Искусство саморазрушения

Смена места работы приносит свои плоды. Прошёл всего месяц, а Хёнджин уже смог переехать в новую квартиру, поближе к центру. Слегка обжиться, купить домой постельное белье, себе пару футболок, краску для волос. Всё такую же ярко-красную, но, судя по отзывам, более качественную. Ещё чуть-чуть, и он совсем забудет о существовании общественного транспорта, перемещаясь только на такси. Жизнь потихоньку налаживается. Парень при всём этом, буквально тащится от должности: танцует в своё удовольствие, получает волны одобрения и внимания от гостей, коллег, просто кайфует. Давно такого не было, чтобы никто не ограничивал его наслаждения. Бесчисленное количество половых партнёров за вечер, каждому из которых, Хёнджин обещает обязательно перезвонить. Без остатка выпитый лимит на алкоголь; он тратит все положенные на одну рабочую смену пять коктейлей, никогда себе не отказывая. Иногда Хван в перерывах, если перепадёт, сладко затягивается подаренной гостем самокруткой. Ничего такого, обычная травка: выкурить и скинуть со спины тяжёлый груз самокопания. Забыться. Так проще смириться с мерзкими похотливыми взглядами из толпы, которые не то что раздевают, они сжирают вместе с одеждой и костями. Хван думает про себя, что если он вдруг решит спуститься к ним с парапета в самый разгар выступления, его ждёт та же участь, что и небезызвестного Жана-Батиста Гренуя. Парня просто изничтожат, не оставив даже пары цветных колец. Вот она, ироничная двойственность: Хёнджин получает удовлетворение от такого желанного внимания, напополам с отвращением к людям и самому себе. Ему, с одной стороны, льстит быть центром обожания богатых незнакомцев, заводить одним случайным взглядом, вбудораживать движениями тёмное, пошлое нутро. С другой стороны, парень в такие моменты чувствует себя телом. Мясной оболочкой, без какого-либо внутреннего наполнения. И смешно, и страшно. Оказывается, человеку, чтобы деградировать до животного, достаточно безнаказанности. Все они, стоящие у основания парапета и съедающие его глазами, ещё с утра — белые воротнички, вершители чьих-то судеб. Хёнджина тошнит от таких контрастов. И сегодня он, осуждающий их за лицемерие, готовится отрабатывать очередную смену. Натягивает сверкающий пайетчатый костюм, серебристый, как дискошар. Укладывает гелем волосы, подводит глаза. Влить в себя первый коктейль, выкурить сигаретку — и можно открывать вечер. Отключить мозг, раствориться в ярких вспышках света и музыке, откинуть лишние философские размышления. Ему не за них платят.

***

Феликс решает остаться в собственной баррикаде и не лезть не в своё дело. Он видит, как Хёнджин тонет в этом болоте. Сам же лично из раза в раз смешивает ему алкоголь. Видит в глазах где-то за пьяной поволокой протест и неприятие положения, подростковый бунт, что танцор заталкивает глубоко внутрь. Феликс уверен, что Хвана предупреждали с самого начала на собеседовании: Минхо не настолько зверь, как кажется на первый взгляд, он старается заботиться о своих работниках. Как минимум потому, что от них зависит его прибыль. Хёнджина становится почти что жаль. Ли решает потратить время своего обеда просто на то, чтобы подышать свежим воздухом, абстрагироваться от окружающих. Есть всё равно не хочется. Он хлопает Сынмина по плечу — по выходным они обычно работают в паре — и скрывается за дверью служебного помещения. Натягивает ветровку поверх униформы, совсем не заботясь о том, что она помнётся, и вываливается наружу из чёрного хода вместе с клубами тёплого воздуха. На улице по-ночному морозно. Ветер забирается даже под заправленную в брюки рубашку прямо в душу. Остужает понапрасну разгорячённое сердце. Кто бы что не думал (тот же Хван), но Феликс всегда был эмпатичным. К посторонним или близким — без разницы. А к Хёнджину, с которым их связывает совместное прошлое, тем более. Бармен дрожащими (от холода ли?) руками достаёт из пачки сигарету. Свежий воздух — это, конечно, полезно, но привести себя в порядок необходимо чем-то более крепким. Втягивает жёсткий, тяжёлый дым, полностью заполняя лёгкие. И выдыхает уже вместе с накопившимися эмоциями: слёзы, солёные и едкие, ненужные ему от слова совсем, катятся мокрыми дорожками по щекам. Парень не должен так переживать. Какое ему дело, куда Хван сбегает с гостями посреди вечера? Почему его зрачки настолько искусственно большие, что заполняют почти всю радужку? Феликсу должно быть плевать. Но вместо того, чтобы вытереть с лица сырость, выдохнуть и положить на ситуацию большой и толстый, он достаёт вторую сигарету. Сейчас парень посопливит, помёрзнет да вернётся на своё привычное место стабильный и свежий. И никаких истерик. Когда вторая сигарета выкурена наполовину, открывается дверь чёрного хода. Хёнджин, тот самый, вспотевший и усталый выходит на улицу прямо так — в костюме. Его явно не заботит собственное здоровье. Парень в полной тишине достаёт помятую самокрутку, зажимает её между губ. Феликс без промедления, почти на автомате, подносит горящую зажигалку. Подкуривает. Настолько это было привычно. Хван также молчит, смотрит заинтересованно глаза-в-глаза и лишь кивает в знак благодарности. Кажется, будто никто не собирается нарушать затянувшееся безмолвие. Бармен уже собирается уйти, туша оплавленный фильтр о перила, как хвановым голосом слышится хрипло: — Хочешь? — и слегка салютует рукой, в которой тлеет косяк. Феликс не отвечает, тянется к своей пачке за очередной сигаретой. Уже за третьей подряд. Такими темпами он и до сорока не доживёт. Теперь дым ощущается спасением. Приятной полупрозрачной завесой, за которой можно скрыть не только неловкую тишину, но и воспалённые слезами глаза. Не наруку Феликсу, чтобы кто-то его таким видел. Особенно кто-то определённый. Бармен смотрит перед собой расфокусированно, всеми силами пытаясь игнорировать присутствие другого человека. Зачем он вообще остался? Мог же уйти сразу. И Хёнджин этот появился совершенно невовремя, словно специально решил сорвать все планы на спасительную истерику. Эмоции все ещё требуют адекватной проработки, желательно с психологом, а не просто выплёскивания их наружу через плач. Возможно, Ли и правда стоит обратиться за профессиональной помощью, но точно не в ближайшее время. Сейчас у него есть бар, сигаретный дым и алкоголь — они пока уверенно держат его в стабильности. К вспышкам агрессии и так некстати влажным глазам парень уже привык, остальное — по мере поступления. За долгие минуты размышлений, Ли не нарушает молчания. Вопросов в голове — гигантский снежный ком, увеличивающийся с каждой секундой. Ему хочется узнать, спросить про чувства Хвана, про работу, про прошлое. Им определённо есть, что обсудить. Но Феликс так и не издаёт ни звука. Это по-прежнему не его дело. — Ты специально меня игнорируешь? — Звучит со смешком. Танцор успевает выбросить фильтр в ближайшую урну и опереться спиной о железную дверь. — Я сначала думал, что мне кажется. Мало ли, не расслышал, не обратил внимания. — Хёнджин полностью поворачивается в сторону Ли, вглядываясь в детали лица. — Но мы здесь вдвоём, в полной тишине, а ты всё также не отвечаешь. Что-то не так? Феликс чует, что влип. Зря остался, позволил пробить щель в каменной стене. Его стратегия безразличия рушится маленькими песчинками каждый раз, когда Хван обращает своё внимание. — Я просто не особо разговорчивый, — слева слышится ещё один смешок, уже более чёткий, а бармен хочет дать себе пощёчину за такую глупую отмазку. Враньё да и только. — Как скажешь, конфетка. — Прекрати. — Что? — Хёнджин вовсю веселится, подстёгиваемый собственной удачей: он смог разговорить этого странного блондина. Пусть они и перекинулись всего парой бестолковых фраз, но парень чувствует, что это только начало. — Прекрати меня так звать. Это, как минимум, невежливо, — и Феликс бросает полный неприязни взгляд, также обращаясь к собеседнику всем телом. Раз безразличие не помогает — нападай. "Игнорируй или бей" — его личный девиз. — А как максимум? — А как максимум, мы не в тех отношениях, чтобы ты придумывал мне какие-либо отвратительные прозвища. Хёнджин разражается сиплым, усталым смехом. Раз на него идут с кулаками, самое время выкручивать обаяние на максимум. В баталиях он не силён. План: строить бессмысленные диалоги, просто чтобы получить взамен толику настоящих чувств. Не оборонительный кирпич воздвигнутых стен, хладнокровие и незаинтересованность, а яркие вспышки чужих эмоций. Пусть это раздражение, агрессия, зато Хван видит ответ в карих глазах собеседника. Ощущает кожей наэлектризованный воздух между ними. Парня одолевает почти детский восторг: вот он: живой, пылающий человек, стоит среди декораций этого бара один, сохраняет внутри себя искреннее тепло. Танцор на секунду теряется в воспоминаниях. Словно во взболтанном снежном шаре он видит обрывки своего прошлого. Дикое чувство дежавю на губах. — Настолько отвратительное? — Ты словно клеишься, — Феликс мысленно проводит параллели с посетителями бара: те тоже любят придумывать ему сладкие прозвища. Морщится, вспоминая каждого гостя, что открыто намекал на быстрый, ничего не обязывающий перепих. Вот что на самом деле отвратительно. Тянется рукой к замёрзшей металлической ручке, — Если это шутка, то ты явно плох. Завязывай с юмором, — и перед тем как зайти в помещение, кидает на плечи танцора свою собственную ветровку. Пусть стена треснет ещё сильнее, он всё равно возведёт новую.