро подаренную помощь, но все же не могли бы вы отпустить ее. Осмотревшись снова, он заметил, что те испуганные взгляды исчезли. Вместо них появились лишь уставшие улыбки и руки, тянущиеся к ним. — Что здесь происходит? — Эгон все также крепко держал девушку, которая, не останавливаясь, искала кого-то багровым взглядом и кричала через пальцы, закрывавшие ей в рот. Агварес же вместе с ней пытался найти у этих людей хоть немного разумных объяснений происходящему, но натыкался только на пустые глаза, смотрящие на него и на брыкающуюся сумасшедшую. Она кусала, прогрызала пальцы до крови, пинала ногами, но юноша все равно, усевшись ей на спину, не двигался. — Ничего, просто Лизаветта немного любит побуянить, — это сказал седой старик, согнувшийся пополам и медленно идущий к нему. Держа в руках несколько прессованных в небольшие кружки порошков, он постоянно перекатывал их по сморщенной ладони, от чего те осыпались и оставляли за собой след из бледной крошки. — Попридержите ей рот, господин, она всегда на час целения что-нибудь, но вычудит. — Говоривший медленно опустился на скрипящие колени и, почти непринужденно, так же как и Эгон некогда, засунул ей пальцы в рот, широко и резко раздвигая сжатые челюсти. Сидевший на девушке Агварес ощущал бедрами, как тело, что было напряжено под ним, стало быстро расслабляться, пока вовсе безвольно не опустилось на пол. Встав с нее, юноша думал, что та заснула, также крепко как и Самаэль от своих успокоительных, но, приподняв чужую голову, увидел широко раскрытые глаза, с огромными черными зрачками, бегающих по каждому углу комнаты. Чуть не вскрикнув от того как же дико это выглядело, гильдиец, желая помочь и не навредить ей, взял Лизаветту под талию, поднимая на руки и пряча все тоже обезумевшее лицо у себя в груди. Немощная девушка не могла выказать свое недовольство, лишь мокро сопела в его рубашку, пока Эгон старался дать ей хотя бы ощущение спокойствия. Стоя с безвольным телом на руках, Агварес молчаливо спрашивал взглядом, что же теперь с ней делать. Тот самый старик, заставивший проглотить сумасшедшую пару таблеток, также молчаливо как и он, указал дрожащей рукой на пустую кровать в самом дальнем месте от двери. Эта кровать стояла у ног женщины, чей портрет был написан на громадной стене. Подходя к ней, Агварес ощущал себя еще более жалким чем обычно, ощущал гнет от размеров этой картины. Да и не только от этого. В комнате не было окон, поэтому слабый, почти неживой отблеск свечей в ее глазах наводил один страх. Высоко вздернутый подбородок, пышное платье на опущенных плечах и волосы собранные в один тугой пучок, еле выглядывающий из-за ее головы. Эта женщина пугала его. А люди, неподвижно лежащие, вперившие свой безжизненный взгляд кто-куда, но не отводящие его, придавали этой атмосфере какой-то печальный оттенок той самой тяжелой, человеческой безнадежности, похожей на такие же безмятежные, но утягивающие в ад волны озера. Подойдя к кровати, гильдиец медленно уложил ее на все те же холодные простыни. Она смотрела на него. Не отводя покрасневших, широко раскрытых глаз, девушка казалась единственной живой здесь. Даже живее, чем старик, что шел позади парня. А тот уже, нависая над кроватью, нагнулся к ней и начал доставать из под матраца ремни — крепкие, толстые, такие даже Эгон вряд ли сможет разорвать. Пока ремешки затягивались вокруг ее рук, ног и обвязывали тонкую шею, Лизаветта все смотрела на него. Но теперь, немного приподняв тонкие, светлые брови, она стала выглядеть как-то иначе, будто удивленная. Агварес тоже никуда не мог деть себя, тихо наблюдая за тем, как затягивается темная кожа, а на глаза ложится белая марлевая повязка. — Эй, а это ей зачем? Она что слепая? Быстро протянув руку, чтобы одним резким движением сорвать этот ненужную тряпку, юноша был внезапно остановлен сухой ладонью, протянутой между ним и лицом сумасшедшей. Рыжие, уже отросшие кудри, некогда собранные в небольшой хвост, теперь разметались по всему его лицу, закрывая большую часть покрасневших от гнева и недоумения щек. Небольшие пряди все время лезли в его рот, когда он жадно глотал от возмущения воздух, а старик рядом просто, немного улыбаясь попросил его выйти. — Ты уже достаточно нам помог, я скажу об том господину Рафаилу. Можешь идти, мальчик.