Искусство саморазрушения

— Со Чанбин? Здравствуйте. Он улыбается довольно, выкручивает весь шарм на максимум. Вечер обещает быть приятным. — Здравствуйте Минхо, — Чанбин выглядит слегка смущенным, и Ли обольщается, приписывая это на свой счёт. — Я уже заказал нам шампанское, если вы не против, Моэт Шандон. — У вас хороший вкус. И в одежде тоже. Выглядите стильно, — он позволяет себе маленькую шалость и подмигивает, глядя чётко в глаза, — можем ли мы перейти на «ты»? Напротив раздаётся сначала учтивое, взволнованное покашливание, а только потом ответ: — Да, конечно, — уже спокойнее, — хочешь заказать что-то ещё? — и Со аккуратно придвигает к Минхо второе меню. Ну что за прекрасное воспитание. Ли слегка кивает, по-прежнему растягивая губы в улыбке, теперь почти в хищной; они оба знают, чем всё закончится. Наедаться не было ни смысла, ни желания, поэтому он ищет глазами среди списка блюд что полегче. Минхо неслышно хмыкает, поднимая взгляд на Чанбина поверх страниц меню: тот, копируя самого Ли, также вчитывается в папку и выглядит почти спокойным, если не заострять внимания на детали. Лишь адамово яблоко часто-часто смещается вниз при сглатывании. И это снова льстит. Минхо возвращается обратно к чтению названий блюд и цепляется за одно из них с интересом. Ролл «Филадельфия». Идеально, как не посмотри: с шампанским хорошо сочетается, насколько Ли, не будучи сомелье, может судить, лёгкое и достаточно сытное. Джекпот. Он хочет озвучить свой выбор Чанбину, просто ради того, чтобы хоть с чего-то начать разговор, но чувствует на себе любопытный взгляд и учтиво молчит, позволяя парню себя рассмотреть. Они обмениваются взаимными подглядываниями, хотя оба — взрослые люди, осознающие первоначальный смысл этой встречи. Как школьники, ей богу. Когда Минхо театрально — чтоб уж точно заметили — захлапывает меню и кладёт обратно на стол, Чанбин поднимает на него глаза уже в открытую. — Уже выбрал? Я планирую попробовать здешние роллы, — Ли хочется запить неловкость шампанским, но официанты, судя по всему, не торопятся ему угодить. — Интересно, — Со давится смешком, — я тоже думал про «Калифорнию». Он тихо посмеивается, разряжая обстановку хрипловатыми звуками, и Минхо расслабляется окончательно, жмёт на кнопку вызова персонала. Пока ждут официанта они вскользь обсуждают работу, погоду, каждодневные пробки на улицах, делают друг другу уместные — Ли надеется, что такие — комплименты. Неловко шутят. Бутылка хорошего шампанского прибывает вместе с официантом в ведёрке со льдом, два бокала опускаются рядом. Наконец-то. Минхо переводит взгляд от Чанбина к подошедшему парнишке, чтобы сделать заказ, и натыкается на уставшие, отчего-то грустные глаза. Чёрные, с влажными бликами, как на воде, и безумно знакомые. — Добрый вечер, — чужой голос слегка срывается, — Спасибо за ожидание. Что будете заказывать?

***

Джисон два месяца не появляется в баре. Пустой кошелёк не даёт возможности купить себе стаканчик кофе для банальной бодрости, а уж ходить в дорогие привилегированные заведения — тем более. Стипендия не помогает. Полторы недели после того прекрасного во всех отношениях, по мнению Джисона, утра, учёба не шла совсем. В голове: чужой томный взгляд с тенью ресниц, крепкие мышцы спины и бёдер, руки — произведение искусства; для пределов числовой последовательности места не осталось совсем. Выбросить бы это в утиль целым скопом, переключить фокус на вопросы высшей математики и не рисковать своим положением в университете. Но Хан, хоть и уставший от жизни, окружения, несправедливой судьбы и учёбы, почти впервые идёт на поводу у сердца. Ему интересно. Подобраться поближе, проверить на прочность свои и чужие нервы, ощутить влечение, сблизиться. Никогда ещё посторонние люди не привлекали столько внимания, но сейчас. Сейчас Джисон на клеточном уровне ощущает правильность происходящего. Каждый орган сжимается и тает в предвкушении при виде силуэта изящной фигуры Ли Ноу. И нет, это не пресловутые бабочки в животе, что психологи считают признаком тревоги, это сладкая, словно предсмертная нега, искрящаяся лава, заполняющая собой брюшные пустоты. Она затапливает буквально всё своей тёплотой и спокойствием. Он влюбился. Как мальчик, безоговорочно и честно, на пьяную голову прикипел к прекрасному, почти богоподобному лицу. Пусть общество закидает его камнями толерантности, пусть кличет лукистом, но Хан уверен — это любовь с первого взгляда. Он кидается в неё с головой и привязанным к ногам камнем: так, чтоб наверняка не всплыть. Даже не пытается набрать в лёгкие побольше спасительного кислорода — незачем. Пусть эта единственная попытка довериться другому человеку, дать ему полный карт-бланш закончится либо хорошо, с трепещущими глубокими чувствами, либо невозвратимо плохо. Так, чтобы от мостов остался только пепел. Джисон делает первые шаги навстречу. Аккуратные, насквозь пропитанные его вечной тревожностью, однако на удивление радикальные. Посылает к чертям свой привычный ритм жизни и расписание, собирает из клочков что-то совершенно новое. Учёба, хоть и является главным приоритетом, сдвигается, по-хорошему, на второй план, по факту — летит в тартарары. Хан устраивается на работу. Сначала сломя голову ищет подходящие вакансии, обновляет треклятый Хэд хантер чаще, чем ленту Инстаграма. Его подначивает чувство бьющегося о лампочку мотылька внутри, юношеская робкая влюблённость. Дожили. Парень бродит от собеседования к собеседованию в поисках идеального варианта: такого, чтобы и основные пары в университете цеплять, и иметь хоть какие-то ощутимые деньги. Иначе всё бестолку. И выходит по-итогу бестолку. Все места, куда Хан хотел устроиться, не удовлетворяют его условиями: то выматывающие ночные смены до четырёх утра, то график пять через два, то работодатели неадекватные. Грустно и невкусно. На последнюю вакансию он откликается уже разочарованный и без прежнего бушующего воодушевления — устал. Место оказывается неплохим атмосферным ресторанчиком с пиццей и вином. Красивые тёмные бутылки в стеллажах вдоль стен, сухоцветы на столах и свечи, свечи, свечи. Устроиться сюда только ради видов и уюта, наполняющего каждую вещь. И вот, в середине октября Джисон наконец осел на этой работе. Там словно только его не хватало: они и под учебное расписание подстроились, и стажировку оплатили, а после сдачи меню обещали поднять часовую ставку. Ну звёзды сошлись, ни больше ни меньше. Даже в коллектив Хан влился на удивление быстро: большинство ребят такие же студенты, зарабатывающие себе на жизнь чистым физическим трудом. Одна девушка-официантка, что вызвалась быть его старшей и обучить основам-хитростям здешней жизни, до сих пор называет его своим соулмейтом. Она сразу после собеседования подскочила к нему зазнакомиться, а вместо приветствия выдала, цитата: «Мы с тобой точно раньше были знакомы, дорогуша. Я почувствовала твоё присутствие, ещё до того, как ты перешагнул порог» и шлёпнула его тогда по плечу. Сурово так, по-мужски, как обычно шлёпают пропитанные спиртом отцы-пустышки в приливе родительских чувств. Хан сначала возмущался на такое, брыкался как дикая, не пришпоренная лошадь, а потом просто пустил все на самотёк. Привык. Четверг выдаётся удачным с самого утра. В университете затею Джисона с работой поддержали, желая не пропадать совсем, хоть время от времени появляться на парах и счастливых трудовых будней. На работе, как только он открывает металлическую заднюю дверь, его встречает радостное объявление о зарплате и обеденная запара. Ну ничего, сегодня Хан получит заветные наличные, а уже в субботу отправится прямиком в бар — искать свою богоподобную судьбу. Джисон, пока готовится к началу собственной смены, успевает сделать дел больше, чем за весь прошедший день, Юлий Цезарь, ей-богу. Обменяться токсичными шуточками с коллегами (в особенности с той экстравертной девчонкой), уговорить неподвластные торчащие волосы лечь как надо и обязательно помечать о субботе. И в душе будто совсем не пусто становится, только ноет немного, как свежая царапина, но отдаётся теплом. Заживает. Ближе к вечеру работа ощущается уже не хорошей возможностью развить коммуникацию, а болью в спине, плечах и ступнях. О боже, он обычно никогда столько не ходит пешком как сейчас; пожалейте его колени. Бизнес-ланч меню давно сдано, основное — тоже, остаётся самое банальное — запомнить барную карту и рутинно обслуживать посетителей (читать как «очень много ходить»). Часам к восьми народу почему-то прибавляется, и Хану перепадают два дополнительных столика. За одним — компания пьянчужек, которая, Джисон надеется, оставит ему большие чаевые; за вторым — одинокий коренастый парень. Ухоженный, причёсанный, одетый с иголочки и очевидно кого-то ждущий. Он заказывает только шампанское на двоих и услужливо улыбается. Хан поглядывает на него время от времени, пока бегает с заказами к остальным столам, но ничего, кроме небольшой нервозности не замечает. Видимо, свидание. Джисон конкретно задерживается с алкоголем. Он помогает сначала другому официанту с выносом блюд, потом — непутёвому бармену найти нужную бутылку, а когда с бокалами и шампанским наконец добирается до нужного столика, то обнаруживает рядом с тем одиноким парнем ещё одну крепкую мужскую фигуру. Со спины выглядит слишком знакомо, как будто Хан людей запоминает не по лицам, а по широким лопаткам и покатым плечам. Чем сильнее он приближается с ледовым ведром, шампанским и бокалами наперевес, тем сильнее ослепляет узнавание. Когда подходит к столу вплотную, он боится поднимать глаза. Боится встретить жестокую кровавую правду и ответный знакомый взгляд. Но черты чужого лица узнаются сами собой, будто автоматически: ровный нос с каплей-родинкой на крыле, длинные прямые ресницы, что своей тенью придают взгляду меланхоличности, точёные скулы. В ушах стоит звон бьющегося стекла. Хан тяжело сглатывает. Под кадыком ощущается колючее предательство, что подозрительно смахивает на слёзный ком. Руки непроизвольно дёргаются, и Джисон, возможно, позволил бы всему, что в них находится, упасть и разбиться к чертям, как его собственные ожидания, но он собирает с уголков своих внутренностей последнее хладнокровие. Аккуратно ставит поднос, снимает дрожащими пальцами ведро с шампанским внутри, бокалы, которых, как назло, ровно пара и отступает на шаг. В носу неприятно щиплет, словно парень случайно втянул им воду, дышать становится совсем тяжело. Обида серной кислотой разъедает органы. Шипит внутри, пузырится, давит на горло подступающей влагой. Он сдавливает челюсти до выступающих желвак, пытается причинить себе физическую боль, просто чтобы очнуться, вынырнуть из-под глухой толщи эмоций. Спасение утопающего — ответственность самого утопающего. Почти помогает. Джисон смотрит на прекрасное знакомое лицо, что невозможно спутать с чьим-то другим. И на что он вообще надеялся? Встречается взглядом с раскосыми медовыми глазами и хочет разорвать собственную грудную клетку, когда замечает чужую реакцию. Напротив видется сначала любопытство, буквально долю секунды, а после — удивление вперемешку с сожалением. Возможно, последнее Хану только кажется. Глупая тлеющая надежда. Он, не сводя глаз, пластмассово улыбается, чувствует, как в уголках собирается солёная, абсолютно ненужная вода, что наровит вот-вот выйти из берегов и испортить всё окончательно. Хан рвано втявает носом воздух — ком, что разрастается опухолью внутри всё ещё не даёт нормально дышать — и произносит, царапая горло и чужой слух хрипом: — Добрый вечер. Спасибо за ожидание. Что будете заказывать? — он чувствует, как по левой щеке, оставляя мокрый, липкий след, катится слеза.