Преданный

И вправду. Он слышал… слышал то самое пение, тихое, почти не различимое — Эгон слышал его. Оно было таким нереальным, призрачным, казалось, будто это происходит не с ним. Прорываясь сквозь сон, юноша разрывал удерживающие его путы, стараясь проснуться, чтобы убедиться — все ли это с ним происходит? Было тяжело. Еле продрав глаза, Агварес понял одно — он лежит между чужих и скрещенных коленей. Очень теплых, и рука, которая его гладила тоже будто пылала огнем. Сквозь мутные очертания юноша еле осознал, какие узоры выводит на его лице чужая ладонь. Если бы не давно запомнившиеся шрамы на ней, то гильдиец бы не узнал эти руки и в страхе переломал бы их. Настолько юноша ничего не мог различить после пробуждения. — Самаэль? Это ты… ты жив? — Ухватившись за руку, Эгон боялся ее отпустить. Парень чувствовал легкий ритм единственной оставшейся вены на ладони, ощущал ее теплоту и немного приевшиеся мозоли, но все равно никак не мог поверить в происходящее. Будто это было не с ним. Агварес до сих пор верил в то, что они уже давно мертвы. — Конечно, а кто бы это мог быть кроме меня. Ты долго не просыпался, я начал беспокоится. — Явно не больше чем ты, старый дурень. — Резко вскочив с невероятно удобных коленей, юноша успел даже на минуту пожалеть об этом, но все равно не собирался прерывать резко пробудившуюся в нем злость. — Ты! Ты, чертов самоубийца, что и за какое место тебя дернуло пустить себя на мясо, сраный идиот! Агварес был в ярости. Он тянул Самаэля за волосы, бил по макушке, но не сильно, лишь показательно, хотя врезать до хруста костей ему хотелось куда больше. Слепец сносил все удары стойко, даже привычно не посмеивался, только хранил на губах всю ту же болезненную улыбку. Почему-то Эгону вспомнилась прошедшая ночь, где он бесстыдно льнул к умирающему Юану всем телом… и не только телом. Лицо сразу бросило в жар, который яркими, красными лепестками отпечатывался на щеках и расползался на ушах и шее. — Дурень. Ты самый настоящий твердолобый болван, ты хоть понимаешь насколько это было страшно. — Все удары были прекращены, а краска с лица сползла также быстро как и появилась, стоило только вспомнить возвышающегося над ним Самаэля с хлестающей кровью из запястий. — Прости, но другого выбора не было. Пришлось пожертвовать малым, чтобы больше никто не страдал в той деревне, а больные не боялись выйти на улицу. — Слепец чувствовал, как перед ним безвольно опускается тело. Не задумываясь, Юан принял его в свои объятия, начиная выводить в запутавшихся кудрявых волосах неясные, но успокаивающие юношу узоры. — Прости, что тебе пришлось столько перенести одному. — Самаэль, ты истукан или просто притворяешься? — Вытерев сопли со слезами, которые так неожиданно хлынули из всех щелей, об ритуальные тряпки мужчины, Эгон и вправду не мог понять, почему тот был одновременно настолько глупым и мудрым. Или он только притворялся, что мог думать? — Что за бред ты несешь. Мне было страшно за тебя. О какой ноше ты тут ноешь. Ты, чтоб черт тебя побрал, перестал дышать прямо у меня на руках, пока я нес тебя до этой разбитой хижины… Эгон резко остановился в своих словах и кое о чем вспомнил. Поводив руками из стороны в сторону, юноша ощупал свое лицо, пальцы рук и ног, провел ладонью по всему телу и наконец-то осознал одну простую истину. Вчера он бродил во время снежной вьюги почти раздетым, но на его теле не было даже царапины. Агварес точно помнил, что отморозил себе добрую часть конечностей, его ладони были разодраны в кровь, а лицо горело от холода. Но сейчас, гильдиец ничего из этого не ощущал и не видел, но зато точно видел, как маг старательно кутался в тонкие тряпки, стараясь скрыть большую часть оголенного тела. — Самаэль, или ты сейчас сам снимешь их, или я сорву эти тряпки и пущу на розжиг костра. Ты опять за свое, демоны бы тебя побрали уже в сотый раз, старого придурка! — Не дожидаясь, пока тот стащит с себя одежды, Эгон сам потянул за подол холщовой ткани, оголяя чужой торс. Это выглядело ужасно. Помимо рук, теперь кожи не было почти на всем животе и немного на груди. Гильдиец видел мышцы, сокращающиеся от каждого вздоха и выдоха, видел и проглядывающие кости ребер. Слепец попытался завернуться в плащ, но Эгон оттянул его и продолжил наблюдать и разглядывать. Что он чувствовал в тот момент, юноша сам понять не мог. Только и смог осознать то чувство, что вновь зарождалось где-то в глубине живота, как когда-то давно. — Зачем. Мужчина не собирался отвечать, только виновато улыбнулся, а Агварес и не знал, что делать. Надо было хотя бы обработать открытые раны, хотя бы промыть их, но у них не было даже железной кружки, чтобы растопить снег на огне, который до сих пор горел. Видимо Юан все это время поддерживал пламя, не давая ему угаснуть, но вот сам совсем о себе не заботился. Казалось, что он был настолько твердолоб в своем желании помочь всем и каждому, только потому что видел в этом способ скорейшей смерти. — Я тебе даже сказать ничего не могу. Эгон и не желал больше говорить. Только опустился на колени, чтобы поднять плащ, лежащий за спиной слепца, и завернуть того в него, укладывая обратно на самодельную циновку. Самаэль хотел было возмутиться, но гильдиец лишь шикнул на это, призывая мага заткнуться. Отсюда они не смогут уйти, хотя бы до того момента, пока не потеплеет и раны слепца не заживут, поэтому стоило выйти осмотреться, где они вообще и есть ли что-нибудь в округе. Да и ветер стих, а Агварес нуждался в том, чтобы побыть одному и остыть после разговора с Юаном. — Я выйду осмотрюсь. — Эти слова дались ему слишком тяжело. Из носа до сих пор лились сопли, а в горле стоял ком от злости и грусти. Он, определенно, нуждался в том, чтобы выйти проветриться. В этот раз уже Самаэль ничего не мог ему сказать, лишь мутным взглядом проводил до двери, пока та протяжно не скрипнула и тяжелые шаги не скрылись в снегу. Он снова остался один на один с частицами, что успели уже изучить всю хижину и теперь медленно подтаскивали к костру весь найденный мусор, поддерживая в языках пламени бурный разговор. Делать ему больше нечего было. Маг не мог встать и последовать за Эгоном, хотя бы потому что штаны держались на нем только из-за постоянной поддержки, да и штанами это было сложно назвать. Поэтому Юан снова лег на бок и стал вслушиваться в тихое потрескивание костра. Выйдя на улицу, Агварес первым делом увидел сосны. Множество сосен. Все их верхушки устремились в небо, будто смыкаясь над рыжей макушкой. Они были невероятно высокими, гильдийцу приходилось задирать голову, чтобы хоть немного увидеть их ветви, с которых на него сыпался снег. Но было тут кое-что еще привлекшее внимание парня. Оглядевшись, он понял, что попал вместе с Самаэлем в заброшенную деревню. Она не отличалась своими размерами, имела в себе около пяти-шести домов, не считая тот, в котором они сейчас остановились. Хижины находились в ужасном состоянии, их гниющие доски замело снегом так, что пока Эгон пытался пробраться хоть к одной из них, ему пришлось изрядно попотеть, пробираясь сквозь сугробы, которые были ему чуть ли не по алый нос. Юноша не надеялся найти в них какие-нибудь крупы или одежды, он лишь желал оторвать доски от пола и принести еще немного мусора в их временное жилище для розжига костра. Но только откопав дверь из-под завалов и ввалившись внутрь, Агварес вспомнил Игура во всех пяти его ипостасях, ведь прямо у стены лежала куча сложенных дров, давно покрывшихся паутиной и пылью вековой давности, а еще все они лежали на соломе так, что влажными были только нижние слои дров. Подойдя к ним, Эгон постарался найти и топор, ведь было разумно, что хозяева могли его здесь оставить, убегая в спешке. Тот и правда нашелся неожиданно быстро, вернее, только ржавое лезвие от него. Но в хозяйстве все пригодится, поэтому юноша быстро засунул тот за пазуху, даже не подозревая, что будет с ним делать. Его мысли теперь были заняты другим: почему же эта деревня выглядела такой спешно покинутой? Даже если бы на местных жителей кто-то напал, они бы все равно вернулись когда-нибудь в родные дома, чтобы забрать дорогие им вещи. Но попинывая глиняные статуэтки, валявшиеся на полу, пока перекладывал дрова на собственные руки, Эгон ясно понимал, что здесь осталось чересчур много вещей. Хоть этот вопрос еще долго крутился в кудрявой голове юноши, он все равно не стал думать над ним серьезно. Все равно до конца зимы они не смогут далеко отсюда уйти, а запах живых деревень ветер не доносил до него, лишь хлестал по ярко-алым щекам и носу. Им оставалось лишь ждать и надеяться на то, что их опять никто не захочет ни съесть, ни убить. Только грабить можно — все равно теперь он и Самаэль обычные нищие, не имевшие ни гроша в кармане, а из еды была только недоеденная палочка сушеных кореньев слепца. — Видимо, нам все же придется сдохнуть здесь. — Эгон просто не верил в то, что они выживут. Это было для него также кристально ясно, как и куски тонкого льда покрывавшие неглубокие пресные озера.