Нарколепсия

Комната. Мебель теплых тонов: диван с тремя аккуратно составленными вряд подушками, торшер, шифоньер в углу, над диваном картина. На картине натюрморт с подсолнухами. На против дивана большое окно, дверь на балкон. Шторы на 5 сантиметров не достают до пола. День. Блондинка Юля (24) сидит на диване, сложив ногу на ногу. В одной руке сигарета, другой – сжимает стеклянную пепельницу. На ней жёлтая блуза с коротким рукавом и бордово-красная юбка чуть ниже колена. Девушка курит. Мужчина Дмитрий (25) стоит к ней спиной, обе руки держит в карманах широких болотисто-зелёных штанин. На нём серая рубашка и зелёный джемпер. ЮЛЯ (сбрасывает пепел с сигареты, постукивая по краю пепельницы) Давно? ДМИТРИЙ (вздрагивая) Что? ЮЛЯ Ты давно знаешь, что она… ? ДМИТРИЙ (опускает голову, безуспешно старается говорить мягко) Тебе разве не пора идти? ЮЛЯ (тушит сигарету, морщится) Да, разумеется. Она встаёт, вешает на правое плечо сумочку, преувеличенно громко стучит каблуками. Дойдя до двери, останавливается. ЮЛЯ Она и мой друг… была другом. Она выходит, захлопнув за собой дверь. Дмитрий поводит плечами. Затем сел за стол. На столе стопка чистых листов и печатная машинка. Он вставил лист, поставил пальцы на клавиши и замер на минуту-две. Отодвинул машинку к стене с неприятным звуком скольжения резиновых прокладок о лакированную поверхность. Взял другой лист и ручку и начал что-то записывать. Мы не видим сам текст, только резкие, почти судорожные движения руки. Через три минуты из соседней комнаты раздался телефонный звонок. Дмитрий вздрогнул, выпрямился, помедлил немного, отложил ручку. Медленно встал из-за стола, придвинул стул и вышел из комнаты. Мы не следуем за ним. Он поднял трубку.       ДМИТРИЙ Алло (пауза) Не думал, что ты позвонишь. (раздраженно) Ты прекрасно знаешь почему. (пауза) Не надо, перестань, не сейчас Да, я буду дома… я… я всегда… я тебя жду. Он вернулся в комнату. Подошел к столу, взял лист, перечитал написанное, аккуратно свернул. Растерянно огляделся по сторонам. Вернул листок на стол. Дмитрий идет в другой конец комнаты, за поле нашего зрения. Пустая комната. Сквозняк колышет край листка.

***

Проснулась. Еще темно. Шорох в углу. Я попыталась встать, но тело не слушалось. Чувствую ноющую боль в ногах, но не могу пошевелиться, не могу поднять голову. Паника. Темный угол. Движение. От напряжения болят глаза. Вот, вижу. Там кто-то сидит за столом. Фигура. Перелистывает страницы. «Кто тут?». Но слабость такая, что не могу разжать губ. Я начинаю задыхаться. Возле человека мой кот. Он обтирается об его ногу. Что происходит? Все погружается во мрак. Проснулась. Утро. Всё тело ноет, как после долгой прогулке по жаре. Я вся потная. Мне приснился кошмар. Но это было как взаправду. Кот спит на стуле. «Хэндрикс, кыс-кыс». Он поднял голову и спрыгнул. Смотрит на меня. Голос охрипший, боль в горле. Я забыла закрыть форточку. Ночью, наверное, было холодно. Тогда почему я вспотела? Весь рабочий день я хлебала энергетик за энергетиком, пока пульс не подскочил до 126 ударов в минуту. Лера украдкой выглядывала из-за монитора компьютера не реже, чем три раза за час (примерно за час до обеда с специально начала считать). Рыжий локон, голубой глаз, розовая щечка. Она выглядела как человек, которому неймется что-то рассказать. Скорее всего ерунду. Во время обеда я специально выбрала столик на одно место. Похож на обрубленную школьную парту с прожженным кругом в правом дальнем углу. Отсюда было видно всю столовую. Квадратная комната. Пластиковые, деревянные столы, прямоугольные, круглые, что-то вроде барной стойки без стульев у окна, холодильник с оторванными ручками. Притащили старую мебель из подвала заброшенной школы, расставили салфетницы из Фикс-прайза (почти все пустые), развесили фото-натюрморты с фруктами в рамках — вот тебе и столовая. На моем прошлом рабочем месте даже отдельного помещения не выделили. Все для людей. Есть мне не особо хотелось. Было как-то тревожно. Холодный свет и белый кафель, как процедурный кабинет. Процедура утоления голода. Поэтому я стала наблюдать. Тетеньки и дяденьки подвое, по трое. Взрослые, морщинистопотертые, кривогубые, почти старики, затонированные остатками молодости. Валерия – одна у «барной стойки». Видимо, друзей, а точнее, коллег-приятелей у нее не было. Не удивительно. Взять бумажный стаканчик с кофе в левую руку, а телефон в правую, подойти и заговорить. Ничего сложного. Далее бессмысленная, невероятно скучная беседа. Улыбаешься, добродушно посмеиваешься, она – похихикивает. Сегодня на ней черные брюки и розовый тонкий кардиган. Ткань натянута на пышной груди, повторяет формы ее жировых складочек на боках. Эта женщина-зефир получила бы удовольствие от такой беседы. А женщина в мятой белой рубашке, прикрытой чуть менее мятым пиджаком, женщина, которая сегодня ночью пережила отвратительнейший сонный паралич за всю свою жизнь – совершенно точно нет. Такие разговорчики и в лучшие времена вызывали у меня неприятное гудение в голове похлеще чем «Улисс». Сижу на кушетке дома с книгой Дж.Джойса в руках, подпираю том коленями. Строчка за строчкой, вижу текст, отдельные слова, но поверх слов образы. Воспоминания? Или воображение. Запах, но нее ее волос. Но тоже знакомый. Ниже. Теплое очень теплое. Я это глотаю, слышу вздох. Слова. Снова и снова. Мизинцы и безымянные пальцы рук затекли. Боль, и я выхожу из оцепенения. Что это было? Это было здесь. Голос в голове, как будто не мой, но без характеристик, отвечает: «Ты помнишь? Я тоже помню.» Это было здесь, в этой комнате, тоже летом. Скорее всего я уснула и мне приснился яркий сон, который я запомнила обрывочно.

***

Час дня. Воскресенье. Звонок в дверь. Запахнувшись в халат, бегу к двери. На пороге хозяйка квартиры. -Здравствуй, извини, что без предупреждения. Ходила, гуляла, думаю – дай зайду… -Эээ.. да, ничего, заходите, конечно Напряжение в плечах и шее. Это из-за бардака в комнате -не убрана постель. Даже дышится тяжело. Зачем она пришла? -Тоже любишь ромашковый чай? – морщинистая улыбка, улыбчивые морщины -Нет… - принюхалась. Да, пахнет ромашками. Не замечала. Это от нее или нет? -А, ну да, ну да – она как-то засуетилась – я забыла. Это он их любит -Извините, а кто любит? -Как? Ты еще не поняла? Ой, ничего что на ты? Я помотала головой. Бабуля улыбнулась, и стала внимательно рассматривать свои руки. -Так, кто любит ромашковый чай? чего я не поняла? -Да ты не слушай старую! Я такого иногда наговорю! Но тут ты… рано еще видимо, рано. Соседи не мешают? -Н-нет -вот и славно. Я давно тут не живу. Лет так… хм… пять десяток. Да, давно, давно. Деньги понадобились – стала сдавать. Ну пойду я, наверное. А кот у тебя славный. Мой помер уже лет так семь назад. – старушка поднялась и вперевалочку пошла к входной двери, - ты не провожай, чего ты! Тебе еще подумать надо. Да. И это, как его. Прислушаться. Слышать надо. И смотреть – это вот конечно оно просто. А вот прислушаться… Хорошо? Она рассеянно глядела на меня из темени коридора. -Хорошо -вот и славно. Дверь захлопнулась. У старушки явно что-то не так с головой. Надеюсь, у нее есть родня или друзья, которые смогут о ней позаботиться в случае чего… Сколько ей лет? Семьдесят? Под восемьдесят? У нас была такая соседка. Очаровательная, несла всякую околесицу, пела песенки. Я маленькой с ней у подъезда на лавочке болтала, букетики ей дарила. Долго потом думала, что все старые люди такие. Так вот, старушка эта, баба Валя, как-то резко перестала выходить из дома. Моя мать вызвалась за ней ухаживать. Ходила в магазин, готовила. У бабы Вали был сын – алкаш, а внукам она до лампочки. Тогда мне было лет шесть, майские праздники - мы всей семьей уехали к родственникам. Вернулись – а баба Валя утром в день нашего отъезда выпрыгнула в окно – мы с ней на час разминулись. Пятый этаж – старушка – асфальт. И эта Елена… Елена Юрьевна. К чему прислушиваться? А ромашковым чаем все еще пахнет и на кухне, и в комнате, особенно у самого входа, где стоит стол. Во второй комнате запаха нет. Только сейчас заметила, что почти никогда не захожу во вторую комнату. Дверь всегда закрываю. Двухстворчатая, из цельного дерева, судя по весу, беленая в несколько слоев, похожа на дверцы чулана в сталинке моего дяди. Неприятно. Но запах ромашкового чая? Может, это я с ума схожу? Может, она меня заразила сумасшествием? Folie a deux… Но нам для такого нужно жить вместе продолжительное время и ни с кем не общаться. Я ни с кем не общаюсь. Осталось найти сумасшедшего. Зефирная женщина? С ней никто не водится -на то должны быть причины. Сон не шел. Окно отрыто нараспашку несколько часов, ромашковый чай еще не выветрился. В голове каша. Котенок спит на стуле. Прямоугольное пятно света от проезжающей под окнами машины плавно скользит по стене против часовой стрелки. В детстве я их боялась. Точнее, боялась увидеть в них что-то плохое. Пятно доползло до ножного края кровати, дальше к углу, по другой стене, исчезает, но в последнюю секунду наползает на что-то. На рукав. Я вскрикнула шепотом. Спряталась под одеяло. Мой детский кошмар наяву. Тихо. Это был рукав рубашки, а в рукаве была рука. Даже если бы на стене был крючок для одежды, про который я забыла, пустой рукав выглядел бы по-другому. Одеяло не плотно закрывает ноги. Меня схватят? Кто? Боюсь пошевелиться. Над яремной вырезкой пульсирует. Жарко. Что она говорила? Прислушиваться? Это я так дышу или это то, что у стены? А что у стены. Стало так душно. Звон ушах. Я ничего не ела с утра. Это плохо. Звон приближается. Открываю глаза – все еще под одеялом, но положение тела изменилось. Напряжения нет. Слабость. Опять сонный паралич. Шорох рядом. Слева, у самого уха. «Задохнешься так». Кто-то аккуратно поднимает край одеяла. Мое вспотевшее лицо окунается в прохладный воздух. Тьма. Ничего не вижу или не хочу. Не хочу! Чьи-то руки (руки в рукавах рубашки, ромашковые руки) нежно поправляют одеяло. Так делал мой отец.