Преданный

"Херня." Облокотившись на одну из деревяшек крыльца и разглядывая ветки, которыми был укрыт весь дом от жизни в деревне, юноша ждал когда к нему выйдет Рафаил. Деревья или кусты, высаженные вокруг здания были единственными из какой-либо растительности на расстоянии нескольких километров, лишь там на горе было поле, заполненное какими-то сорняками. Вдохнув поглубже уже прохладный воздух, юноша почувствовал как по ноздрям ударило знакомое ощущение мороза и, немного потерев свой красный нос, он обрадовался тому, что скоро увидит снег. Не такой крупный как у них в Элдоме, правда, но все же снег. "Как только выпадет, сразу же выведу Самаэля на улицу." — Раздумая о том, как они будут ловить белоснежные хлопья, и, представляя, как те будут оседать на его длинных волосах и сливаться с ними, Агварес прикрыл свое лицо покрасневшими руками, пряча широкую улыбку в них. Уже прошло больше месяца после того, как они пришли сюда. Самаэль проснулся на четвертый день и тоже начал пытаться помочь чем-то Рафаилу. Вон, сейчас, если поднять взгляд и посмотреть на одно из верхних окон, можно будет увидеть его тонкий профиль, уже плетущий с пяти утра какие-то веревки, которые потом Агварес уедет продавать. Фыркнув себе под нос, Эгон никак не мог понять почему старик разрешил ему этим заняться. Да, получалось у него и вправду неплохо, но Юан все же был слепым, и перед тем, как он наконец-то научился это делать, то разодрал почти все свои пальцы в кровь, пока тыкал иглой по ним, стараясь попасть в пряжу. Заживали эти раны довольно долго. Как-то парень даже накричал на него из-за этого. Высказался насчет того, почему маг лечит крыс, собак и вообще всех кого только встретит, но не себя. А Самаэль на это лишь виновато опустил глаза в пол и зачем-то извинился. Сказал, что не может. Потом, сидя на кушетке с каким-то лекарством, он смазывал длинные пальцы им и все время бурчал, пытаясь сделать мужчине чуть больнее, чтобы тот хоть что-нибудь понял. Но Самаэль только тихо посмеивался и гладил его свободной рукой по волосам, оставляя на них капельки крови. — Ну и чего ты то хмуришься, то улыбаешься. — Рука полная морщин легла на его плечо, а вторая поставила у ног несколько огромных кожаных сумок. Сразу скривившись от их вида, юноша быстро подхватил те и закинул себе за спину, а потом уже и на коня, спокойно ищущего что-то в земле. — Как обычно? — Да, только купи еще вот это. — Лекарь достал из-за пазухи небольшой клочек бумаги и протянул его. Уже сев на лошадь, Эгон снова закатил глаза от того, что его опять используют как хотят и даже не доплачивают сверху, но все же потянулся к рукам Рафаила, как только увидел как ему машет из окна Самаэль. Проводить его тот не вышел, хотя хотел. И юноша хотел, но этот старый хрыч запретил. Сказал, что холод плохо влияет на него, еще прибавил и то, что якобы Агварес уезжает ненадолго. Всего лишь на два-три дня. Хотелось потянуть за черные патлы и ударить наотмашь, но пришлось согласиться и просто помахать в ответ Юану, смирившись с тем, что они тихо попрощались вчера вечером в доме. Закинув обрывок за пазуху к небольшому мешочку с монетами, Эгон уже потянул поводья на себя, как из дома выбежал Офэр, размахивая чем-то завернутым в цветастый платок. — Т-ты б-б-бы не м-м-мог пе-пе-е-ред-д-д-дать это Г-г-габ-б-бриелле. — Она снова не пришла? — Этот вопрос задал Рафаил, на что ему ответили рваным кивком головы, а Эгон от этого чуть не свалился с коня. — Эта старуха уже какой день сидит возле ее могилы. Она что хочет отправиться вслед за Лизаветтой?! Как ему рассказал старый лекарь, то эта сумасшедшая — бывшая невестка старухи, обезумевшая из-за того, что ее мужа и дитя, родившимися инвалидами, поймали и утащили, принеся в дар местному божеству Шажу. Каждый раз вспоминая об этом, Эгона начинало мутить. Перед глазами снова появлялись вывешенные части тела Самаэля на прилавке с другим поджаренным до золотистой корки мясом. Последний раз взглянув на живого мага, которого уже под руку увели обратно к прялке, он наконец-то погнал свою лошадь со двора.

*

Объезжая на старом коне холм, гильдиец натянул поводья и уже немногим медленнее стал вести того вдоль небольшой заросшей тропинки. Там вдалеке виднелась сгорбленная фигура старухи, что сидела у грубо сколоченного креста. Остановившись в нескольких метрах, юноша быстро спрыгнул с коня и оставил его пастись, даже не думая о том, что тот может убежать. Все же эта скотина была ленивой, старой и любила только сено и свой загон в небольшой пристройке, рядом с домом матушки. — Офэр снова беспокоится за меня. — Старуха даже не стала поднимать свою голову в его сторону. Лишь, немного усмехнувшись, устроилась чуть поудобнее на дряхлой лавке. — Да, всучил мне это и сказал занести тебе. Когда ты уже собираешься возвращаться домой? Уже наступают холода, а ты три дня подряд на улице ночуешь. Агварес поставил рядом с ней переданную еду и остался стоять в стороне, ожидая чего-то от нее. Но старуха лишь упрятала свое лицо в руки и глубоко вздохнула, выпуская через тонкие пальцы облака белого, еле теплого пара. — Не знаю. — Ясно. Было не то чтобы неловко. Просто было молчание, в котором нуждались они оба перед чем-то надвигающимся. Так это молчание и прошло до тех пор, пока Эгон носком обуви не вырыл вокруг себя небольшую ямку из жухлой травы. Он поднимал взгляд на серое небо, иногда посматривал на упавшего коня и подолгу разглядывал самые толстые ветви дерева, которое раньше стоял у дома матушки, и из которых теперь Габриэлла сколотила крест на могилу Лизаветты. — Знаешь почему я такая же гнилая как и земля, в которой ты сейчас копаешься? Тихо. Что он мог на это ответить. Юноша промолчал, но не ушел, не отвернулся от нее. Продолжил, все также ничего не говоря, стоять на месте. Только взгляд наконец-то решил опустить на старуху, которая вместе с ним разглядывала небо. — Вся эта деревня сгнила вместе со мной. Видел тех людей в подвалах. Они самые чистые здесь. Самые безгрешные. Хотя бы эти инвалиды не отдавали своими руками на съедение собственного внука и сына. — Закрыв лицо руками, старуха теперь растирала его, утягивая морщины высоко вверх, к самым поседевшим вискам. — Не смотрели на то, как их сына разрывали прямо на моих глазах, а потом частями бросали куда-то за ширму. Щеки Агвареса стали сереть, а на глазах снова появлялись багровые прожилки. Ноздри раздувались настолько широко, что стали походить размером на пару медных монет. Гильдиец резко и глубоко вдыхал в себя холодный воздух. Было больно. Но гнев, страх и отвращение теперь были его единственными чувствами. Юноша не ощущал всю ту боль, что стала резко появляться не только в носу и в горле, но и в левой части лба с животом. — Я тогда думала, что им будет лучше умереть. Отнесла внука, думала, что он не сможет жить. Считала, что его смерть и вправду принесет счастье этой деревни. Холодный ветер усилился и сорвал с головы слабо завязанный платок, а Габриэлла от этого даже не дернулась. Продолжила смотреть в небо, глубоко вздыхая. Ее голос почти не дрожал, но что-то надломленное в нем все же слышалось, и это что-то сдерживало Эгона от того, чтобы втоптать лицо старухи в землю. — Но этой деревне поможет только наша смерть. По бледным щекам начали катиться слезы, а карие глаза были широко раскрыты не то от гнева, не то ли от отвращение вместе с неверием в слова старухи. Ведь за все время их знакомство она вела с ним себя как мать, которой у него никогда не было. Габриэлла трепала его по волосам, приносила горячей еды, когда он, уставая от работы, падал на ступени. Но эта женщина собственными руками убила своего внука, а потом и сына. Теми же руками, которыми подавала ему хлеб и стакан с водой. — Ты омерзительна. Эгон кинул старухе куда-то в грудь переданную еду и, споткнувшись несколько раз из-за, заплывших слезами глаз, стал пытаться поднять ленивого коня с земли. Зверь, испуганно заржав, резко вскочил перед Агваресом, когда тот не выдержав, наорал на него, поднимая ноги и громко ударяя стопами рыхлую землю. Юноша уже залез на коня и, натянув поводья как можно сильнее, погнал по той самой тропинке откуда уже некогда пришел, оставляя Габриэллу одну с обжигающей мясной кашей, стекающей по одежде. Он не хотел оборачиваться, не хотел больше видеть этого человека, но все же на единственный миг повернул голову назад. Там, за холмом, на уже покосившейся скамейке сидела старуха. У нее было такое спокойное, умиротворенное лицо, на котором тонким вырезом, как по камню, вывелась улыбка. Не такая слабая и болезненная как у Самаэля. Ее губы растянулись в облегчении, а волосы были испачканы едой, но все равно легко развевались холодным ветром. Ржание старого коня уже почти не слышалось. Там на кладбище, где почти уже никто не закапывал мертвецов, сидела у могилы Габриэлла, закрыв свое лицо руками и согнувшись пополам.

*

— Я сломаю тебе руки и ноги. Буду избивать тебя ровно до того момента, пока ты не надумаешь отказаться от этой идеи. — Рафаил стоял где-то в углу комнаты. Там же были сложены в несколько высоких стопок веревки, которые до сих пор, не отрываясь, плел Самаэль. — Я не смогу наблюдать за тем, как он будет страдать от жестокости мира, людей и собственных чувств. Эгон придет ко мне, и ты волен ломать мои руки и ноги сколько пожелаешь, но только после того, как я останусь один. Все также слепо перебирая шелковые нити, Юан с улыбкой проговаривал эти слова, пока на пальцах уходила по частицам бледная кожа и пряталась в темных веревках. Стены здесь, с уходом солнца, уже ничего не освещало, так как маг просил не тратить свечи, зажигая их в его комнате. Из-за этого, пока Рафаил шел к Юану, он несколько раз споткнулся, а когда был уже возле мужчины, то и вовсе налетел на него, повалив обоих. — Ты же слепой, а не тупой, Самаэль! Так почему же ты ведешь себя как этот старый осел?! — Удерживая бедрами тело слепца, который в этот момент молча сносил тяжелые удары по лицу, пока лекарь кричал. — Ты что понять не можешь, что ты ничего не контролируешь! Ничего, черт бы тебя побрал! На глазах старика стали выступать слезы, которые тот не стал стирать. Они скатывались на красный лоб Самаэля, к которому Рафаил резко прижался морщинистым лицом. — Ты думаешь я не помню, как ты сам корячился на кровати, когда был слаб. Ты думаешь я не помню, что стало с моим внуком, с людьми которые к тебе когда-то обратились. С тобой самим? — Этого больше не произойдёт. Он будет жить счастливым. — Волосы Самаэля, разметавшись на полу, были накручены на кулак старика, а сам лекарь раз за разом ударял его о деревянный пол, пока одна половина лица не превратилась в кровавое месиво. — Почему же этот урод разрешил тебе это сделать. Старый никчёмный болван!

*

— Я не знаю, правильно ли я поступаю. Я хочу огородить его от боли, но кажется, что только ее и принесу своим поступком. За деревом, под которым стоял еще некогда молодой Рафаил, слышался надломленный голос, сопровождающийся короткими смешками. С этим человеком он был знаком давно, даже уже и не помнит при каких обстоятельствах они сошлись. Помнит лишь то, что сам ненавидит его всей душой. Особенно после того, как этот оболтус принес ему пацана, сжимающегося в комок от жара. Как после он узнал, то этот ребёнок был рожден с магическими способностями. В отличии от других магов, которые были вынуждены отдать что-то взамен. Родился же он, правда, с такими способностями, которые заставляли не одно десятилетие дрожать его нутро от страха. Даже сейчас, будучи стариком, он боится Самаэля. Боится, что парень не сможет сдержать их, и вместо бледной кожи свисать уродливыми клочьями будет уже его. Если от неё, конечно, вообще что-то останется. Вот и сейчас, растирая избитое им же тело мазью, чтобы синяки сошли быстрее, он боялся этих частиц, покусывающих его кожу. Боялся, но все равно продолжал водить ладонью по еле дышащему телу, стараясь не сильно задевать сломанную руку. "Он такой уродливый. Беспомощный. Но все же не подыхает." — Эти мысли были тихими и будто обыденными, ему не хотелось их отвергать, но и принимать подобное... Резко тряхнув головой, Рафаил снова взглянул на мертвецки бледное лицо Самаэля. — Ты бы мог позаботиться о нем вместо меня, когда я все же умру. — Из-за старого дерева, немного выглянули ярко-рыжие кудри, завязанные в низкий хвост. — Считай, что это моя первая и последняя просьба. А то умру и кто о нем позаботится, он же даже есть один не может. Слабый, обреченный смех становился все тише, пока не исчез вовсе. Казалось, что абсолютно все резко замолчало: мыши, ветер, скотина где-то вдалеке и ветки тонкой вишни над ними тоже перестали так громко шептаться между собой. Только вот не ясно где. В его воспоминаниях или все же здесь, в реальности. Хотя, скорее всего, это уже тогда начала сказываться его старость. — Не дай ему загубить себя после моей смерти... Все же умираю за него. — Теперь этот осел вышел полностью из-за дерева и, сняв свои очки, смотрел на него пустыми глазами. — Если узнаю, что он все же опять себя доводит, то вернусь из ада и дам сначала тебе оплеухи, потом себе и в конце ему.

*

Спустя месяц Рафаил провожал взглядом его закрытый гроб, небрежно брошенный в яму, а после и Самаэля, которого сразу увели, стоило первому клочку земли глухо удариться о дерево.

*

Утром было все также тихо. На улице медленно шел снег, заметая все следы, оставленные конем Эгона. Юноша уже давно был в соседней деревне, хотя раньше оказывался там только спустя три дня. Но теперь даже эта старая зверина спешила как можно скорее попасть в тепло, несясь по небольшому слою выпавшего снега. Гильдиец сидел в кресле ресторана, принадлежавшего купцу, с которым они обычно сотрудничали, продавая тому веревки, горшки и ковры, а тот у них все скупал, попутно пытаясь сбить цену. Если честно, то торговаться этот человек совсем не умел. Как он стал настолько богатым с такими ущербными навыками в общении, Эгон никак не мог понять. Даже сейчас этот человек, разглядывая веревки, пытался найти в них изъян, но парень знал, что подобного не произойдет. Самаэль всегда добросовестно их плел, поэтому купец ничего не отыщет даже если десятилетиями просидит над ними. — Может все же скинешь пару тысяч как постоянному покупателю? — Эгон, до этого не отрываясь от метели снаружи, наконец-то посмотрел на него, приподняв бровь. — Ладно, за обычную цену, так за обычную, Смотря в окно, Агварес пытался понять почему же он так сильно не хочет туда возвращаться. В голове становилось с каждой минутой все белее, туманнее, прямо как на улице. Казалось, будто снег покрывал не только улицы, но и его беспокойные мысли за прошедшие дни. Прошло еще немного времени и теперь все вокруг было укрыто белоснежным слоем.