Преданный

Видимо, все же для гильдийца не было все так кристально ясно, как для Самаэля, сидевшего у костра и потрошившего уже второго крупного зайца. Казалось бы, всегда это именно слепец выглядел так будто готов был умереть в любой момент, а Агварес, наоборот, чуть ли не олицетворял бушующую молодость и жизнь. Но в который раз парень уже ошибался на счет Юана, ведь пока он сам пускал слезы на улице и надеялся на быструю смерть, маг успел поймать двух зайцев, разделать мясо и даже пожарить несколько кусочков на паре длинных серебристых шпильках, которые запутались в его волосах еще с самого начала побега. Стало настолько стыдно, что теперь щеки горели не только от холода. Он даже не мог найти в себе силы на то, чтобы просто подойти к Самаэлю и положить кучу дров рядом с костром, лишь бросил на пол, чуть не отбив себе ноги, и вновь убежал на улицу. Гильдиец совершенно не понимал своих чувств. В нем кричала злость, боролись друг с другом стыдливость и страх, а где-то на задворках разума выла апатия. Парень так желал от них всех скрыться, но ничего не получалось, все его мысли будто становились с каждой секундой все громче и громче, разрывая голову изнутри. Он не слышал, как хрустит снег под ногами, не чувствовал конечности, которые совсем недавно излечил Юан. — Эгон, ты куда? Вернись, прошу. — Самаэль тоже выбежал за ним, правда, пройти так далеко не смог, не знал попросту куда наступить босыми ногами. Скользя уже который раз взглядом по очертаниям его щиколоток, гильдиец не мог себя сдержать в очередном неразборчивом вихре захлестнувших его чувств. Только и смог, что подбежать и уткнуться лицом в чужую грудь и разрыдаться словно наивный ребенок. Самаэль был бы отличным старшим братом или отцом, хотя своей мягкостью и нежными прикосновениями к волосам на макушке больше напоминал заботливую мать. Даже немного походил на искренне любящую жену, которая души не чаяла в своем сопливом муже. Как же ему было стыдно и одновременно хорошо вот так вот стоять, обнимаясь с костлявым Юаном и ощущая на голове ладони, что еще не полностью обросли мышцами. Но все-таки стоило зайти. Как бы сильно магу не было на себя плевать, у Агвареса все же еще росла к нему больная привязанность, напоминавшая любовь. Вот и теперь, придя в себя и сидя прижавшись боком к Самаэлю, юноша старался понять, что же все-таки произошло несколько минут назад. Гильдиец был в такой абстракции, даже не замечал, как слепец подкладывает ему в рот небольшие кусочки мяса, а сам спокойно покусывал ту самую палку сушеных кореньев. — Самаэль, я не знаю, насколько мы здесь застряли. Скорее всего до начала весны мы точно здесь пробудем. Как нам выжить — я тоже не знаю, но постараюсь сделать для этого все, что только смогу, но прошу тебя — перестань выходить на улицу, пока я не достану для тебя хоть что-то похожее на одежду или обувь! Ты же только посмотри на себя… Да демон меня подери, прости, я не в том смысле! … Просто, правда, ты еще даже не полностью восстановился и к тому же отказываешься нормально есть. — Эгон отодвинулся, когда Самаэль в очередной раз протянул ему на шпильке небольшой кусочек жареного мяса. — Да хватит заталкивать его мне в рот, лучше в себя затолкай! — Ох, Эгон, мне больше по душе что-то не животного происхождения, да и зачем тебе так сильно переживать обо мне. Какое-то время я бродил в лесах, в городах, да и просто по миру один. Для меня это не ново, все также обыденно и старо. Для Агвареса всегда было загадкой прошлое Самаэля. Он иногда лежал бессонными ночами, вглядываясь в безмятежное лицо, зарывшееся в одеяле, и думал о том, как же тот раньше вообще жил. Откуда он знает Рафаила, откуда такая сила, откуда такое рвение всем помочь, и почему Юан слеп. Ему всегда хотелось узнать, как такой человек связан с Императорским дворцом, с самим Императором, как раньше проходили его дни там, при дворе. И сейчас, когда он увидел эту тонкую нить, за которую можно было ухватиться и выведать хоть что-то из этого, юноша не собирался ее так просто отпускать, он собирался, в точности наоборот, вцепиться в нее зубами и держать до последнего. — Самаэль, я же говорил, что когда-нибудь выведаю из тебя хоть каплю твоего прошлого, но теперь, когда у нас с тобой впереди столько свободного времени я хочу… правда, хочу, чтобы ты мне хотя самую малость приоткрыл его… Пожалуйста. Слепец на какое-то время задумался, наблюдая за ним, Агварес видел как снова в болезненной улыбке изогнулись его шрамы вместе с уголками глаз, а без того пустующий взгляд и вовсе потерялся где-то в стене, напоминая непроглядную, сереющую вьюгу, через которую ему пришлось тащиться с полумертвым телом на спине. Но вскоре мужчина вновь начал меняться в лице и, закинув тот самый кусочек жареного мяса себе в рот, улегся на бок, задумчиво пережевывая. А после улыбнулся вновь так, как только улыбался Эгону, потопив незаметные шрамы в ямочках у губ. — Знаешь, на моей памяти только одно существо так рьяно пыталось узнать о моем прошлом. Ну раз так, то ложись рядом, считай это будет небольшой историей, чтобы тебе лучше спалось. И Эгон неловко, но осторожно лег рядом, будто боясь спугнуть весь настрой Самаэля своими движениям, и стал внимательно слушать и наблюдать за не меняющимся в лице слепцом. Тот лежал и накручивал длинные локоны на руку, обдумывая с чего бы начать рассказ о столь долгой жизни. — Так, чтобы ты хотел именно от меня услышать? — То, в чем ты мне точно не солжешь. — Он не знал, почему так резко выразился, будто его язык вращался самостоятельно, не подчиняясь мыслям хозяина. — Ох, Эгон, я с самого начала не хотел тебе лгать, но я сам не знаю с чего бы мне стоило начать, ведь даже не догадываюсь, что ты хочешь узнать. — Я хочу знать о тебе все, я не знаю почему… просто это желание идет изнутри меня… Меня… мое нутро будто тянет к тебе веревками. — Его снова накрыли все те жгучие эмоции, и не совсем понимая, Эгон наклонился над слепцом, накрыв и сжав в ладони его руки, он жаждал телом и разумом стать к нему ближе, но его пугало абсолютно все. Пугало то, что Самаэль отвернется от него, пугало и его одержимость, а еще пугала беспорядочность и путаность в мыслях. Он ничего не мог осознать и понять самостоятельно, поэтому неосознанно жался к Самаэлю, лежащему так рядом, так близко. Его спутанные волосы одеялом укрывали их обоих, и местами Агварес их оттягивал на себя, но слепец не выражал никакого недовольства, наоборот, всего лишь улыбался. — Ну раз так, то пожалуй начну со своих лет проведенных в детстве при Императорском дворе, когда я еще только обучался основам. Это было достаточно давно, даже вспоминая сейчас, понимаю какой я старик. Тогда я не умел контролировать свой дар, да и он не казался никому чем-то особенным, поэтому при дворе я был серой мышью. Мои волосы тогда были немного темнее, Учитель всегда говорил, что мне не хватает лишь ушей и тонкого хвоста. Учитель был прав, тогда он только наблюдал за мной. Если бы я сам не попросился в ученики, то он бы никогда меня не взял к себе под крыло… А так… я был самым обычным закрытым ребенком. Из-за сильных даров многие дети немного посмеивались надо мной, делая различные шалости. Тут Самаэль засмеялся. Тихо и немного низко, местами проскакивала хрипотца от усталости. Все это время он все-также продолжал накручивать свой длинный локон на палец, а юноша, последовав его примеру, взял один подобный, что лежал на его руке, и теперь точно также теребил в своих пальцах, создавая маленькие пучки и сразу же их распутывая. Он не мог поверить тому, что дар Юана никто не признал. Ведь слепец мог залечивать раны, переломы не только себе, но и другим — это, правда, заканчивалось ужасными последствиями, но все же. А еще, возможно, маг бы смог создавать из своей кожи оружие, но это уже звучало как какой-то бред. Как бы ему подчинились частицы, если они даже сейчас его не слушают и вместо того, чтобы послушно залечивать раны, ползли под рубашку Эгона в надежде согреться. — Да… помню, что однажды, после урока верховой езды, они испортили мою сменную одежду, изрезав ее, а после подложили вместе с ней откровенный наряд одной из придворных наложниц. Сказали, что я здесь только по этой причине… А после отрезали мне волосы и прицепили на моего коня. Тогда ему постригли гриву из-за того, что он извалялся в репехах и выглядел, откровенно говоря, не очень… Дети — что с них взять, любят творить шалости. Эгон слушал. Тихо и молча, не думая перебивать, хоть внутренне и кипел от злости. Он только и смел думать, что это и есть самое настоящее проявление жестокости, а зная Самаэля, парень догадывался, что все их выходки были куда более страшными. Слепец любил преуменьшать свои страдания, а Агварес не понимал зачем. Ему даже местами казалось, что если мага прилюдно изобьют, он только и скажет, что его лишь немного похлопали по макушке, да еще и потом прибавит, что это только по его вине. Но как бы гильдиец не кипел внутренне от злости, юноша только и мог, что вымещать ее на несчастном локоне белых волос, боясь спугнуть дальнейший рассказ о прошлом мужчины рядом. — Таких выходок было много, я конечно был самую малость ими расстроен, но это все же никак мне не вредило. Правда, один раз они все же переступили черту… Тогда эти дети избили меня настолько, что повредили мне один глаз и я не мог им видеть… когда все закончилось, мальчики заперли меня в этом сарае. Он находился почти на окраине города, упрятанный в лесах, и как бы я не старался кричать никто не слышал… Мой Родитель спохватился только по прошествии трех дней. Да, я согласен — они поступили немного неразумно и самую малость жестоко, но Родитель наказал их. Наказанием стала публичная казнь каждого, а их головы он развесил под моим окном, одну оставив у меня в комнате. Эгон не знал, что сказать. Он прекрасно видел как подрагивает спина, отвернувшегося мужчины, прекрасно слышал как дрожит его голос, и когда юноша приподнялся и наклонился к лицу Самаэля увидел, как небольшими дорожками растекается по чужому лицу гной из глазниц. Откровенно говоря, Агварес не знал, что делать. Но парень подорвался с нагретого места и выбежал на улицу. Что было в мыслях гильдийца, Юан понять не мог. Но вот в его голову стало быстро закрадываться ложное понимание того, что его вновь оставили. Хотя слепец ясно понимал, что заслуживает этого, он все равно не смог сдержать усилившийся поток слез вместе с гноем. Кажется, даже понемногу стала проступать кровь, но это уже не играло абсолютно никакой роли. Но как и Эгон, сделавший ложный вывод о многом, так и Самаэль успел ошибиться в юноше, когда услышал приближающиеся тяжелые шаги. Гильдиец нес в своих руках медный таз, что покрылся ржавчиной лишь с внешней стороны и был найден в одном из полуразрушенных домов. Агварес выбежал набрать снега и растопить его, чтобы протереть лицо и глазницы слепца. Он забыл, что те нуждаются в ежедневном уходе, если не ежечасном. Поставив рядом с огнем этот таз, Эгон боялся произнести хоть слово, молча наблюдая за тем, как Самаэль пытается спрятать лицо в гнойных подтеках в руках. Не прошло и получаса, как снег уже полностью растаял, хоть вода и была достаточно холодной, но почему-то юноша думал, что это пойдет только на пользу магу. Агварес не знал слов поддержки. У Генриха, его старого друга, это всегда хорошо выходило, нужные слова в трудные минуты будто сами лились, дарую необходимую поддержку. А вот у гильдийца… получалось это, откровенно говоря, ужасно. Поэтому он подумал, что ему лучше сейчас закрыть рот и попытаться помочь хоть так. Он боялся сболтнуть лишнего и тем самым только довести слепца до точки невозврата. Оторвав небольшой кусок ткани от плаща, которым укрывался Самаэль, он принялся вымачивать его в воде. Пусть и никаких лекарственных растворов рядом не было, но все же это могло немного сгладить положение и усмирить боль. Осторожно обхватив одной рукой острый подбородок, другой он попытался убрать костлявые пальцы с лица. Юан никак не сопротивлялся, но поднимать лицо не желал. Поэтому пришлось слегка надавить вверх, а после осторожно и еле касаясь начать водить тканью по гноящимся глазницам. Он немного надавливал, заставляя гной вытечь из под век. Казалось, что это приносит боль, но Самаэль наконец-то улыбнулся. Улыбнулся не теми маленькими шрамами в уголках, а именно губами. Наверное, это была одна из тех самых настоящих его улыбок, которые можно было пересчитать по пальцам рук. Чужая ладонь в это время будто бы обвилась вокруг его правого предплечья, немного направляя неуверенные движения и самую малость сдавливая, когда стоило надавить сильнее. По щекам уже перестали течь слезы, только гной понемногу вытекал от его движений. — Я сейчас выгляжу просто отвратно. Я даже сначала подумал, что ты сбежал от меня, когда увидел подобный ужас. — Не говори ерунды.