Герман и плафон

«— Что опять? — спросил отец. Сосед, державший Германа за ворот кофты, даже немного ослабил хватку от удивления, прежде чем спросить: — Опять? — Неделю назад лифт сломался, — скучающе пояснил Герман. — Не сам. Отец недовольно нахмурился, хватка снова усилилась, а сосед, уверенный теперь в своей правоте, начал: — Представляешь, Петрович, иду себе по лестнице, смотрю — орлы эти плафон скручивают! Залезли, орут на весь подъезд и крутят! Че делать хотели — кто их разберет, но явно же не мыть, сам понимаешь. Тем более, раз про лифт ты тоже знаешь… — Знаю, — кивнул папа. И добавил, пристально глядя на Германа: — Значит, мало я тебя. Герман едва сдержался, чтобы не пожать плечами. С одной стороны, какая разница, как себя вести, если папа уже пыхтит, как мультяшный паровоз? А с другой, раз уж порка в любом случае неизбежна, зачем еще усугублять? — Чего молчишь? — взревел папа. — Мало я тебя в прошлый раз? Расскажи давай Кондратий Кузьмичу, как я тебя за лифт. — Нормально, — буркнул Герман. — Сотню ремнем выдал… — А в этот раз и шнуром добавлю, — пообещал папа. — Раз до тебя не доходит. — Ну пап! — испугался Герман. Споткнулся об абсолютно непроницаемый взгляд, поджал губы и жалобно, с неподдельным ужасом попросил: — Не надо… — Ну, дальше вы, пожалуй, сами, — неуверенно пролепетал сосед, отпуская Германа и разворачиваясь к двери. — Куда это? — удивился папа. — Так я же говорил, что шел, — отозвался сосед. — Дела, Петрович. Да и не думаю, что вам свидетели нужны… — Доносчику первый кнут. Ну, или первый провод. Он усмехнулся, будто сказал что-то и в правду очень смешное. Герман потупился. Сосед заметно напрягся. — Да брось, Петрович, это ж уже давно забытые традиции! — залепетал он. — А не ты ли на прошлой неделе Алевтину из сорок седьмой порол, когда она Игорька твоего привела из магазина, в котором он воровал? — Так то Алевтина! — не сдавался сосед. — Да и плафон скрутить — еще не воровство, за это и пороть не надо! Ну поговори с пацаном, объясни ему, как надо и как не надо, я не знаю… — Поговорю, — хмыкнул отец, вытягивая из шлевок ремень. — И объясню, ты уж не сомневайся. Лифты он уже не ломает, плафоны теперь тоже трогать не будет. Но традиции чтить надобно, ты уж пойми и зла не держи на меня. Сам понимаешь — через задницу оно всяко быстрее до мозга доберется, чем через уши, хоть и путь длиннее. Он хмыкнул еще раз, свернул ремень вдвое и пошел в гостиную. Герман глянул на Кандру с жалостью, вспомнил, что и его ждет не меньшее, шмыгнул носом и сказал: — Пойдемте, а то хуже будет. Кондратий Кузьмич ответил ему таким же виноватым взглядом и пробормотал: — Ты прости, я ж не знал, что он тебя так… — И вы простите, — вздохнул Герман. — Я же знал. Пока они, одинаково повинно склонив головы и ссутулив спины, шли те немногие метры, что отделяли коридор от гостиной, а их задницы — от страданий, отец уже успел расстелить диван, уложить на нем подушки, чтобы наказываемый выгибался в удобную арку, и вытащил из шкафа старый зарядник Германа — не оригинальный, а толстый и в чуть липнущей резиновой оплетке, разрисовывающий кожу неживописными фиолетовыми дугами. Герман осмотрел все это, вспомнил, как знакомился со шнуром в прошлый раз, когда без спроса стянул у отца из кармана пару сотен на обед и дорогу до школы, и поморщился. А ведь в тот раз ремня перед шнуром не было! В этот раз он точно не вынесет… — Давай, Кондратий Кузьмич, укладывайся. Покажешь на своем примере моему обалдую, как причитающееся принимать надо. Отец снова взял ремень в руки, грозно пощелкал им, сводя и разводя петлю, и улыбнулся. Кондратий Кузьмич понуро шагнул к дивану, спустил брюки вместе с мешковатыми семейниками, улегся на подушки и уже оттуда попробовал: — Петрович, меня люди ждут… — Ну, тогда я быстро тебя, без пауз, — пообещал отец. — Тебе ж и причитается всего ничего — половина от того, что Герман получит. Ремнем пять десятков дам, а потом проводом десяток — и иди к своим людям, так и быть. — Да куда я пойду такой исполосованный! — возмутился Кандра. — Так ты штаны-то надень потом обратно, и при людях не раздевайся, — посоветовал отец, замахиваясь. Смотреть на то, как отец порет Кандру, Герману решительно не нравилось. В прошлый раз, с лифтом, его хоть Аркадий Михайлович привел, а он спортсмен, выглядел без штанов не так уж и ужасно. А теперь? Обвисший, бледный, даже дряхлый, хоть и не слишком старый… Но смотреть приходилось — Герман чувствовал, что это — его ответственность, и не смел отвести взгляда. Сосед не орал — сжимался, разжимался, дергался и выгибался, но плотно сжимал губы и зубы, не выпуская через них ничего громче стона. Герман, прекрасно знавший, как отец умеет лупить, когда злится, и видящий по следам, что соседу достается в полную мощь, такой выдержке поражался и немного завидовал. Интересно, когда у него такая выработается? И выработается ли вообще? Отец тем временем не тянул, как и обещал, и перешел с ремня на шнур. Кандре такой переход явно не понравился, и он завопил: — Петрович! Да бля! Ну хватит тебе, был уже первый кнут! — Да тут осталось-то, — утешил его отец. — Терпи уж. И не отпустил, пока не закончил, даже наоборот — прижал покрепче. Герман, зажмурившийся от противного свиста и вида полос, осмелился — открыл глаза и посмотрел. Вид у Кандры был ужасный — зад потрепан, рубашка намокла, волосы дыбом, — но хуже было другое: Герману предстояло вдвое больше. Глядя, как сосед, едва шевелясь, поднимается с дивана и натягивает одежду на место, Герман думал, что сам после порки уже не встанет. Видя, как сосед, шатаясь и держась за стены, идет обратно в коридор и уходит, не попрощавшись, он с горечью подумал, что сам потом уйти не сможет. Входная дверь, обычно почти бесшумная, хлопнула оглушительно громко, сигнализируя Герману — отсрочка кончилась, но отцу этого показалось мало, и он добавил, потряхивая шнуром в воздухе: — Давай, герой. Твоя очередь.» А может, все было и не так тоже?