Искусство саморазрушения

Стёртый тональный крем возвращается обратно на щёки, Феликс — в бар. Время обеда закончится через пару жалких минут, поэтому он успевает лишь влить в себя стакан прохладной воды с лимоном. Желудок, Ли уверен, позже скрутит от голода, но есть по-прежнему никто не собирается. Настроение совсем не располагает наполнять себя чем-то, кроме жидкости. Зато после жалкого подобия разговора с Хваном на душе становится странно легко, словно камень лишних переживаний переложили на чужие плечи. Если Хёнджин может свободно флиртовать и шутить шуточки, значит не так всё плохо. Переживёт. В любом случае, Феликс больше не станет совать в это свой нос. Ему, вроде как, со своими проблемами надо разобраться, а не тянуть руку помощи каждому первому, играя в спасателя. Понятное дело, что волноваться никто не просил, но такие вещи, к сожалению, случаются непреднамеренно. Просто чувствуешь боль другого человека, как свою собственную и хочется помочь от неё избавиться. Возможно себе в ущерб, с огромным последствиями для психики. Феликс решает, что это был последний раз. Он удостоверился, что Хёнджин не собирается в ближайшее время топиться в озере, словно бедная Лиза, успокоил своё сердце и любопытство. На этом, пожалуй, хватит. Парень и так не вывозит. Занимает всё свободное время работой, окружающим шумом, боясь остаться с самим собой наедине. Иначе захлебнётся осознанием собственной убогости. Он может давать непрошенные советы, разбирать чужие психотравмы, может стать для кого-то опорой и поддержкой, но не себе. Как там говорится? Тренеры не играют? Бармен поправляет уже мятую сорочку — за подобный внешний вид ему и штраф влепить могут, — неспешно выходит в зал. Видит Сынмина: ещё не самая запара, но тому уже тяжело обслуживать такое количество гостей в одиночку. Ли встаёт на своё привычное место — между раковиной и пивными башнями. Времени влиться в рабочую атмосферу у него нет: заказы засыпают сразу с головой. Придётся работать обеими руками одновременно. На столе появляется пара роксов: Ли решает сначала разделаться с самым простым — двойной виски. В стаканы одновременно опускает по кусочку льда в форме цилиндра, в них же льёт, с двух бутылок разом, янтарную, терпкую на запах и вкус жидкость — виски M&H Classic. Чистая эстетика. Следом — череда банальных сладких коктейлей: Тиффани Блю, Пина Колада, Хиросима. Он повторяет заученный до мелочей порядок движений от напитка к напитку, не задумываясь ни на секунду. Руки работают настолько автоматически, что бармен успевает параллельно переговариваться с посетителями. Подмигивает девушке в блестящем комбинезоне, кивает подошедшему к стойке Минхо, перекидывается половинкой лимона с Сынмином. Чувствует ритм. Запара не заканчивается и к половине третьего утра. Феликс ощущает каждую ноющую мышцу тела и гудящую голову. По выходным всегда так: во всех уголках бара кипит жизнь, буквально бьёт ключом, заставляя персонал выкладываться на полную. Парню нравится именно так, вне зависимости от нагрузки. Он чувствует себя частью этой заводной, искусственно весёлой толпы. Проникается её счастьем, очевидно синтетическим, ляжащим у каждого под языком. И у Хёнджина, Ли почти не сомневается, оно точно такое же. Хван, что сегодня занимает все мысли Феликса, материализуется перед ним спустя больше получаса. На удивление, не такой хмельной и развязный, каким обычно бывает под конец смены. Бармен ради собственного развлечения в голове пытается угадать, за каким коктейлем танцор пришёл в этот раз. Снова попросит что-то на свой вкус? Если да, Ли точно знает, чем его удивить. — Феликс! — Хёнджин тянется через стойку, чтобы точно быть услышанным. Бармен синхронно подаётся навстречу, — Во сколько ты заканчиваешь? Танцор отстраняется, падая на стул, даёт парню время подумать. Видит на лице, почему-то уже без веснушек, секундное замешательство. Феликс, хмурый и негодующий переводит взгляд с красных, обрамляющих лицо прядей на стену с часами: семнадцать минут пятого утра. — В пять. — Он возвращается обратно к рассматриванию тёмных бровей и пухлых губ собеседника, которые тут же растягиваются в улыбку. — Что-то случилось? — Нет. Просто хочу проводить тебя до дома, — не спрашивает, утверждает. — Я заканчиваю также, не уходи без меня. Пожалуйста. — И смотрит, кажется, с надеждой, снова чётко в глаза. Почти тонет в чужой радужке. У Хёнджина в животе колет чем-то приятным и знакомым, как будто им двоим жизненно необходимо вот так подолгу вглядываться друг в друга. Вот так правильно. Он отгоняет впившееся в мозг чувство узнаваемости: разум почти кричит, что подобное уже было. И тепло, растекающееся внутри, и искра в тёмной радужке напротив, и глаза-в-глаза. Феликс отмирает первым: смаргивает пелену, неловко кивает и отворачивается к стеллажу с бутылками. Безжалостно рвёт образовавшуюся между ними хрупкую паутинку взаимопонимания. Запрещает себе поддаваться прошлым чувствам, наступая дважды на старые грабли. Второй раз будет больнее. Обратно поворачивается он уже с ликёром в руках и полным безразличием в лице — успел залатать бреши. Для Ли эта невинная прогулка до дома в компании Хёнджина — идеальная возможность расставить все точки. Объяснить свою незаинтересованность и попросить не контактировать. Совсем. Обходить друг друга стороной, словно оба — прокажённые. Меньше столкновений — меньше проблем. План, по внутренним меркам Феликса, тянет на твёрдую три с плюсом. Он кивает ещё раз, подтверждая своё решение: — Я понял. Хорошо, — давит из себя дружелюбие. Танцор, что готовился оперировать аргументами в пользу совместной прогулки, слегка тормозит. Резкая перемена в чужом настроении настораживает, подвох чувствуется инстинктивно даже кожей: он покрывается мурашками. С одной стороны, ему неслыханно повезло не быть посланным за своё предложение и даже получить согласие, но с другой всё идёт подозрительно хорошо. У Хёнджина так не бывает. Развитая интуиция красной бегущей строкой сигналит о предстоящем провале и неоправданных ожиданиях, но парень, ослепленный представленными возможностями — словно выкуренный косяк подействовал только сейчас — дублирует феликсов кивок и отходит от бара, смешиваясь с толпой. Оставшиеся сорок минут Ли не соображает совсем: словно в полудрёме принимает заказы, что-то смешивает в шейкере, с кем-то говорит. Мысли заняты только одним. Он либо крепко пожалеет после этой нелепой, по-детски неловкой прогулки, либо сорвёт куш. Бармен бесконечно надеется на удачу и понимание Хёнджина: сейчас они проветрятся, немного поговорят и разойдутся, будто в море корабли, как четыре с половиной года назад. Только в этот раз с концами. Если фортуна-юмористка решила ради развлечения свести их снова в этом проклятом баре, значит Феликс из кожи вон вылезет, чтобы этого не случилось. Станет негласным вершителем их судеб.

***

К мысли о том, что ему интересен Феликс, Хёнджин пришёл совсем недавно. Рефлексировал после очередной тяжелой смены, выкуривая последнюю сигарету из пачки. Пропускал через себя дым и все сколькие, недвусмысленные комплименты от гостей, распределяя по шкале от "достаточно невинно" до "за такое нужно сажать в тюрьму". Парень раньше никогда не отличался впечатлительностью, но почему-то сказанные из раза в раз омерзительные эпитеты застревают внутри, оставляя жжёные пятна на душе. Такие, как ранки от сигареты на запястье. Хван, может быть, и в этот раз бы потушил окурок о себя вместо пепельницы, но по договору не положено. В баре он нужен с идеально гладкой, чистой кожей. С безупречно выглядящей, совершенной оболочкой. А Феликс.. Он просто другой. Странный, неприветливый совсем отчего-то только с Хёнджином. Танцору за весь месяц работы никто так и не объяснил причину неприязни и полного безразличия в его сторону. Словно выиграл в лотерею феликсова игнора. Сорвал джекпот. Он спрашивал у коллег, всегда ли бармен ведёт себя так с новичками, на что те хором отвечали отрицанием. Мол, обычно Феликс, если не в запару, добрый и приветливый. Поможет адаптироваться, влиться в коллектив. Так было и с молчаливым Сынмином: Ли сам с ним познакомился, помогая расслабиться в первый рабочий день. Теперь парни, поначалу такие непохожие, общаются ближе всех в коллективе. Хван на эти рассказы лишь озадаченно кивал, осознавая свою исключительность. Она льстила также сильно, как и реакции толпы на его танцы, но подобно им же, доставляла дискомфорт почти на физическом уровне. Такому поведению определённо имеется объяснение, и Хёнджин рад бы услышать его из уст самого Феликса, однако может довольствоваться только молчанием. Последней каплей становится случайная стычка на улице, когда бармен сначала плюется в лицо колкими фразами, а после укрывает Хвана своей ветровкой. Подобную двойственность Хёнджин не понимает от слова совсем и решает лично выпытать от парня ответы. Он ставит на кон всё, что имеет: если придётся следующую неделю замазывать тональником синяки, размером чётко с феликсов кулак, танцор готов и на это. Хотя по договору запрещено. Когда Хван подходит к бару, он не надеется ни на что. Мысленно готовится принимать пощечины и отказы, жертвуя своей репутацией среди гостей. Приятной неожиданностью становится не только согласие Феликса, но также искра, промелькнувшая в чужом взгляде. А Хёнджин только радуется возможностям, давит внутри подозрения. Жалеть он будет потом, когда все его планы и выстроенные диалоги рухнут куском арматуры и придавят к земле. Тогда он будет переосмысливать и сокрушаться, будет искать места несостыковок и анализировать их. Сейчас не время. Сейчас он полностью отдаётся сцене, впервые за долгое время на почти трезвую голову. Возможность провести время с Ли дурманит похлеще алкоголя и травки. Хёнджину нравится Феликс. Нравится его мальчишеское лицо, пушистые волосы, ловкие руки, с выступающими венами. Такая беспричинная на первый взгляд заинтересованность, как пишут в своих графоманских статьях диванные психологи-эксперты, вызвана именно этим безразличием. И Хёнджин ведётся. Простейшая, как дважды два манипуляция, которую каждый первый казанова применяет ежедневно. Детская игра "холодно-горячо", только в качестве приза не кулёк конфет, а человеческие чувства. Пусть статьи и кажутся псевдопсихологичными, Хван подписывается почти под каждым словом. Внутри себя кивает, соглашаясь, проводит параллели с собственной жизнью: было ли избегание? А переменчивое чужое настроение? Танцор усмехается и мысленно отвечает: "Да, было". Хоть Хёнджин и старается выразить свою заинтересованность, как может, Феликс по-прежнему искусно закрывает на это глаза. Симпатия уже больше месяца остаётся безответной, будто невидимой, неспособной преодолеть каменные тяжёлые стены, что бармен выстроил между ними. Хван что только не делает для привлечения чужого внимания. Пьёт коктейли, приготовленные только Феликсом, позволяет смешивать напитки на свой вкус, всегда садится на привычный обоим барный стул, один и тот же, крайний справа, ровно напротив рабочего места Ли. Тот в каждую их совместную смену, молчаливый и непреступный, полностью увлечён коктейлями, гостями, да всем, чем угодно, но не Хёнджином. Разодетый в идеально отглаженную сорочку, с уложенными волосами. Он приковывает взглядов не меньше, чем Хван на парапете. Приковывает взгляд самого Хвана, ничего не давая взамен.

***

Встречаются они уже возле входа в бар, под большой неоновой вывеской. Не ровно в пять, конечно, но через двадцать семь минут после — оба понимают, что нужно сначала адекватно закрыть смену. Хёнджин замечает Феликса чуть издалека, не подходит, страшась спугнуть момент: тот стоит, оперевшись спиной о стену здания, точно также, как сам Хван парой часов назад, и курит. Ещё чуть-чуть, и растворится в воздухе вместе с сизой горячей сигаретной завесой. Зрелище настолько завораживающее, что Хёнджин, не брось он творчество парой лет ранее, точно нарисовал бы. Постарался бы передать всю усталость, что бармен отпускает в небо через дым вместе с частичками собственной души. — Привет..? — Танцор, чтобы не напугать, сначала подаёт голос, а только потом подходит, пряча холодные пальцы в карманы джинс, — Долго ждал? — Привет, не особо, — Феликс отлипает от здания, туша носком кроссовка брошенный на асфальт окурок. Он оглядывает Хёнджина сверху вниз, совершенно не стесняясь: тот выглядит посвежевшим. Волосы уже не свисают влажными прядями на лицо, капли пота не стекают по вискам, даже веки больше не пестрят обилием блёсток и теней, только гладкая, сияющая чистотой кожа, с аккуратным чернильным пятнышком слева. Ли неосознанно мыслями возвращается в то время, когда прикасался к этой самой родинке губами, невесомо и бережно, словно боялся её стереть. Он насильно выдергивает себя из пелены воспоминаний и переводит взгляд с чужого лица. — Пойдём? — Да, конечно, — Хёнджин прочищает горло неловким коротким кашлем, — Веди.