Искусство саморазрушения

Феликс успевает накрутить сам себя. Он искал подвоха: ругань, споры, неловкость. Да что угодно, что поможет ему выплеснуть наболевшие чувства. Но ожидания лопаются в голове хрупкими мыльными пузырями, как только парни выходят из тусовочного квартала. Улица перестанет пестрить неоновыми всполохами и оглушающими битами, а Феликса куполом накрывает молчаливое спокойствие. Странно. Бармен чувствует себя на удивление бодрым после бессонной ночи, детских крокодильих слез и стресса. Возможно, так влияет отрезвляющий прохладный ветер, что выдувает из головы лишние мысли. Возможно находиться с Хёнджином рядом не так плохо. Они идут в сторону дома, обдуваемые сентябрьским ветром, кутаются в безразмерные куртки-толстовки и даже не предпринимают попыток поговорить. У Феликса в голове — бытовуха. Закинуть вещи в стирку, перекусить, полить единственный умирающий цветок в горшке, позвонить маме. Нужно перед ней извиниться. Перестать придумывать тысячи глупых отговорок и наконец приехать домой, в родной угол, где он провел самые трепетные годы своей жизни. Хёнджин тоже не издает ни звука. Шагает мерно по левую руку, ближе к дороге, оттесняет Феликса собой от машин. Будто заботится. Он и раньше так делал: тихо, не привлекая лишнего внимания, приходил на помощь. Бескорыстно и честно, отдавая чужой проблеме всего себя. Но почему сейчас? У Ли от воспоминаний сдавливает горло. — Не замёрз? — Хёнджин показательно натягивает собственный капюшон, переводя взгляд на Феликса. Тот молчит. Застывает глазами в чужих зрачках немым вопросом: "Какого чёрта происходит?" Он планировал засыпать Хвана жёсткими безапелляционными аргументами, пресечь на корню зарождающуюся обоюдную (Феликс никогда в этом не признается даже себе) заинтересованность и распрощаться. Желательно ещё на пути к дому. Он прогонял их разговор в голове, репетировал. Подбирал слова, катал по языку заученные фразы, чтобы раз и теперь уже навсегда поставить точку в их отношениях. И всё в трубу. Запал ругаться пропадает сразу, как только в голосе собеседника Ли слышит родные бережливые нотки. Потопленную годами, уже почти незнакомую заботу. Он успел забыть, каково это. Хёнджин хмыкает на привычное чужое молчание, отворачивается обратно к дороге и только сильнее тянет рукава кофты. Мерзляк. — Не знал, что здесь так быстро холодает, — Феликс считывает чужую фразу как попытку продолжить разговор и не выдерживает. Выпускает изо рта клуб пара вместе с несдержанным смешком, растягивая губы в улыбке. Воспоминание белой фотоаппаратной вспышкой застилает глаза: Хёнджин, ещё совсем юный, только-только перешагнувший порог совершеннолетия, греет озябшие, вечно прохладные пальцы в феликсовой ладони внутри кармана его же куртки. Тесно, неудобно, но чертовски правильно. Феликс помнит шершавую кожу подушечек, выпирающие сухожилия и то, как идеально чувствовалась его собственная рука в чужой — более крупной. Ком памяти в горле душит сильнее, с каждой секундой норовит выплеснуться наружу новым потоком слез. Но Ли сглатывает его стоически и, возвращая взгляд к танцору, наконец отвечает: — В этом году обещали раннюю зиму. Не любишь холод? — он прикусывает язык, чтобы не сболтнуть лишнего. Для Хёнджина они не знакомы и никогда не были — это нужно запомнить, зарубить на носу и обвести в голове жирным красным маркером. Никаких «их» никогда не было. — Дело не то чтобы в самом холоде... — Хван неловко ведёт плечом, — просто не люблю мёрзнуть. Я, конечно, горяч, но только внешне. — И хихикает так глупо, по-мальчишески, что образ дьявольского соблазнителя, каким он выглядит обычно на сцене, трескается в глазах Феликса цветными витражными стёклышками. Ли не может не улыбнуться в ответ. — А ты? — продолжает отсмеявшийся Хёнджин, заметно расслабляя плечи под ворохом кофты. — Горяч ли я? — Бармен вскидывает брови в искусственном удивлении. — Хочешь сказать, со стороны не видно? — Он сверкает белыми зубами и подмигивает Хёнджину, слегка забываясь. Тот улыбается в ответ. Феликсу неожиданно хочется остаться в этом моменте подольше. Ветер приятно морозит щёки, выдувая лишние мысли из головы, асфальт шуршит под подошвой кроссовок, а небо разливается желтовато-белесыми пятнами. Начинает светать. Они продолжают молча идти, улыбаются собственным мыслям, и Феликс только спустя время замечает, что до дома остаётся пара жалких кварталов. Парень тушуется. Недовольно моргает и мгновенно стирает улыбку с лица. Отрекается от родного, сладостного чувства спокойствия, что сейчас наполняет его нутро. Он не догоняет совсем, мысленно цепляясь за превратность происходящего. Не должны они вот так свободно, словно по-дружески, идти по улице и смеяться над глупостями. Феликс привычно поджимает губы, хочет даже сложить руки на груди, но останавливает себя. Они взрослые люди, а взрослые люди своё недовольство выражают словами через рот. Его буквально разрывает. От невысказанного в прошлом, что до сих пор кипит внутри ядом, от противоречия собственных реакций и мыслей. Он с такой лёгкостью принял факт, что Хёнджин его не помнит, но ни разу даже не задумался о его правдивости. А вдруг это притворство? Хорошо отыгранный спектакль одного актёра, в котором Ли — наивный зритель без программки. Но танцор ведёт себя настолько расслабленно, будто тех кошмарных событий в прошлом и не было вовсе. Будто Феликс всё выдумал. Хван не выглядит лжецом, но его умение переключаться на выступлениях, превращаясь в другого человека, настораживает. Голова от напряжения орехом колется пополам. Феликс на нервах тянется к карману куртки за сигаретой, но останавливается, прерванный чужим голосом: — Мы с тобой, кажется, уже затрагивали тему игнора, но ничего так и не изменилось. Да, конфетка? — Хёнджин пахабно облизывает нижнюю губу, глядя ровно на Феликса, поправляет свои спутанные капюшоном волосы. А парень в ответ лишь хмурится, зацикливаясь больше на обращении, чем на смысле фразы и всё-таки ныряет рукой в карман — пусто. К поджатым губам добавляются изломанные брови. — А ещё мы говорили про отвратительные обращения, — Ли с вызовом смотрит в ответ, и психует от отсутствия такого необходимого сейчас дыма, — но ничего так и не изменилось, — передразнивает, по-детски ломая произношение. Ёрничает. Вот и обсудили всё через рот. Как взрослые. Танцор меняется в лице: брови гнутся в удивлении, соблазнительный прищур превращается в широко распахнутые глаза. Словно на недоумка смотрит — с улыбкой и сочувствием. А после рассыпается смехом. Таким же измотанным как и ранее, чистым. А потрескавшийся образ обольстителя из бара рассыпается перед Феликсом в пыль. Он собирает её с губ кончиком языка и телом расслабляется. Душа продолжает биться о внутренности от диссонанса. Феликсу хочется взять Хвана за воротник его кофты, выплюнуть в лицо всё то, что копилось в голове годами, разрыдаться обиженным мальчиком на его плече да сорвать голос в оскорблениях. Спровоцировать на драку, просто чтобы выпустить пар. Кулаки чешутся в предвкушении только от мысли съездить по чужому идеальному лицу. Феликсу также хочется раствориться здесь и сейчас. В этой прохладной улице, в чужом искрящемся смехе. Хочется отвечать на глупый флирт Хвана, шутить про его замерзший, покрасневший кончик носа, про треклятую безразмерную кофту. Хочется изменить самому себе из прошлого, что испуганным, обиженным ребёнком прятался внутри одной из четырёх тёмных камер собственного сердца и продолжать притворяться, будто они правда незнакомцы. Но внутренний маленький Феликс, наивный мир которого сожгли и рассеяли по ветру сизым прахом чуть больше четырёх лет назад, протестует. Бармен снова ругается на отсутствие сигареты, в этот раз – вслух. Последние три он разом скурил на перерыве, не задумываясь о последствиях. А теперь те самые последствия в виде зияющей пустоты кармана, тыкают его в собственное невезение. Парню всего лишь нужно привести себя в чувство отрезвляющим табаком. Подумать, разложить все по полочкам внутри своей и чужой головы. Они должны поговорить сегодня. Хёнджин, как сторонний наблюдатель и дьявол во плоти, забавляется с чужих грозных метаний, перекручивая в кармане собственную почти полную пачку. Ловит чужой басовитый голос, бурчащий что-то про несправедливость и сукиных детей, почти-что девчонкой хихикает с происходящего, но молчит. Ждёт. Издевается, по правде говоря, снова впитывая чужие эмоции. Раздражение, усталость и тревога, что проявляется слегка подрагивающими тонкими пальцами — всё это бармен транслирует бессознательно, а танцор собирается присвоить себе. Ветер норовит скинуть с головы капюшон, отморозить руки, но Хёнджин вопреки неприятным ощущениям, молча достаёт и протягивает мятую коробку: — Чувствую, тебе сейчас не помешает, — он растягивает губы в улыбке, дабы не выдать свои истинные мотивы. Пальцы щиплет утренним холодом, но парень всё также тянет сигареты в сторону Феликса, стараясь не замечать полный недовольства взгляд из-под чужой светлой чёлки. Пересечёшься — и насмерть. Бармен ещё с пару секунд пепелит взглядом алые пряди, словно они смогут объяснить ему смысл происходящего, и выдыхает: — Спасибо, — почти на грани слышимости, но танцор всё-равно ловит приятный шёпот. Ловит и впитывает. Феликс вытягивает из предложенной пачки одну Чампан Брауни, совсем не удивляясь. Крепкие и сладкие на послевкусии, сигареты ненамеренно возвращали его домой, в то время, где рассыпающаяся искрами в животе юность, где трава зеленее, а воздух чище. Туда, где тепло. В то время, когда пачка, потрёпанная и полупустая обязательно таилась у него на дне сумки, купленная специально для Хёнджина. Парень хлопает себя по карманам, зажимая заветное курево меж губ, и нащупывает зажигалку. Снова смотрит на алые спутанные ветром волосы, следом на руки, намекая на помощь. У Хёнджина пальцы сводит от холода и чужого взгляда. Их бы убрать подальше в ворох куртки, но вопреки здравому смыслу, он тянет ладони к Феликсу, перекрывая ветер. Интимно настолько, что у обоих сжимает лёгкие. Бармен сглатывает. Вот они, насилованные жизнью, обиженные друг на друга и на весь мир в целом, далёкие, стоят непозволительно близко, случайно касаются пальцами, пытаясь прикурить чёртову сигарету. И расплываются в зрачках. Понимание приходит не сразу, а спустя пару долгих секунд. Феликс машинально подаётся назад, затягиваясь, и крошится кашлем — не рассчитал. Хёнджин просто чувствует себя идиотом. Они стоят посреди улицы, неловко приходят в себя, после случившегося. Будто не сигарету поджигали, а мастурбировали прилюдно. Смешно и стыдно. До дома — пару жалких дворов. Повернуть за угол, пройти вдоль и в собственном окне можно будет рассмотреть одинокий зеленый куст. Непорядок. Они проходят мимо старой детской площадки, увядающей от ржавчины и вандалов последние несколько лет, а бармен считывает это место, как знак судьбы: — Давай присядем, — тормозит так резко, на выдохе, будто сам от себя не ожидал. Хёнджин же останавливается контрастно плавно, словно готовился. Временным пристанищем становится жалкая карусель. Скрипит и хранит в своих полых трубах воспоминания о детских тёплых ладошках. Слегка кренится от веса. Сердце стынет камнем на пару ударов, когда Феликс делает последнюю затяжку. Тянуть больше некуда: — Зачем ты здесь?