Преданный

Вещи у них получилось собрать достаточно быстро. Никто не вышел с ними попрощаться, только Рафаил перед выходом что-то прошептал Самаэлю на ухо, а после, прикусив губу и махнув рукой, ушел. Коня тогда пришлось самим вытаскивать из сарая. Эта старая скотина совершенно не хотела выходить наружу, падая на уже притоптанный снег, как только тот успевал коснуться его копыт. Коня все же удалось вывести и посадить на него Самаэля. Сам Эгон уселся сзади, отряхнув поводья от снега, и спокойно повел его вперед. Маг спереди только сказал, что теперь покинуть деревню они должны совершенно другой дорогой, стараясь не привлекать внимание местных жителей. Но оказавшись у этой самой дороги, Агварес подумал, что лучше бы они проскакали мимо лавки Наора без исподнего, чем добровольно прошлись по этой тропе. Пришлось спуститься с коня и уже вести того самому. Под ногами хрустели сухие ветви, обвалившиеся сверху. Рассматривая это место, гильдиец не видел конца умершим деревьям, покачивающихся от любого дуновения ветра, не говоря уже о горстках снега на них. Становилось все темнее и уже просто не хватало того серого солнца, которое и так не могло пробиться сквозь множество тонких прутов. — Самаэль, если бы ты не был слепым, то никогда не решился бы пройтись по этой тропе. Поверь. — Хоть юноша и не понимал от чего его немного потряхивает, но, кажется теперь, эту тупую скотину он точно мог понять. Конь же сзади него еле плёлся, сразу вставая на дыбы и упираясь копытами в землю от любого шороха. — Тебе страшно, Эгон? — Наверное если бы юноша обернулся, то сразу увидел тонкие губы растянутые в полуулыбке и пару капель крови проступающих через рукава рубашка. Но ему этого не нужно было видеть. Эти руки сами потянулись к нему, от чего Агварес чуть было позорно не вскрикнул. — Хватит меня пугать, что ты делаешь вообще, Самаэль? — Чужие пальцы скользили по плечам до самых мочек ушей, ненадолго останавливаясь у них. — Нет, правда, что ты делаешь, Юан? Это щекотно! — Просто, кое-что вспомнилось из прошлого. Прости. — Ущипнув напоследок Агвареса за ухо, слепец тихо посмеялся его резкому вскрику, а после и ответным щипкам за выступающие ребра. — Зато тебе уже не так страшно, правда ведь. — Ага, только до сих пор такое ощущение будто по затылку пробежала стая мелких мышей. Фу, ради Игура, скажи мне зачем ты вообще это сделал! — Скривив лицо, гильдиец стал предаваться не самым теплым воспоминаниям о своей прошлой жизни. — Эгон, хочешь я расскажу тебе одну историю, про которую я сам узнал от своего Учителя. —Как обычно Самаэль хоть и задал вопрос, но вовсе не ждал на него ответа. — Я вспомнил о ней после твоей считалочки у распутья, но все не находил момента, чтобы рассказать. — А, ты про ту, где поется о человеке, что умер от укуса змеи? Я... я по-моему сам ее выдумал... правда, я не совсем в этом уверен. Но раз я никогда ее не слышал, то наверное и вправду сам выдумал... Наверное. — Агварес не знал и не помнил ни одного момента, где бы ему напевали эту короткую песню. Но в то же время он был не уверен и в том, что ее не никогда не слышал. Странное сомнение всегда зарождалось в его груди насчет нее. — Ха-ха, такое часто бывает. Может тебе пели ее в далеком детстве? Я же был уже в сознательном возрасте, чтобы запомнить ту историю, рассказанную мне Учителем. — Ненадолго отвлекаясь на ерзания в седле, мужчина ухмыляясь сам себе, продолжил: — Когда-то у моего еще живого Учителя был брат. Он имел большую семью, прекрасную жену и множество детей. Их род цвел в своей же славе, но в один день их всех убили. Император решил, что они являются угрозой для государства, а потому посчитал нужным убрать. Перерезали всех, но остался он один. Как так получилось — мой Учитель не знал, но после этого его брат ушел далеко в южные земли и принялся за работу пастуха. Никому не было интересно его прошлое, ему лишь платили за хорошую работу паршивой выпивкой вплоть до того дня, пока не нашли умершим на камне у дороги. — Звучит как-то странно, не слишком правдоподобно. — Правда, мой Учитель был еще тем лжецом или, как он любил говорить, великим сказителем с не менее великим и длинным языком. Ведь об этом тоже в последствии стали говорить в барах поздними вечерами. — Наверное, твой учитель и вправду слишком много мог напридумать, ведь звучит это нелепо. Кто вообще убивает целый клан просто потому что захотелось?! — Дернув коня на себя, Агварес настолько сильно увлекся разговором, что попросту перестал замечать происходящее вокруг себя. Даже пугливого коня успокаивали все это время похлопывания Самаэля. — Зря ты так думаешь. Может быть это и вправду звучит нелепо, но, поверь, раньше убийство неугодных людей у Императора считалось развлечением. Даже сама история его смерти полна нелепостей и жестокости. Вот только расскажу я тебе об этом, наверное, чуть позже. Ладонь Самаэля резко потянулась к глазам Эгона и, закрыв их, юноша наконец-то услышал те шорохи, что преследовали их всю дорогу. Теперь это были неясные крики людей, их топот и звон оружия. Гильдиец хотел развернуться, ударить коня и самому пуститься в бег, но только и смог, что ощутить влажные дорожки крови, стекающих из под рукавов Самаэля в его широко открытый рот. — Просто подожди, подожди немного. Обещаю, это скоро закончится. — Голос Самаэля как всегда был тих, но даже в этот момент, он прекрасно его слышал. Как же это чувство было знакомо. Отдавало той самой теплотой, прямо как от снега. Немного болезненной.

*

— Если Шажу его наконец-то съест, то в этом году больше не будет бедствий. Он снизошел для нас как божье благословение. Это точно боги нас помиловали подобным даром. — Точно, точно, точно! Столько голосов вокруг. И воняет мертвечиной. Ужасно. Мысли так путались в друг друге. Лились словно ручьями, перемешиваясь и расходясь, Эгон даже не поспевал за их скоростью, а болящая голова не давала даже надежды разобраться в происходящем. Он мог понять только то, что лежит на холодном полу и совершенно не ощущает своего тела, только пара мест пульсировали от боли. Глаза особенно. Пытаясь восстановить события, что произошли за последние несколько часов, гильдиец даже не заметил, как его взор стал постепенно проясняться. Тут и вправду много, что лилось рекой, не только его мысли. Вот например, кровь со ступеней. Видимо на них кто-то сидел. Не позавидуешь ему. Поднимая голову все выше и выше, Эгон видел десятки людей, но не помнил никого из них. Узнал лишь того, кто сидел на вершине ступеней и пускал свою кровь. — Самаэль! — Крик вышел рваным, мерзким и более похожим на кряхтение старика, а не на вопль испуганного человека. Никто не обратил на это внимание, а он все продолжал кричать и кричать, пытаясь дозваться до слепца. Теперь, в странном свете от свечей он выглядел куда бледнее чем обычно. А еще на нем была другая одежда, что открывала его плечи с выступающими ключицами, но прятала окровавленные запястья. Пятна на длинных рукавах проступали через воздушную и прилипшую к коже ткань. В этом шуме были слышны не только чужие вопли. В его ушах отдавались звонким эхом удары капель крови и звон серебряных украшений, которыми было покрыто все тело Самаэля. Прямо сейчас он выглядел как неживой, словно кукла из белого фарфора. Такими обычно балуют своих детей аристократы в Элдоме. Эти безделушки всегда украшены драгоценными камнями, прямо как Самаэль сейчас. Кажется, что если его сейчас коснешься, то он весь зазвенит и рассыпется на мелкие кусочки, даже громкий смех для него может стать последним. Но ни надрывающий свое горло Эгон, ни люди вокруг этого не понимали, а сам слепец безмятежно возвышался над ними, пуская из запястья серебряным кинжалом все больше и больше крови. Его бледные одежды вовсе не теряли от этого свой цвет, наоборот, казалось, что именно по этой причине они становились все более белоснежными, в отличии от наливающихся алым широко раскрытых глаз Агвареса. Даже полностью очнувшись и придя в себя, он все равно не мог пошевелиться, продолжая все также неловко дергаться на полу. Никто не придавал этому особенного значения. Слишком незначительными были его попытки освободиться. Агварес не знал, сколько он уже так кричит, не знал, когда это началось и когда это кончится. Мутный взгляд Самаэля все также был уставлен в пустоту, будто чего-то ожидая, а юноша думал, что скоро у него не останется слёз от собственного бессилия. Только сейчас Эгон наконец-то осознал, что все его тело было перевязано крепкими веревками, а сам он чуть ли не купался в крови. — Шажу, просим тебя, дай нам урожай на этот год. Позволь же наконец нашим деревьям зацвести, а животным жить и размножаться! Дай же всем нам счастья взамен на этого больного! — Откуда это было сказано неясно, но голос этого старика до жути напоминал его собственный. На некоторое время казалось, что все наконец-то закончилось. Все затихли, и даже Юан наконец-то перестал водить металлом по своим запястьям. Но все это продолжилось ровно до того момента, пока слепец не решил сам встать и спуститься. В эту минуту произошло то, от чего у Эгона все сжалось и перевернулось в один миг. Это было намного страшнее чем то, что делал со своим телом Самаэль до этого. Слепец шел медленно и также медленно отрывал от себя куски. Это даже не было похоже на кожу. Это было целое мясо с его мышцами и сухожилиями, местами было отчетливо видно вены. Все это, он выставлял вперед, будто показывая кому-то, и вскоре этот кто-то наконец-то решил сам себя показать. Хоть взгляд Эгона и застилали одни слезы, но он прекрасно видел, как этот жирдяй не мог уместиться за резным столом. Он выглядел так, словно уже сжирал всего Самаэля лишь одними глазами. Наверное, они были такими же красными как и у юноши от непрекращающихся слез. Совсем скоро слепец подошел к нему и, звеня бесчисленными украшениями, стал отдавать те самые куски мяса. Отрывал и отдавал, со слабой улыбкой наблюдая, как те исчезают в чужой пасти. Это продолжалось вечность, Эгон следил за ним, не моргая, позволяя прозрачным слезам литься, не смахивая те своими рыжими ресницами. — Самаэль... — Позвав его в последний раз, он надеялся, что тот повернется и улыбнется ему также, но вместо растянутых тонких губ юноша увидел, только одну все такую же бледную ладонь, прижавшуюся к потным щекам каннибала. — … и умерла в нем наконец-то вся людская суета. На последних словах, Самаэль почти рассмеялся, а у местного божества закатились глаза. Его руки стали метаться повсюду, он не знал за что ему схватиться. По телу виднелись бугры, идущие от самого горла к животу. В тот момент Эгон наконец-то осознал все происходящее, но от этого мерзостных ощущений не убавилось. Но смотря на слепца, гильдиец все-таки понимал сердцем, что тот не умрет. Юан же в тот момент тихо посмеивался и, положив руки на подбородок, наблюдал за тем, как его частицы разрывают Шажу изнутри. Божеством этот человек не был. Он были лишь простым богатым человеком, чей знатный род старался тщательно скрывать любовь своего наследника к человеческому мясу, пока тот не поглотил их самих. Об этом Самаэль узнал от Рафаила, когда одним вечером лекарь предложил ему выпить.