No Paths Are Bound

Фэн Синь всегда легко раздражался — грубая сила была его способом справляться с тревогой. Для Се Ляня это не новость. Просто крайне редко Фэн Синь злился на него. — …О чём поговорив? Может, со стороны кажется, что он прикидывается дураком, но это не так. Что-то не так с его голосом. С наклоном плеч. Му Цин крепче обхватывает себя руками, но ведёт себя до странности тихо. — О постановке! — Фэн Синь сверлит взглядом затылок принца. — Ты ждал, что мы сможем… что мы увидим это… и ничего не будет? Се Лянь не оборачивается, не смотрит ни на одного из них. — Это всего лишь пьеса, не о чем говорить. Фэн Синь стискивает зубы, снова опуская голову. Постепенно его внимание привлекает второй бог, до сих пор не проронивший ни слова. — …Ты знал?! Му Цин вздрагивает, поднимает на него взгляд и тут же ощетинивается: — С чего ты, блядь, взял? — Нечего было знать, — повторяет Се Лянь. — Эта пьеса… — … — Му Цин бросает на Фэн Синя раздраженный взгляд, но его голос… Впервые в жизни его голос звучит… мягко. — …Правдива, ваше высочество, — заканчивает он тихо, но твёрдо. Се Лянь не оборачивается, сердце колотится у него в горле. Конечно, они знают. “Больно.” Он так и сказал, когда лишился чувств на горе Юйцзюнь. Он повторял это слово во сне, дрожа от страха, пока Му Цин пытался перевязать его раненую руку. А если и этого мало… Они видели его реакцию. Ши Цинсюань… она знает Се Ляня от силы месяц. С ней принц может улыбнуться и отшутиться, и она примет напускное спокойствие за истинное. Но они — нет. Ответ Му Цина вызывает в нём удивление. — Тебе не обязательно рассказывать, — бормочет он. — Но… мы знаем. Фэн Синь бросает на него взгляд, полный… Преданного доверия? Нет, не так. Ведь это подразумевало бы, что он ждал, что Му Цин будет на его стороне. Но в этом — единственном — вопросе он был искренне убеждён, что они выступят единым фронтом. — “Не обязательно”, твою мать?! — Фэн Синь переводит взгляд с одного на другого. Со спины Се Ляня (отвернувшегося и тихого) на застывшее, осторожное, отстранённое лицо Му Цина. — Мы что, должны пропустить всё мимо ушей?! Притвориться, что ничего не случилось?! Руки Му Цина плотно сложены на груди — защитный жест, такой же закрытый, как отвернутая спина Се Ляня. — …Есть вещи, о которых ты не заставишь человека говорить, Фэн Синь, — тихо отвечает он, и Фэн Синь… В его словах злость, в его позе злость. Он весь источает злость, но в глазах у него мука. — …Точно, — безрадостно фыркает он, оглядывая Му Цина с головы до ног (тот отказывается смотреть на него в ответ). — В этом вы похожи. У обоих есть тайны — болезненные тайны — которые они надёжно хранят. — …Разговоры не помогут— — ОТКУДА ТЫ ЗНАЕШЬ?! Му Цин и Се Лянь одновременно дергаются прочь, каждый по-своему. Принц вздрагивает от громкого звука, а Му Цин едва заметно сжимается. — Мы НИ О ЧЁМ не говорили ВОСЕМЬСОТ ЛЕТ! Угадай что?! ЭТО тоже НЕ ПОМОГЛО! Се Лянь не может заставить себя обернуться, встретиться с болью Фэн Синя лицом к лицу. Не может этого вынести. Му Цин не собирается сдаваться. — Можно было выбрать момент получше! — Какой?! — Фэн Синь вскидывает руки. — У вас ВСЕГДА найдётся причина отложить разговор на потом или сбежать от него! Или, ещё хуже, вы просто — вы просто ИСЧЕЗАЕТЕ на несколько веков, и — — …Фэн Синь, — подаёт голос Се Лянь, и одновременно с ним Му Цин неуверенно опускает руку ему на плечо — — НЕТ! — Фэн Синь выворачивается, отступает на два шага назад от Му Цина, от них обоих. — Ты… Вы оба… ПОСТОЯННО ведёте себя так, будто я умственно отсталый и ни черта не понимаю, но… — Он стискивает зубы и трясёт головой. — Вы сами НИКОГДА НИЧЕГО мне не рассказываете! — Я не— — А потом случается “ему не обязательно рассказывать” и “нужно подождать момент получше”, но… — Он сжимает руками виски, его плечи трясутся. — Все это просто значит, что мы не поговорим никогда! Он прав. — А когда настанет “подходящий момент”, чтобы поговорить про гроб? Для него мы соберёмся на отдельные душевные посиделки? — он качает головой. — Нет, мы просто… задвинем это всё подальше и бросимся с головой в следующий омут! Потому что обычно случается именно так. Се Лянь наконец заставляет себя обернуться. Он не видит лица Фэн Синя, и это большое облегчение — он не знает, смог бы он это вынести. У Му Цина нет подобной роскоши, он вынужден смотреть. — …Безликий Бай мёртв, — принцу приходится напрячься чтобы голос не дрогнул на имени. — Он мёртв уже восемь сотен лет. — …Тебе стало легче сегодня от этого знания? — спрашивает Фэн Синь, уже зная ответ. — Как думаешь, стало ли нам от этого легче? Нет, нет… Се Лянь опускает голову, разминает ладонью лоб, делая долгие глубокие вдохи. Нет, не стало. — …Прошло восемьсот лет, — повторяет бог, но в этот раз его голос… тихий. И очень уставший. — Какое это вообще имеет значение? Му Цин открывает рот, но не может подобрать слова. Он смотрит на принца во все глаза, вспоминая… пьесу. И меч, который был до неё. Значит, всё это время… — …Не знаю, почему тебе всё равно. Обычно Фэн Синь — непоколебимый оплот силы. Но не сейчас. — Но для меня это важно, потому что… Я не клялся защищать тебя “пока не станет трудно”, — голос Фэн Синя ломается, ногти впиваются в ладони. — Я клялся защищать тебя всегда. Дрожь в его голосе заставляет сердце Се Ляня ныть. — А потом однажды… — Фэн Синь глубоко втягивает воздух, глаза у него щиплет. — Ты перестал позволять мне. Се Лянь преуспел в искусстве избирательного хранения воспоминаний: оставляем то, что делает жизнь проще, избавляемся от всего остального. Стараемся забыть изо всех сил, если помнить невыносимо. — Я мог только сидеть и слушать, как ты кричал: “Фэн Синь, помоги мне”, — у него срывается голос, и в этот раз, когда Му Цин кладёт ладонь ему на локоть, Фэн Синь не находит в себе сил оттолкнуть его. У Се Ляня почти получилось забыть. “Прекрати следовать за мной, Фэн Синь” “Ты ничем не можешь мне помочь” Тогда он больно ранил Фэн Синя. И Се Лянь не может объясниться с ним, не может раскрыть всю правду, не ранив друга ещё сильнее. Не может рассказать, что сделал Безликий Бай, приняв его облик. Будет намного хуже. — …Я не считаю тебя глупым, Фэн Синь, — тихо говорит Се Лянь. Он хочет шагнуть к другу, но его тело будто приросло к земле. — Если хочешь поговорить, то я… Я просто… Я не… Се Лянь не имеет ни малейшего понятия, что ещё можно сказать. — Когда? Принц морщится, закусив губу. — Когда всё случилось? — Это правда не ва… — До или после? Се Лянь знает, про что он спрашивает. До того, как Се Лянь отослал Фэн Синя прочь, или после. — … — Принц стискивает зубы и крепко зажмуривается. — До. — И ты… промолчал? Се Лянь рассказал бы со временем, если бы не выгнал тогда Фэн Синя. Скорее всего, он бы с кем-нибудь поделился. Просто… тогда никого не осталось рядом. — Ты из-за этого тогда пропал на несколько лет?! — Нет… — Се Лянь тут же качает головой, сжав в руках кольцо. Принц понимает, почему Фэн Синь пришел к такому выводу: он был искорёженным осколком человека, когда вернулся. Потому что потерял Хун-эра. И в долгосрочной перспективе утрата причинила ему куда больше боли, чем удары мечом. — Тогда когда ты…? Есть некоторая ирония в том, что происходит потом. Се Лянь слишком вымотан и хочет только чтобы всё поскорее закончилось. Даже если придётся сказать Фэн Синю… — Это случилось после нашей ссоры. — Которой из?! — Фэн Синь, — Му Цин дёргает его за руку. — Прекрати, не стоит… — Последней! Слово вырывается у Се Ляня из горла, и он не может видеть, как меняется лицо Фэн Синя. Как удивлённо распахиваются его глаза. Но его реакция — не самое худшее, и ирония заключалась не в ней. Тонкий, болезненный звук раздаётся за их спинами. Как часто острый язык Му Цина ранил глубоко и больно — но не того, кого намеревался? О, Му Цин отлично затачивал свои ножи, до бритвенной остроты, — но целиться никогда не умел. Разве не справедливо, что тот единственный спор, которого он не хотел, который не начинал, больнее всего ударил по нему самому? Потому что… Когда я узнал о смерти того парня, в которого ты был влюблён, я тебе посочувствовал. Он отступает от них на шаг назад. Потому что это значит… А надо было радоваться, что он никогда не узнает, во что ты превратился! …Что это Му Цин во всём виноват. Это из-за него Се Лянь сбежал в лес один в ту ночь. Это из-за него последняя ссора вообще случилась. Он должен был понимать… С чего он взял, что вернуться было хорошей идеей? Почему пытался всё исправить, если они… Если Фэн Синь и Се Лянь… не хотели, чтобы он возвращался. Му Цин знал об этом. И он не раз пожалел о сказанных в тот день словах. Отчаянно, горько, невыразимо пожалел. Но он не знал, сколько страданий на самом деле принес. Фэн Синь не сводит с него глаз, не понимая по-настоящему, но всё равно пугаясь… Потому что ни разу за восемьсот лет на Небесах он не видел Му Цина в слезах. Он отчётливо помнит прошлый раз, во времена их молодости, когда в разгар войны одна из сестёр Му Цина… заразилась. Тогда никакие слова не смогли бы принести утешение. — …Хэй, — хрипло зовёт Фэн Синь и тянется сжать его плечо. — Что ты… что за херня?.. В его голосе нет злости, только… — Не надо… Беспокойство. И вот тогда Се Лянь догадывается. Его лицо бледнеет. — Ох… — Он сухо сглатывает и делает шаг вперёд. — Ох, Му Цин, ты не… Ты не виноват. Они оба ошиблись. Се Лянь ранил Фэн Синя всего единожды, пусть и очень глубоко, но Му Цин… Му Цин всегда был самым сложным человеком в его жизни. Их связь — что-то между дружбой и услужением — всегда была запятнана внутренним неравенством. Мгновениями ненамеренной жестокости. Му Цин ядовитый, неуверенный и мстительный. Когда он жесток и груб, это видно сразу, заметно всем. Но Се Лянь, мягкий, воспитанный, всеми любимый… Его несовершенства раз за разом ускользали из вида. И он был жесток к Му Цину. Столько раз, что не сможет сосчитать. Мгновения неосторожности, небрежности и безразличия. Много кто и не вспомнил бы о них, но Се Лянь… У него было восемьсот лет наедине со своей памятью. Два таких случая выделяются сильнее всего — не выраженной жестокостью, но глубиной его собственной уверенности, что весь мир вращается вокруг него. Один произошел в день, когда он впервые встретил Хун-эра. Принцу хотелось тогда поубедительнее изобразить “бога” и спрыгнуть с башни на ритуальную платформу. Он попросил Му Цина — у которого, помимо обычных обязанностей, и так было по горло работы в свете приближающегося торжественного шествия — сбегать доложить о его решении Императорским Наставникам. А затем позволил Фэн Синю отчитать слугу за неверно исполненное поручение. Се Лянь помнит, что никогда не обращал особого внимания на то, как с Му Цином обращались другие жители дворца, в том числе Мэй Няньцин. Всё это было для принца слишком незначительным. Или как однажды, уже после парада, Хун-эр уцепился за его одежды, и Му Цин сказал что-то про кровь и грязь, которые теперь непременно останутся на ткани… Тогда Се Лянь отмахнулся от него — “Просто постираешь их, и всё”. Потому что стирка и уборка были его работой. Но так не разговаривают с друзьями. С теми, кого уважают. Му Цин говорил ему вещи гораздо хуже, но очень редко. У Се Ляня же в душе годы и годы каждодневной беспечной жестокости, с которой нужно как-то примириться. И, разумеется… “Я был СЧАСТЛИВ, когда узнал, что ты ушел!” “Это было таким ОБЛЕГЧЕНИЕМ. Просто уходи!” Му Цин ранил Се Ляня. Глубоко ранил. Но это не значит, что Се Лянь повел себя правильно, и он не видит смысла взвешивать их ошибки в попытках разобраться, кому больше досталось. Он никогда не винил Му Цина за тот день. За его слова, да. За то, что позволяет спорам с Фэн Синем разрастись до неконтролируемых драк. Но… В том, что случилось в храме, Му Цин не виноват. Никто не виноват, кроме него самого. Се Лянь призвал Безликого Бая в Сяньлэ. Сам навлёк на себя беду. И он знал — знал, хотя призрачный огонёк-Умин так пытался его остановить — что идёт в ловушку. Ему просто было наплевать. Всё, что случилось потом… было следствием его решений. И с этим знанием слышать судорожное дыхание Му Цина… Намного больнее. — Ты не… — повторяет Се Лянь, пытаясь подобрать слова, объяснить, показать Му Цину, что он не виноват, но… На щеках Му Цина дорожки слёз. Слёзы срываются с его подбородка — беззвучно, за исключением надломленных вдохов. Фэн Синь крепче сжимает его плечо, смотрит тёмным, напряженным взглядом. Конечно, Му Цин знает, что Фэн Синь тоже на него злится. Тоже его ненавидит. Потому что сам Му Цин себя ненавидит, всегда ненавидел. (На деле Фэн Синь просто не может вынести вида его слёз.) — … Му Цин вырывается из хватки Фэн Синя, отступает ещё на шаг. Им всегда было лучше вдвоём. Наследный Принц Сяньлэ и его личный телохранитель. Верный до самого конца. Это Му Цин никогда не вписывался. Чужеродный элемент, неподходящая деталь. Хочет невозможного, вечно злится, говорит и не может забрать свои слова назад. Никто вообще не хотел видеть его при дворе. Он попал к Се Ляню из-за секрета. Преступления. Их дружба была построена на взятке за молчание. Фэн Синю он сразу не понравился. Се Лянь был достаточно добр, чтобы терпеть его присутствие. Никто из них не хотел быть его другом. Никто из них не хотел видеть его в своей жизни. И никто из них не хотел, чтобы Му Цин вернулся. Потому что когда Се Лянь и Фэн Синь только вдвоём, никто не спорит. Се Лянь… Се Лянь не попадает в беду. Потому что они любят друг друга. Всегда любили, с самого начала. Но не его. С чего им его любить? Зубы Му Цина стучат, а слёзы сами собой катятся всё быстрее. — Му Цин… — Се Лянь пытается снова. — Пожалуйста, не… Му Цин подаёт голос, и что-то трескается у Се Ляня в сердце. — …П-По… — Каждый звук даётся Му Цину с трудом, дрожит и срывается. В кои-то веки он не пытается никого задеть. — Поздравляю… с победой в состязании фонарей, ваше высочество. Развернувшись на каблуках, Му Цин спешит прочь, пока никто ничего не сказал. Пока он сам ничего не сказал. Пока он ничего не разрушил, никого не ранил и не сломал. Фэн Синь тянется за ним, делает шаг — потом оборачивается на Се Ляня, явно разрываясь между ними двумя. Принц смотрит на удаляющуюся ауру Му Цина, закусив губу. — …Я в порядке, Фэн Синь, — тихо говорит он. — Иди за ним. Какое-то мгновение Фэн Синь колеблется. С одной стороны, Се Лянь явно наименее взвинченный из них троих. А с другой… Как Фэн Синь может оставить его после всего, что узнал? — Иди же, — повторяет Се Лянь. Несказанное “ты ему нужен” повисает в воздухе. — … — Фэн Синь стискивает зубы, мечтая, чтобы они оба… чтобы всё просто было… — Хорошо, — отвечает он и торопится за Му Цином. Они ещё поговорят. Обязательно. Рано или поздно. Если оставить всё как есть, если не вычистить грязь из воспалённой раны… Се Лянь умеет не думать о некоторых вещах, если того требуют обстоятельства. Му Цин — нет. Больные мысли сжирают его изнутри до самой кости. Се Лянь бы пошел с Фэн Синем, но… Его доброта сейчас причинит Му Цину только больше страданий. Лучшее, что он может сделать, — дать другу время. (И надеяться, что Фэн Синь разозлит его настолько, что он забудет о грусти.) Се Лянь спускается с Небес, всё ещё чувствуя себя разбитым и встревоженным из-за всех потрясений сегодняшнего вечера. Но свет тысяч фонариков над головой прогоняет и тоску, и одиночество.

***

Праздник Середины Осени издревле был одним из самых масштабных событий на Небесах: гуляния не стихали до ночи следующего дня, а иногда длились целую неделю! Но одному небожителю сегодня не до праздников. Обутые в шелковые тапочки ножки Ши Цинсюань бесшумно ступают по мраморному полу, пока она прогуливается по просторным залам их дворца со сводчатыми потолками, огромным и тёмным, как пещеры. Дворец почти не изменился за прошедшие годы. Какие-то залы были реконструкцией дома, в котором они выросли. Она ясно помнит этот дом. К тому моменту, как ей исполнилось десять, они уже были только вдвоём: ни родителей, ни бабушек с дедушками, ни тёть и дядь. Только несколько троюродных братьев, но на этом всё. Старший брат делал всё возможное, чтобы она не забыла своих родных. Брак их родителей был браком по расчёту, по крайней мере сначала. Отец при первой встрече показался их маме холодным, расчетливым и бездушным. Но однажды он узнал, что она любит птиц, и не пожалел времени и денег на роскошный сад и ясеневую аллею, чтобы привлечь их. Брат часто рассказывал, как мама с нежной улыбкой слушала по утрам птичье пение. Ши Цинсюань вспоминает своих родителей каждый раз, когда слышит шелест ветра и птиц. Когда мама ещё носила Ши Цинсюань под сердцем, её любимым лакомством были булочки с лотосовой пастой, сладкие и мягкие. Обычно люди едят их только на праздник Середины Осени, но во дворце Повелителей Ветров и Вод их подают круглый год. Вся их небесная обитель полна таких незаметных деталей, неотличимых от обычных причуд богов, филигранно вписанных в общую картину дворца, чтобы никто не догадался о скрытой в Ши Уду сентиментальности. Но Ши Цинсюань знает и так. Она заходит в рабочий кабинет брата, разглядывая впечатляющую коллекцию свитков, собранную за прошедшие века. Некоторые из них принадлежали дедушке и пахли смесью воспоминаний с пыльной бумагой и давно высохшими чернилами. — …Так и думала, что найду тебя здесь, — замечает она, опираясь о дверной проём. — Интересные у тебя дела с императором. Брат только пожимает плечами, ничуть не стыдясь. Отчёты и новостные свитки раскиданы перед ним по рабочему столу; хотя он не божество литературы, избежать бумажной волокиты ему не удалось. Все же он не только элементальный мастер, но и бог богатства. — Как ты узнал, что я вру? Ши Цинсюань дергает плечом, теребя между пальцев свой веер, то приоткрывая, то складывая его. — Император все ещё был на празднике, когда я ушла. Ши Уду вздыхает и поднимает голову от многочисленных бумаг. —Значит ли это, что и о своих планах ты соврал? — Нет, — она опускает взгляд в пол. — У меня и правда есть планы. Ши Уду наблюдает за ней, потом спрашивает ровным тоном: — С Мин И? Поджав губы, она резко захлопывает веер. — Да. Что с того? — в её тоне проскальзывает упрямая обида, и Повелитель Вод вздыхает. — Какие именно планы? — Горячие источники и массаж, — язвительно отвечает она. — Что на тебя нашло? Ты никогда раньше этим не интересовался. Ши Уду прижимает указательный палец к столешнице, разглаживая неровный краешек одной из своих бухгалтерских книг. — А ты никогда раньше не отказывался прикоснуться к Яньчжэню. Вспыхнув, Ши Цинсюань уже собирается защищаться, но брат поднимает ладонь, обрывая её протесты. — Я просто спрашиваю, действительно ли вы двое настолько близки. Её губы кривятся, а пальцы крепко сжимают веер. — Нет! — лжет она. — Но в любом случае, ты должен знать… Ши Уду закатывает глаза. — Что ты предпочитаешь мужчин? Знаю, — сухо замечает, а когда Ши Цинсюань открывает от удивления рот, едва удерживается от саркастичного фырканья. Его брат, оказывается, считал, что хорошо скрывается. — Ты… знаешь? — Матушка догадалась ещё когда тебе три исполнилось, — Ши Уду закидывает ногу на ногу. — Не расстраивайся, про меня она тоже всё быстро поняла. Ши Цинсюань дёргается, поднимая на брата удивлённый взгляд, но он уже замолчал, не став пояснять, что это за “всё” мама о нём поняла. Касалось ли это “всё” его предпочтений, или… — И она… не расстроилась? — недоумённо спрашивает Ши Цинсюань. — На момент её смерти я был слишком молод чтобы это было проблемой, так что не могу сказать наверняка. — Но… — Ши Цинсюань отталкивается от дверного проёма и наконец по-настоящему заходит в комнату. — ТЫ ведь был помолвлен, так? С дочерью одной влиятельной семьи, ещё когда им было по семь лет. Ши Уду не думает, что этот брак был бы для него особо тяжелым. Она была достаточно красива (не так красива, как он, но редко кто мог потягаться с ним) и обладала уживчивым характером. — Всё иначе если ты старший сын в семье, — тянет он. — Но вознесение, к счастью, аннулировало наш контракт. Ши Цинсюань улыбается с искренним облегчением. Нет смысла рассказывать ему о Мин И, в основном потому что… ну… Они договорились держать эту сторону отношений в секрете. Скорее Мин И так решил, но она не возразила ему. И всё же… — …Если тебя не волнует его пол, то почему тебе важно, что мы с Мин И не занимаемся… ничем таким? — бормочет она, отводя взгляд. Ши Уду вздыхает и садится ровнее. — …Мне наплевать, с мужчиной ты или нет, — соглашается он. — Главное, что не с этим мужчиной. Ши Цинсюань вскидывает брови, потом щурится. — …К чему это ты? Брат наблюдает за ней, просчитывая и взвешивая. — Ши Цинсюань… — Что?! — Выбери другого, — настойчиво повторяет он. — Почему? Её глаза сверкают так ярко, она готова немедленно броситься на его защиту… И ответ её брата оказывается болезненно чёрствым: — Он недостаточно хорош для тебя. — Недостаточно хорош..? —Ши Цинсюань приоткрывает рот, потом упирает руки в бёдра. — Мин-сюн ГЕНИЙ, а ещё у него отличное чувство юмора, и он был девятым на состязании фонарей в этом году! — Ши Цинсюань… — Можешь сколько хочешь повторять! Ши Цинсюань, Ши Цинсюань, Ши Цинсюань! Это не меняет факта, что ты НИКОГО не посчитаешь достойным меня! Мин-сюн замечательный! — На небесах есть более достойные боги, — возражает Ши Уду. Ши Цинсюань упирается в него выжидающим взглядом, и ему приходится действительно подумать. — …Не имею ничего против Наньяна. — Чего?! — Ши Цинсюань едва не давится. — Он симпатичный, разве нет? — Это не единственный критерий! — выплёвывает она. — Я скорее выберу Сюаньчжэня! — Совершенно точно нет, — брат качает головой. — Хах?! — Я тебе запрещаю. — Мне ЧЕТЫРЕ СОТНИ ЛЕТ! — она топает ногой, пылая глазами. — Ты не можешь ЗАПРЕЩАТЬ мне строить отношения с кем угодно! — Разумеется, могу. — Не можешь! — Могу. — И как ты меня остановишь?! — О… — Ши Уду ухмыляется, подпирая ладонью подбородок. — Я могу рассказать твоему любовнику, что ты писался по ночам до девяти лет. — Как ты..?! — она хлопает глазами, уставившись на брата. — Это же НЕПРАВДА! — Ага, — соглашается он, довольно сверкая глазами. — Но кому он поверит, хм? Тебе или мне? — ГЭГЭ! Он запрокидывает голову и смеётся — не зло, а расслабленно и весело. Ши Уду бывает таким только когда они наедине. Не важно, что он смеётся над ней, Ши Цинсюань всё равно рада. Брат редко в последнее время по-настоящему веселится. — …И чем Наньян лучше Сюаньчжэня или Мин-сюна? — Ему нечего скрывать, — легко отвечает Ши Уду, будто ответ очевиден. Ши Цинсюань закатывает глаза, сложив на груди руки. — Мин-сюн не виноват, что он шпион! Это император послал его! — … — Брат дёргает плечом. — Очень уж просто ему это далось. — Не смей обвинять его за то, что он хорош в работе, на которую ТЫ его отобрал! — фыркает она. — Это же нечестно! — А я и не говорил, что он умственно отсталый, — ворчит Ши Уду. — Просто ты мог бы найти себе пару получше. — Ох, — Ши Цинсюань коротко смеётся, запрокинув подбородок. — Как ты себе Пэя нашёл?! Ши Уду замирает, на его лице застывает удивлённое выражение, а в глазах читается немой вопрос. “Кто тебе сказал?” — … — Ши Цинсюань замирает посреди вдоха, вглядываясь в это лицо. — …Подожди-ка… Едва эти слова сорвались с её языка, она ждала, что брат отмахнётся от них, посмеётся, начнёт все отрицать, но… — …Это правда?! — Что правда? — Ты и Пэй! — рявкает Ши Цинсюань, тыкая в него пальцем. Не дождавшись ответа, она пораженно стонет: — Благие Небеса, это правда! — Не устраивай представление… — Вы… Вы ТРАХАЕТЕСЬ! — вскрикивает она, тут же покраснев до корней волос, и теперь уже Ши Уду давится воздухом. — ЦИНСЮАНЬ! — Ты даже НЕ ОТРИЦАЕШЬ! — Следи за языком! — рявкает он, используя гнев, чтобы отвлечься от подбирающегося к лицу жара. — Но это ПРАВДА! — Знаешь ли— Я— да! Но это не одно и то же. — Это БУКВАЛЬНО одно и то же! — Вообще ни разу! — У тебя ДВОЙНЫЕ СТАНДАРТЫ! Если уж говорить про то, кто кого не достоин—! — Может, успокоишься и выслушаешь прежде чем делать поспешные выводы? Она впивается в брата пылающим взглядом, и Ши Уду вздыхает. — …Мы с Пэем друзья, — он поднимает ладонь, останавливая её возражения. — И… у нашей дружбы есть более интимный аспект. — Что это вообще значит?! — взвивается Ши Цинсюань. — Ты влюблён в него или что?! В этот раз обвинение не застает Ши Уду врасплох. — Разумеется, нет, — отвечает он. — Я похож на идиота? Всем известно, как он относится к таким вещам. Поэтому ложь выходит легко. — Но он важен для меня. (Лучшая ложь, разумеется, скрывается под слоями правды.) — …Из ВСЕХ, с кем ты мог бы… заниматься этим… (Какая детская формулировка… Впрочем, всяко лучше громкого заявления, что они с Пэем “трахаются”, так что Ши Уду предпочитает её.) — …ПОЧЕМУ он?! Он же… — Ты его не знаешь, Ши Цинсюань. — А ты не знаешь Мин-сюна, но тебя это не останавливает! — Послушай, — обрывает её Ши Уду. — Я твой старший брат. Волноваться о таких вещах — моя работа, а ты склонен видеть в людях только хорошее. — Я..! — И я люблю эту твою черту. Ши Цинсюань замолкает, её глаза становятся чуть шире. — Я не хочу, чтобы ты смотрел на своих друзей с подозрением и неуверенностью, — вздыхает Повелитель Вод. — Оставь эту заботу мне, хорошо? В воздухе повисает немой вопрос — вопрос об очевидных двойных стандартах. — Ты считаешь меня наивным? Разумеется, нет. Даже наоборот, её брат обладал на редкость циничным и мрачным представлением о мире вообще и мужчинах в частности. — …Нет, — признает она, закусив губу, и брат ловит её взгляд. — Я доверяю Пэю, — твердо и без колебаний говорит Ши Уду. — Он никогда не причинит мне боль. Он мог бы сказать “Пэй никогда не предаст меня”, но в жизни всё не так просто. Пэй верный, но это не такая уж редкость. Разница в том, что Пэй никогда не бывает жесток, даже когда у него есть такая возможность. — …Я тоже никогда не причиню тебе боль, — замечает Ши Цинсюань с сомнением. Её брат известен своей недоверчивостью, а тут такая преданность совершенно чужому человеку?.. — Намеренно — нет, — голос у Ши Уду тихий, и это не совсем согласие, но Повелитель Ветра, кажется, не замечает. — Знай, что между ним и мной не происходит ничего такого, с чем я не мог бы справиться. Не беспокойся. Ши Цинсюань не выглядит спокойнее, но его интересует кое-что ещё. — …Если у тебя уже были планы с Мин И, зачем приходить сюда? — спрашивает он, склонив голову к плечу. Ши Цинсюань дёргает плечом и отводит взгляд, внезапно растеряв былую прыть. — Наверное… я просто хотела… — …Чего? — …Проверить, как ты, — бубнит она. — Как я? — явно удивлённый Ши Уду вскидывает брови. — С чего это? — …Ты пропал на три дня, — Ши Цинсюань хмурится. — И ничего не объяснил. Ши Уду смотрит на неё какое-то время, потом пожимает плечами. — Я был занят делами в мире смертных. Он может говорить что хочет… Но раньше никакие “дела” не заставляли его молчать в их духовной сети. — Ты не отвечал мне три дня, гэгэ, — она всё ещё разглядывает пол, а её голос наполнен тревогой. — Но ты знал, что я в порядке, — напоминает ей Ши Уду с нечитаемым выражением на лице. Спустя мгновение он жестом подзывает её к себе. — Иди сюда. Она слушается без колебаний и останавливается у его рабочего стола. Ши Уду подцепляет пальцами цепочку у неё на шее, пока на свет не показывается медальон. — Ты всегда знаешь, что я в порядке, — мягко утешает он. Под его собственными одеждами прячется второй медальон из пары. Ши Цинсюань смотрит на лежащий в ладони брата артефакт — ей нечего возразить, телом её брат точно был в порядке. Но вот разумом… Она закусывает губу, и Ши Уду вздыхает. Перебрав в голове подходящие причины для волнения, он говорит: — …Наверное, я боюсь своей третьей небесной кары. В этот раз мне придётся трудно. Её глаза распахиваются. — Мы обязательно поговорим… обо всём… когда она минует. Хвала небесам, Ши Цинсюань ему, кажется, верит. — Тогда я оставлю гэгэ готовиться! Ох, чуть не забыла, — она с кивком принимается рыться в карманах своего платья пока не достаёт небольшой сверток. — Я столкнулась с Императором когда уходила с праздника, он хотел передать тебе это. Брат принимает свёрток из её рук, ничего не спрашивая, и оставляет его на столе. — Может, вернешься и продолжишь праздновать? — А как же ты, гэгэ? — О… — Ши Уду пожимает плечами. — Хватит с меня праздников. Она кивает и чмокает его в щёку, перегнувшись через стол. — Обещай, что не будешь скучать в одиночестве? Он фыркает, но потакает её баловству и кивает. — Обещаю. Она выскальзывает из кабинета, и Ши Уду остаётся один на один со счетами и свитками. И свёртком. Он будто обладает собственным духом, Ши Уду отчетливо чувствует его присутствие, будто пара глаз пристально следит за ним. Проходит почти два часа, прежде чем Ши Уду всё же сдается и за уголок подтягивает свёрток к себе. Вероятно, это его подарок за победу в состязании фонарей. Цзюнь У всегда дарил ему что-то по этому случаю (устраивая большое представление из своего благородства, притворяясь, что второе место на деле “первое”). Пусть в этот раз состязание выиграл Сяньлэ, никто не мог этого предсказать. Но это был не подарок. Лезвие кинжала показывается на свет, острое и опасное. Напоминание о той ночи. Ши Уду смотрит на кинжал, не в силах оторвать глаз, плотно сжав зубы. Он давно оставил тщетные попытки разгадать мотивы Цзюнь У. Император был полон загадок, безумия и противоречий, но это… Это угроза. Или, может быть, предупреждение. Сложно отличить одно от другого. В любом случае… разве не слишком мелочная причина оставить такое опасное оружие Повелителю Вод (из всех богов на Небесах — ему)? От раздумий его отвлекает глухой стук и грохот в противоположном крыле дворца. Спрятав кинжал обратно в коробку, он убирает её на полку позади рабочего стола. Странно, что Ши Цинсюань так быстро вернулась — обычно её встречи с Мин И затягиваются надолго… Но у входа его встречает не сестра, а… Пэй. Пэй как раз пытается поставить обратно пышное дерево в керамическом горшке, которое ненароком сшиб (горшок издаёт противный скрип, когда провозится по мраморному полу). — …Что ты тут делаешь? — спрашивает Ши Уду, пряча улыбку. — Я думал, ты празднуешь с Лин Вэнь. — Я… уже отпраздновал, — соглашается генерал. Ши Уду скрещивает на груди руки, оглядывая его с головы до ног. Генерал выглядит растрёпанным, будто споткнулся пару раз на пути сюда. — Пиво, женщины… что там ещё по плану? — Вино… — рассеянно поправляет Пэй, так и не отпустив дерево и глядя на него так, будто оно нанесло ему личное оскорбление. — Мы разделились… Лин Вэнь достались женщины… а пил я. От его слов улыбка Ши Уду становится шире. — Ты ушел пораньше? Генерал наконец отрывается от дерева, своего главного недруга, и поворачивается к Повелителю Вод. В полутьме его радужки мерцают фиолетовым. — …Я хотел… тебя увидеть… Ши Уду смеётся, прикрыв ладонью рот, и Пэй торопится к нему, позабыв о сбитом растении. — Да ты же уснёшь прямо на мне, я, пожалуй, откажусь. — Зря, я быстро прихожу в себя! — возражает генерал, чуть надувшись, потом хмурится. — Но… я не ради этого… Пэй Мин наклоняется к нему и Ши Уду вскидывает бровь. Повелитель Вод до этого стоял, прислонившись спиной к колонне, а теперь генерал уперся обеими ладонями в мрамор над его головой. — А ради чего? Пэй хмурится, глядя на него сверху вниз. А потом роняет голову ему на плечо и зарывается лицом в шею. В этом жесте нет обычных для Пэя техник соблазнения, генерал даже не целует его… Но когда нос Пэя касается голой кожи, когда он глубоко втягивает в себя воздух, Ши Уду покрывается мурашками. — Я был бы… хорошим мужем. Ши Уду давится, его рука замирает, так и не опустившись на затылок Пэя. — …Что? — Сегодня днём, — бормочет Пэй обиженно. — Ты сказал, что у тебя не было достойных кандидатов. Это он пир вспомнил? — Я… достойный… Повелитель Вод замирает, растеряв все слова, и Пэй глубже зарывается лицом ему в шею; рука генерала соскальзывает с колонны и обвивается вокруг талии любовника. — Я знаю о тебе всё, — бормочет он, и сердце Ши Уду пропускает удар. — …Не всё, — тихо возражает он. Пэй не кажется обеспокоенным, только обнимает его крепче. — Всё самое важное знаю. И он называет целый список, перечисляет одно за другим Ши Уду в волосы, медленнее обычного из-за выпитого вина, но ясно и разборчиво. Пэй знает, что ему нравится, и что выводит его из себя. Пэй знает, как сильно он любит брата. Как много работает, чтобы Ши Цинсюань был в безопасности. Пэй знает, как его рассмешить, и… — Ты счастлив со мной, — бормочет он, крепко обнимая чужую спину, перебирая пальцами волосы. — …Разве нет? Ши Уду закусывает губу, в горле встаёт болезненный ком. — …Так и есть, — шепчет он и обхватывает генерала руками за шею, наконец обнимая его в ответ. — Ты делаешь меня счастливым. С ним всегда так просто… уютно, не страшно, знакомо. Ши Уду никогда не питал иллюзий относительно себя самого — он знал, что далёк от хорошего человека. Привязанности всегда были единственным источником света в его душе. Он не просто любил тех, с кем был близок, но обожал их всем своим существом, с такой пылкой, яростной преданностью, что становился слеп. И любовь к Пэю… всегда была самой сладкой разновидностью боли. — …Тогда почему не выйдешь за меня? — вздыхает Пэй, надувшись. Сердце так сильно грохочет у Ши Уду в груди, что он едва слышит собственный голос, но всё равно пытается звучать безразлично: — Ты не звал. Пэй открывает рот, но Повелитель Вод обрывает его: — А сейчас ты спрашиваешь, потому что пьян. — Я не… — ворчит генерал, но всё равно прижимается губами к горлу Ши Уду. — Однажды я уже просил руки кое-кого, чтобы ты знал. А вот это неожиданный факт. — Да? — …Она мне отказала, — признается Пэй. Но смысл его признания не в этом. Смысл в том, что в его жизни были времена, когда мысль остепениться и устроить жизнь с одним человеком не вызывала у него мгновенного отвращения. Он не всегда был таким. С правильным человеком он был способен на верность. — …Я был помолвлен, — бросает Ши Уду, просто чтобы насладиться мгновенным напряжением спины Пэя. Пусть ревнует. — Ещё когда был смертным. — Я рад, что у вас ничего не вышло. Повелитель Вод притворно ахает, разыгрывая обиду. — Пэй, разве ты не хочешь мне счастья? Вместо ответа генерал поднимает голову и обжигающе глубоко целует его. Чуть неуклюжее обычного, но веки Ши Уду всё равно опускаются сами собой, а руки теснее обхватывают шею генерала, притягивая его ближе, ближе. Зубы задевают его нижнюю губу, и он вздыхает. — …Счастья со мной. — Он чувствует, как слова рождаются в грудной клетке Пэя, потому что он крепче прижимает его к себе, склоняется над ним, целует глубже. — Только со мной. Дрожь прокатывается по телу Повелителя Вод, а колени разъезжаются. Что ж, Пэй не соврал — он действительно быстро пришел в себя. Одна нога уже закинута Пэю на бедро к тому моменту, как их губы размыкаются… и тут же Пэй ныряет к его шее, целуя от горла вниз, лаская мягкую нежную кожу. Посасывая и покусывая, пока у Ши Уду не сбивается дыхание. — Ты не должен… — слабо протестует бог, толкая генерала в плечо. Он же совсем недавно был ранен, а теперь много выпил, и… Пэй ловит его запястье и прижимает к колонне у Ши Уду над головой, потом кусает у основания шеи, оставляя след. — …в порядке, — бормочет он, проталкивая колено дальше вперед, и бёдра Ши Уду вздрагивают. — Хочу тебя. Вопрос ведь не в согласии — Пэй достаточно трезв и точно понимает, на что идёт, и… Ши Уду прикрывает глаза, подаваясь бёдрами навстречу. Сначала всё идёт как обычно. Всё идёт хорошо, ему хорошо — с Пэем, прижимающим его к колонне, нависающим над ним, целующим его кожу. В Ши Уду присутствует некоторое напряжение, но это не из-за Пэя, никогда не из-за Пэя. Всё в порядке. Всё даже, наверное, хорошо, пока Пэй прижимается губами к венке у него под подбородком, кладёт руку ему на бедро, но… В какой-то момент оба запястья Ши Уду оказываются прижаты у него над головой, и напряжение внутри начинает расти. Неприятное напряжение. Обычно ему нравятся такие прикосновения, и Пэй об этом знает; раньше эти игры никогда не вызывали проблем, но сейчас… Сейчас он не может пошевелиться, вокруг темно, и… — …Остановись! В то же мгновение, как это слово срывается с его губ — маленькое, слабое, испуганное — Ши Уду затапливает стыд. Он впервые говорит это слово Пэю. А ещё впервые его слушаются — в то же мгновение Генерал выпускает его из рук. Обеими ладонями Ши Уду зажимает себе рот, его плечи трясутся, пока он сражается со своим телом за глоток воздуха. Что с ним не так? Глаза жжет. Это же Пэй. Просто Пэй. Просто… Он сухо сглатывает, часто дыша. Пэй бы не стал. Он бы никогда… Тогда почему он —? Пэй Мин не сводит с него глаз, стоя в паре шагов от него, подняв руки в успокаивающем жесте. Но в глазах у него тяжелое беспокойство. — …Что случилось? — спрашивает он, явно мигом протрезвев. Повелитель Вод трясет головой, не сумев совладать с дыханием. — …Ничего, — слово даётся Ши Уду с трудом, пробирается по горлу вместе с тошнотой, перед глазами плывёт, потому что… Он собранный, спокойный, уравновешенный. Всегда таким был. Но что-то надломилось в нём в ту ночь. Он думал, что если спрятаться ото всех, если переждать первые трое суток, переждать, пока утихнет боль… То она исчезнет насовсем. И всё будет в порядке. Будто бы ничего и не было. Но боль снова здесь, тут как тут, будто заново вскрытая рана, и… (Больно) Ши Уду вздрагивает и сползает по колонне вниз; судорожные вздохи постепенно переходят во всхлипы. — Эй… Пэй Мин опускается на колени рядом с ним, вне себя от беспокойства. Раньше они уже оказывались в таком положении, только вот роли были прямо противоположными. Это Пэй Мина мучили ночные кошмары. Не часто. Но он слишком много воевал чтобы спать спокойно. Ши Уду в такие ночи не говорил ни слова, только крепко обнимал его. Из них двоих именно он был спокойным. Слишком взрослым для своих лет. Всегда держал все под контролем. Пэй не касается его, но остаётся рядом. Протягивает руку — ничего не требуя, но терпеливо ожидая, когда Ши Уду будет готов принять её. Спустя время дрожащие пальцы ложатся в ладонь Генерала. — Посмотри на меня. Сначала Ши Уду, кажется, не может, но после долгих мягких уговоров всё же поднимает голову. Испуг… и стыд. Требуется несколько минут плавных наставлений чтобы помочь Ши Уду справиться с дыханием, и даже тогда дрожь всё не унимается. Пэй тихо спрашивает его снова: — Что случилось? И под мягким тоном скрываются острые грани — злость. Не на него, но она здесь. Потому что что-то явно случилось. Что-то серьёзное. — …Ничего, — хрипит Ши Уду, и голос у него как открытая рана. — Ничего не случилось. Нет смысла давить. Как бы Пэй ни злился, сколько бы ни тревожился, он не получит ответ. Если надавит, то испугает Ши Уду ещё больше. И всё же он пытается снова: — Если ты расскажешь, я смогу помочь. Не сможет. Он не знает, о ком идёт речь. Не знает, а если узнает — умрёт. Некоторые вещи нельзя исправить, как бы ты ни старался. (И это больно) Повелитель Вод начинает думать, что он как раз из таких вещей. (Очень, очень больно) Пэй не уходит. Впервые Ши Уду делит с кем-то постель только затем, чтобы его обняли. В кольце этих рук он чувствует себя в безопасности. На границе сна его блуждающий взгляд устремляется к окну, к сверкающим вспышкам фейерверков за стеклом. Он гадает, можно ли ещё спасти его — и хочет ли он спасения.

***

В городе внизу кое-кто ещё разглядывает те же огни. Глаза у него глубокие и неподвижные, как промерзшие до дна озера. Помнится, в далеком детстве он тоже сидел на крыше, глядя на праздник, и тогда ему казалось, будто он смотрит сверху вниз на целый мир. “Гэгэ, какие места ты для нас нашел! Лучше не придумаешь!” В те годы Хэ Шэну казалось, будто он может всё. Будто он может починить и исправить что угодно. Она стоит в паре шагов от него, опершись о перила, и смотрит вверх: на фонарики, фейерверки и звёзды. И несмотря на эту завораживающую красоту взгляд у неё пустой. И он этого не понимает. Он смотрит на её каштановые кудри, на уязвимо опущенные плечи, на россыпь веснушек на её шее. Он не знает, почему чувствует всё это, если именно из-за неё потерял всё. Поэтому он говорит себе, что ничего не чувствует. Напоминает себе о том дне, когда умерло его сердце. Треснуло, разбилось и засохло. Он напоминает себе, что Хэ Шэн давно мёртв. Глупый, слабый ребёнок, которому больше нечего защищать. В окружении сломанных вещей, которые нельзя починить. И всё же, когда она оборачивается на него через плечо, и ветер путается в её кудрях, он против воли едва заметно улыбается. — …Обычно ты душа компании, — замечает он. Ши Цинсюань отворачивается, дернув плечом. — Вы с гэгэ ведёте себя так, будто я не могу быть никем другим, — бормочет она. — …Не-а, — возражает Мин И, привычно наполнив свой тон тщательно сконструированным безразличием. — Я просто думал, что у тебя есть что отметить. Она хмурится и потирает ладони, чтобы согреться. — Ты попала в десятку лучших, — замечает её друг, напоминая о былом восторге. — … — Она упрямо поджимает губы. — В следующем году я буду стараться лучше. В конечном итоге её так и будут считать дурочкой, если она не возьмётся за ум. Никто не воспринимает её серьёзно. И брат… …Может, он не станет так волноваться о своей Небесной Каре, если будет знать, что она в состоянии о себе позаботиться. Мин И молча наблюдает за ней, взгляд у него задумчивый и нечитаемый, устремлённый вдаль. — Кому какое дело до следующего года, — вздыхает он, протягивая ей руку. — В этом году ты восьмая. Ши Цинсюань какое-то мгновение пораженно разглядывает протянутую руку, а потом с изумлённой улыбкой вскидывает на него глаза, сияющие впервые с момента оглашения результатов состязания. — …Мин-сюн, — шепчет она, едва не прыгая от восторга. — …Ты действительно предлагаешь потанцевать со мной? Он не улыбается в ответ, но глаза едва заметно теплеют, и Ши Цинсюань улыбается только шире. — Не испытывай судьбу. — Ладно-ладно! — тут же соглашается она, схватившись за его руку. — Но теперь не отвертишься! — Сколько тебе лет, пять? — С половиной! — смеётся она. — Эй, Мин-сюн, а ты прекрасно танцуешь! От кого научился? — Я много с кем танцевал. — Чего?! — возмущение перерастает в заливистый смех, когда он утягивает её кружиться. — Тогда почему ты так долго тянул, прежде чем позвать на танец меня? — В разговорах с тобой сложно вставить хоть слово. — Я не так много болтаю! — взвизгивает она. — К тому же, зачем ещё нужен рот, если не для разговоров?! Я—! К счастью, они здесь одни, потому что Мин И показывает ей в деталях, для чего ещё хорошо подходят язык и губы, пока вспышки света озаряют небеса у них над головами. Он отказывается думать о следующем празднике фонарей. Кто знает, что будет через год? Этого года… вполне достаточно. И больше тут думать не о чем.

***

В этом году — весьма удивительно — фестиваль Середины Осени оставил Наследному Принцу Сяньлэ не только дурные воспоминания и тоску. Некоторые вещи, конечно, были весьма болезненными; сожалений и печали ему тоже хватило. Но ещё… Праздник в этом году был красивый. Настолько красивый, что даже недавний разговор с Фэн Синем и Му Цином не смог окончательно вогнать принца в уныние. Он улыбается по дороге в монастырь Водяных каштанов, играя с цепочкой у себя на шее. Из всех вещей в распоряжении Се Ляня эта была с ним дольше всех, даже дольше Жое, пусть в те времена прах ещё выглядел по-другому. После сегодняшней ночи принц не может перестать гадать… Он замирает, опустив ногу на первую ступеньку у порога. — …Жэнь Сун? — осторожно зовёт он, прислушиваясь к треску, дребезгу и звуку шагов. Наконец, ему отвечают. — С возвращением, ваше высочество! Вам понравился праздник? — Да, — отвечает он, водя ладонью по перилам крыльца. — А чем были заняты вы двое? — Ох, ничего особенного… — Жэнь Сун пожимает плечами, переминаясь с ноги на ногу, потом опирается плечом о косяк. — Так, болтали о всяком… Гуцзы уже мирно спит, вокруг его головы как пушистая красная подушка свернулся Чи Чи. — Вы получили фонарики? — …Думаю, ответ очевиден, — бормочет Се Лянь, поднимая голову к плывущим в небе огонькам. — … — демон широко улыбается. — Да, так и есть! Просто сложно сказать наверняка когда их так много, да ещё одновременно, всё это… — …Шуо? — Да? — В монастыре не было крыльца, когда я уходил. По крайней мере у главного входа: во внутренний двор вела небольшая лесенка, которую Саньлан смастерил ещё в первую неделю. А вот перед домом было разве что небольшое возвышение, не больше нескольких цуней от земли. — Ох… я его смастерил! — юноша утвердительно кивает, всем своим видом источая послушание и желание быть полезным. — Подумал, что вам так легче ходить будет, держаться можно, ну вы поняли! Теперь Гуцзы точно не споткнётся! — Это был добрый поступок, — вздыхает Се Лянь, и демон широко улыбается в ответ. — Порог, насколько я помню, тоже не был таким новым. — Ах, это… — Шуо пожимает плечами, отмахиваясь и нервно фыркая. — Знаю, знаю, это было очень щедро с моей стороны, но что я могу сказать? Такой уж я человек! — Да… — соглашается Се Лянь, отрывая ладонь от перил и прижимая её к стене монастыря. — Хотелось бы уточнить ещё одну вещь. — Хммм? — Монастырь был построен из бальзового дерева, — замечает он. — А это кедр. Повисает долгая неловкая тишина… и призрак взрывается недовольным ворчанием: — Да как вы, черт возьми, догадались?! — Породы древесины имеют разный запах, — Се Лянь пожимает плечами, отрывая ладонь от бревен. — И отличаются на ощупь. — …Ладно, подловили, но для вашего сведения: бальзовое дерево ужасно, — бубнит Шуо, складывая руки на груди. — Оно вообще не подходит для строительства, да ещё и не растёт в этих краях! Какому невезучему идиоту взбрело в голову..! — Шуо… — А вот кедр — другое дело, его и гниль не берет, и прочный!... — Что тут случилось? — А во-вторых, — Шуо демонстративно вскидывает руки, хоть Се Лянь и не может увидеть его жестов. — Это не я начал, понятно? Я решаю проблемы, а не создаю их! У вас теперь даже второй этаж есть! Это улучшение! — Ох, — Се Лянь хлопает глазами. — Правда? Спасибо. Такое улучшение действительно придётся впору: в последнее время в его скромном монастыре от гостей не протолкнуться. — Не стоит благодарностей, ваше высочество. Как я и сказал, я очень щедр… — Что тут произошло? — Ладно, ладно, в-третьих, — Шуо нервно теребит волосы. — Если так подумать, то это вы виноваты… только не поймите неправильно… Се Лянь вскидывает брови, и юноша бросается объяснять: — Ну то есть… я знал, что нельзя позволять принцу тут оставаться, но вы настаивали… — Что—? — Знаете, если уж так подумать… — Шуо склоняет голову к плечу, быстрее накручивая на палец кончик хвоста. — Вы первый взорвали мой дом. И я не жаловался! Я просто отстроил его заново! — …Вы подорвали монастырь? — Что вы! Не преувеличивайте! — Значит, ты тоже живешь в Доме Блаженства? — интересуется Се Лянь. Теперь он чувствует себя ещё более виноватым. — Саньлан не уточнял… — Эм, — Шуо морщит нос (верный признак напряженной работы мысли). — И да, и нет. Се Лянь молча смотрит на него, и лесной демон вздыхает. — Ну, я достаточно силён, чтобы у меня было своё логово и всё такое, но там нет Инь… — он замолкает, нахмурившись. — …Посланника Убывающей Луны. — И это большая проблема? — Разумеется, — Шуо смотрит на принца так, будто ответ очевиден. — Он мне закуски готовит. Се Лянь не знает, смеяться ему или плакать. — В контексте нашего спора, Дом Блаженства — мой дом. — А мы спорим? — Принц хлопает глазами. — Да вы меня практически допрашиваете! — стонет призрак. — А ведь я вам крыльцо построил! — Я просто спросил, что случилось?.. — Ладно, ладно! — канючит Шуо, будто принц только что схватил его за грудки, встряхнул и от души накричал. (Хотя на деле Се Лянь лишь спрашивал его своим привычным спокойным и мягким голосом) — В общем, я кормил Гуцзы и того жуткого уродца… — …Лан Ина? — Ага, так вот, я кормил их ужином, и Ци Жун решил, что это отличный повод побыть… собой, если вы понимаете, о чём я. Се Лянь морщится — он прекрасно знает, почему в случае его двоюродного брата “быть собой” это очень плохо. — Он разнылся, что не станет есть, пока Лан Цянцю не покормит его с ложечки. Ох. Благие небеса. — Ну а потом… Мне-то казалось, что он от этого прекратит… — Шуо корчит гримасу, резво жестикулируя. — Я обозвал его извращенцем. Се Лянь вздыхает, тут же поняв, как именно всё вышло из-под контроля. Чем нелепее ситуация, тем радостнее Ци Жун. — Лан Цяньцю всё же взялся кормить ублюдка, но грубовато, сами понимаете. Он ему еду прямо в рот запихивал, а Ци Жун начал стонать от каждой ложки! Се Лянь прячет лицо в ладонях, и Шуо пожимает плечами. — А дальше знаете, что было? Я засмеялся. Вы бы видели его лицо, тоже бы со смеху покатились! Се Лянь понятия не имеет, как выглядит Лан Цяньцю, но может примерно представить. — А он как начни орать, да ещё и на МЕНЯ! “Как ты можешь смеяться?! Он убил твоего брата!” — Шуо, повторяя слова Лан Цяньцю, намеренно опускает голос и кривляется, прикидываясь слабоумным. — И я обиделся! У нас с Ци Жуном свои разборки, и это не значит, что я его ПРОСТИЛ, ясно?! Но, блядь, у него всё же есть чувство юмора! Иногда он даже СМЕШНО ШУТИТ! Се Лянь, как бы печально это ни было, вынужден признать правоту Шуо. — Ну я и сорвался… Не моя вина, между прочим, он сам меня спровоцировал! Но я сказал, что он просто злится, что даже Ци Жуну кто-то дал, а он сам девственник нецелованный, — Шуо дергает плечом, широко распахнув глаза. — Откуда ж мне было знать, что всё ТАК И ЕСТЬ?! А он только больше разбесился!.. Се Лянь разминает переносицу. Мысль о том, что Ци Жун вступал с кем-то в интимную связь, была в его голове совершенно лишней, а ведь теперь ему придётся жить с этим знанием! — Потом… Вы вот знали, что у него есть тигр?! — Да… — бормочет Се Лянь, не поднимая глаз. — У него есть ручной тигр. — А ещё они оба носят дурацкие шапки в одном стиле! У принца вырывается удивлённый смешок, и Шуо продолжает: — В любом случае, я не знал! Откуда мне было знать?! А ещё я понятия не имел, что Дянь Дянь терпеть не может тигров! Что ж, теперь ясно, что пошло не так. — Дянь Дянь с тигром сцепились насмерть, а мне что делать? Я полез их разнимать, а Лан Цянцю взбрело в голову, что я покушаюсь на его тигра, поэтому он бросился на МЕНЯ, и… ну… как я и сказал, древесина у бальзы отвратная, так что… Так что монастырь Водяных каштанов оказался в руинах. — Но… я всё починил! — Шуо указывает в сторону крыльца. — А некоторые вещи даже улучшил! Подумал, что вы с детьми можете спать внизу, а я обустрою новый чердак — — А где будет спать Лан Цяньцю? — О, — призрак отмахивается. — Я смастерил конуру во дворе, ему как раз подойдёт. Нет, нет… Туда можно будет поселить Ци Жуна, а Лан Цяньцю придётся потесниться с Шуо. А ещё… — …Где сейчас они оба? — А, ну… — Шуо вздыхает. — Ци Жун сбежал пока мы дрались, так что Лан Цяньцю отправился ловить его, а я остался чинить тут всё. Видимо, беспокойство отражается у Се Ляня на лице, потому что Шуо торопится успокоить его: — Не волнуйтесь, дянься, у него всё под контролем. Они уже скоро вернутся. — …Откуда ты знаешь? Шуо морщится, складывая руки на груди. — Пришлось дать этому идиоту пароль от личной сети духовного общения. Брррр. Принц тихо вздыхает с облегчением: не придётся бродить по округе, самостоятельно выискивая Ци Жуна. — …Вы ведь ему не скажете, правда? — тихо и неуверенно спрашивает Шуо, и Се Лянь замирает в недоумении. — Кому? Саньлану? Шуо кивает. Се Лянь потирает подбородок, вертя головой. — Что ж, все решилось весьма благополучно, так что не вижу смысла в обсуждениях… — услышав облегчённый выдох Шуо, принц добавляет, вскинув брови: — Помнится, ты настаивал, что он тебе не указ, так что не знаю, почему ты переживаешь. — Ладно, ладно, послушайте! — Шуо выставляет палец. — Он же Князь Демонов! Все обязаны его слушаться! Не то чтобы я у него в подчинении, он мне не отец, ясно?! — Значит, Черную Воду ты тоже слушаешься? — Ха! — Шуо резко захлопывает рот. — Ещё чего! Се Лянь складывает руки на груди, и Шуо замирает. — Всё… всё совсем не так! — Разве? — Черновод ни в грош не ставит свой титул, — объясняет демон. — У них с Хуа Чэнчжу сносные отношения, но он исчезает на целые годы, и волнует его только… Шуо замолкает, нахмурившись. — Только…? — …Он сам, — заканчивает лесной демон. — Ему слишком на всех наплевать, чтобы пытаться нами командовать. Интересное замечание. Из-за беззаботного поведения Хуа Чэна Се Лянь никогда бы не догадался, что он относится к свой позиции и титулу со всей серьёзностью. — …Что ж, — тихо говорит принц, прижав ладонь к стене святилища. — Я не скажу ему. И чуть позже добавляет: — …Спасибо за второй этаж. — Не стоит благодарностей! Как я и сказал, я очень щедр! Да, очень. (Пусть второй этаж и задумывался целиком для личного пользования Шуо, Се Лянь решает не заострять на этом внимания.) Спустя какое-то время демон сбегает на свой новенький чердак, оставив Се Ляня стоять на пороге. Наблюдая за огоньками. Его пальцы вновь находят цепочку на шее, а мысли возвращаются в знакомое русло. Он вновь и вновь гадает… За последние восемь сотен лет ему довелось встретить бессчетное число людей, что плохих, что хороших. Некоторые из них особенно запали ему в душу. Цзян Чи. Лан Цяньцю. Баньюэ. Сюн Ли. Лань Ан. А теперь ещё Хуа Чэн и Ши Цинсюань. Последние двое были не похожи на остальных, потому что Се Лянь обычно не сходится с людьми настолько быстро. Ему нелегко создавать новые связи, трудно доверять и привязываться. Не то что раньше. И всё же Ши Цинсюань легко стал его хорошим другом всего за несколько встреч. А Хуа Чэн… …Тоже стал ему другом, но по-другому, не так, как Се Лянь привык. Он не знал, каким словом описать их связь. Когда он всё же впускал людей в свою жизнь, то всегда начинал гадать… Что бы подумал о них Хун-эр. Даже столько лет спустя Се Лянь все ещё представляет, какой бы была жизнь, если бы Хун-эр всё ещё был с ним. Потому что в сознании принца он должен быть здесь. Ши Цинсюань бы Хун-эру понравился, Се Лянь в этом уверен: Повелитель Ветра добросердечный, порядочный и во всем поддерживает Се Ляня. А вот про Хуа Чэна принц не мог бы сказать того же. Хун-эр возненавидел бы его с первого взгляда, и эта мысль заставляет Се Ляня улыбнуться. С самим принцем мальчик всегда обращался с почтительным уважением, но любую другую власть яростно отрицал. Он бы счел настойчивость и самоуверенность Хуа Чэна грубостью, а ещё… Хун-эр готов был чуть ли не пальцы отгрызть каждому, кто касался Се Ляня. Пусть даже случайно, мимоходом. Однажды какой-то деревенский мужик захотел погладить Се Ляня по щеке, воспользовавшись его слепотой, и Хун-эр без колебаний сломал грубияну нос. И если бы он увидел, как Хуа Чэн… эм… исцелял принцу руку… Он бы точно попытался открутить призраку голову, будь тот хоть трижды Князем Демонов. Се Лянь улыбается своим мыслям, опершись лопатками о новую дверь, и подносит кольцо к губам. — …Ты всегда за мной присматривал, — шепчет он, крепко зажмурившись. Хотел бы Се Лянь ответить ему тем же. Вспоминать обо всём, стоя здесь, особенно тяжело. Само святилище множество раз сменяло облик, но его основы оставались всё те же. Храм стоит на той же самой земле. Тропа перед ним — та же тропа, по которой когда-то они ходили вместе. — Я знаю, тебе кажется, что я слишком доверчив, — шепчет принц, оглаживая камень в кольце. — …Но он мне нравится. Се Лянь крепче сжимает кольцо и чуть сутулится. Он не знает, почему чувствует себя виноватым, произнося эти слова. У него были друзья и раньше. Многих из них Хун-эр бы не одобрил. Но почему-то с Хуа Чэном всё по-другому. — Дай ему шанс, хорошо? — просит он, зная, что не получит ответа. Никогда. Только не от того единственного человека, с которым ему хочется говорить. Но когда он поднимает голову… Огни всё ещё здесь. Ослепительно-яркие, будто звезды, вышитые во тьме, они плывут по небу высоко над его головой. И Се Лянь улыбается, прижимая Хун-эра к груди. — …Спасибо, — шепчет он, понимая, что никто не услышит. Не зная, что это совсем не так. Очень далеко отсюда человек стоит, опершись на алую колонну, а на его указательном пальце мягко переливается серебристая бабочка. С мягкой улыбкой он смотрит на те же огни вверху. Божественные фонарики, плывущие по молочной реке в небеса. Ему не нужны благодарности. С самого детства Хуа Чэн молился не для того, чтобы получить что-то в ответ. Он и в этом последовал по стопам матери. Он молился, потому что кто-то дал ему достойную причину. Призрачные крылья нежно раскрываются в ночи, касаются теплом его ладоней. “Это всё для тебя” Вот что он мечтает произнести вслух. “Всё всегда было для тебя” Но Се Лянь… Хотел бы услышать эти слова не от Хуа Чэна. Его пальцы сжимаются, и бабочка, вспорхнув, исчезает с его ладони. Скоро. Скоро он найдёт достойную причину вернуться к своему богу. Там, наверху, сгущаются тучи. Небеса полны беспокойной тревоги, и когда она, наконец, прольётся через край, ему нужно… Ему нужно, чтобы Се Лянь верил ему безоговорочно, как когда-то давно. Всё поменялось, включая их самих. Хуа Чэн уже не ребёнок, не призрачный огонь, и даже не свирепый призрак. Он не будет беспомощно наблюдать за назревающим противоборством. Не важно, какой ценой, но он защитит своего бога. Вопрос лишь в том, позволит ли ему Се Лянь. *** Некоторые люди не могут доверить свою безопасность кому-то ещё. Не могут позволить себе ни покоя, ни утешения. Особенно когда они в этом нуждаются. В таких случаях они, одинокие и расстроенные, возвращаются к старым привычкам. Се Лянь, например, раньше занимался каллиграфией, а теперь в минуты тревоги тянется к веретену. Фэн Синь яростно набрасывался на соломенные чучела на тренировочных площадках, разрывая их в клочья голыми руками. Эта привычка осталась с ним почти тысячу лет спустя. Он ничуть не изменился. Как и Му Цин. Не по-настоящему. Когда Му Цин боится, он прячется где-то в маленьком закрытом пространстве, будто ребенок. Но когда он расстроен… По-настоящему, до тошноты и отвращения к себе… Му Цин принимается за уборку. Этим он и занят сейчас. Младших небожителей он давным-давно разогнал… и здесь, на коленях, он ползает по полу, пытаясь оттереть его уже много часов… Но он всё ещё кажется грязным. Хотя Му Цин может видеть своё отражение в плитках под ладонями, оно всегда искаженное. Нужно только тереть сильнее, и оно уйдёт. Му Цину будет лучше. Оно… Все станет лучше, когда-нибудь. Обязательно. В дверь снова раздаётся стук, и он яростно выплёвывает, ссутулившись и ощерившись: — Фэн Синь, проваливай! Голос у него хриплый от многочасовых слёз, и… Этот идиот на редкость настойчивый, Му Цин готов это признать. Фэн Синь бросался на дверь с кулаками последние несколько часов, угрожая выбить её, пока Му Цин не укрепил дверь печатью. Разумеется, после этого придурок пригрозил сходить за луком и прострелить любой магический замок. С тех пор стало тихо, и Му Цин уже поверил, что Фэн Синя увлекли какие-то другие дела, пока… Пока он не слышит звук распахивающихся дверей. Му Цин шлепает тряпкой по полу и с раздражением вытирает нос тыльной стороной ладони; с рыком он оборачивается на звук: — Я же сказал ПРОВАЛИВАЙ К ХЕРАМ! — кричит он срывающимся голосом. — ПОЧЕМУ БЫ ТЕБЕ НЕ—! Му Цин вмерзает в пол, побелев, как полотно. — Ваше… ваше в-величество, — бормочет он, тут же низко опуская голову. Мгновение спустя до него доходит, как жалко он выглядит, и Му Цин торопливо поднимается на одеревеневшие ноги, но всё же… Он не может заставить себя посмотреть Императору в лицо. — Я… Я думал, что вы… — Наньян? — мягко подсказывает император. — … — Му Цин кивает, вытирая лицо, всей позой источая стыд. — Я так и думал, — Цзюнь У вздыхает, глядя поверх плеча Му Цина. — Став свидетелем вашего спора, я… посчитал нужным отослать его убрать отчеты о празднестве в архив. Обычно эта задача остаётся Лин Вэнь, но бог литературы всё ещё занят… празднованием. В своей любимой компании. У Му Цина вырывается облегченный вздох, и он тяжело сглатывает. — …Благодарю вас, ваше величество. — Сегодняшний вечер богат на переживания, — задумчиво говорит Цзюнь У. Губы бога войны подрагивают, и он вдруг понимает, что всё ещё стискивает в руках тряпку, которой оттирал пол. Всхлипнув, он отбрасывает её прочь. — Не для меня, — хрипло выдавливает Му Цин. — Я в порядке. Какая жалкая попытка, но разве не могут они просто притвориться… — …Конечно, ты не в порядке. Слова заставляют Му Цина поморщиться, но… У Цзюнь У… мягкий тон. — Кто угодно расстроился бы, увидев такое. Кроме того… — Серебряные глаза пристально наблюдают за ним. — …Я знаю, как глубоко ты привязан к Сяньлэ. Му Цин сглатывает густую слюну, горло у него сдавило. — Я… — …Я тоже испытал вину, чтобы ты знал. После увиденного, — Цзюнь У качает головой, устремив взгляд вдаль. Слёзы Му Цина начинают течь медленнее, и он поднимает на императора удивлённые (опухшие, красные) глаза. — Вы?.. — Разве могло быть иначе? — Император улыбается, но это болезненная улыбка. — Ведь это я изгнал его. Конечно, Се Лянь не оставил Цзюнь У выбора, это всем известно. Никто не винил императора. Но вот Му Цин… Му Цин совершил ошибку. Ужасную, непоправимую ошибку, которую невозможно оправдать. — Это не ваша вина, — бормочет он, крепко обхватив себя руками. — Се Лянь не любит показывать слабости. (Как и он сам.) — …Ты тоже не виноват. Му Цин дергается прочь от слов утешения, слёзы вновь наполняют его глаза. — Вы не… — его голос срывается, и взгляд Цзюнь У становится мягким. — Ты был так юн, Сюаньчжэнь. Так и есть. Он был самым младшим из трёх, и все об этом забыли. — В твоём возрасте я совершал ошибки гораздо хуже сказанных другу жестоких слов. — … Значит, он знает. Значит, Се Лянь в какой-то момент рассказал ему. И Му Цин знает, что в свете его поступков у него нет права хранить секреты. И всё равно это больно. — …Правда? — шепчет Му Цин. — … — Цзюнь У склоняет голову к плечу, оглядывая убранство дворца Сюаньчжэня. Он никогда раньше не был здесь. По крайней мере лично. — Я рос… под большим давлением со всех сторон, — объясняет Цзюнь У. — На меня полагались, но в то же время… Его следующие слова… неожиданно задевают что-то в сердце Му Цина. — …Ни для кого я не был на первом месте. Му Цин всегда хорошо чувствовал ложь. — Даже для тех, кто должен был защищать меня. И сейчас… — …Мне было одиноко. Император говорит правду. — Меня обожали столь многие… но стоило мне оступиться хоть в чем-то… Щелк! Император щёлкает пальцами. — И их обожание обращалось отвращением и злостью. Не важно, насколько человеческой была моя ошибка… Что-то обрывается у Му Цина в животе. — …Мне нельзя было ошибаться. Ему невыносимо слушать объяснения Цзюнь У. Потому что где-то в глубине души… Когда человек наделён богатством и властью с рождения, легко начать ненавидеть его за всё, чем он так легко обладает. Легко осуждать его за промахи, за чувства, за грусть и тоску. Какое право он имеет расстраиваться? — И мне всегда казалось, что, если я только снова их впечатлю, снова их спасу… они поверят в меня, как раньше. Две слезинки скатываются по щекам Му Цина, и он зло смахивает их. — …Полюбят меня, как и прежде. В голосе императора неподдельная боль, и Му Цин качает головой. — Какая же в этом… ошибка, ваше величество? Цзюнь У слабо улыбается. — …И всё же одну ошибку я совершил, — его взгляд скользит по коридорам дворца Му Цина, изучает развешанные по стенам картины. — Одну ужасную ошибку. Лица императора не видно, а руки сложены в рукавах. — В краткосрочной перспективе мое решение помогло, но… Выражение его глаз скрывает глубокая тень. — В конечном итоге оно погубило многих людей, которых я любил. Пусть я никогда не желал этого. …Конечно, Му Цину отлично знакомо это чувство. Он так часто ранил любимых, хотя совсем не хотел этого. Потому что был напуганным, одиноким и ему было больно. — …И я не мог признаться, что сам во всём виноват, — тихо продолжает император. — Потому что это значило, что я совершил ошибку, и… …Больше никто не полюбит его. Порочный круг, в который так легко попасться. Из которого так сложно выбраться. — Тогда я начал винить в своей ошибке всех остальных, — Цзюнь У тяжело вздыхает, отказываясь смотреть в глаза собственному отражению. — Я был в глубокой яме, и сам закапывал себя всё глубже и глубже. Так глубоко, что я уже не знал, как выбраться. Ему оставалось только лгать. Потому что если ты совершил непростительный поступок, пусть даже из благих побуждений… Ты сделаешь всё, чтобы спрятать его. — В конечном итоге… я остался один. В его голосе такая мука… такая уязвимость… что Му Цин против воли чувствует себя… не в своей тарелке. — …Зачем вы всё это мне рассказываете? — с удивлением спрашивает он. Потому что император явно не говорил про свои ошибки другим. — …Полагаю, потому что я вижу скрытые в тебе задатки, Му Цин, — признаёт император, и бог войны напрягается. Только двое всё ещё зовут его этим именем. Се Лянь. И Фэн Синь. Прошло столько лет с тех пор, как кто-то ещё произносил его имя, что он вздрагивает от его звучания. — Ты весьма недурно себя показал, — Цзюнь У поворачивается к нему, оглядывает с головы до ног. — Большинство богов войны лишены амбиций и полагаются лишь на грубую силу, но ты… Он пристально разглядывает серебряные пряди. Как жаль, что они здесь ненадолго — Сюаньчжэню к лицу этот цвет. — …Выгодно от них отличаешься. У него, вне всяких сомнений, есть потенциал стать чем-то большим. Единственным, что мешает ему вознестись, остаются его чувства. Му Цин снова шмыгает носом, надавливает пальцами на глаза, чтобы прогнать проклятое жжение. — …Они всегда видели во мне слугу. Что тогда… что сейчас, — бормочет он. И этот факт не должен был стать для Му Цина открытием. В конечном итоге, небесная столица заполнена знатью. Героями войн. Великими учеными. Зажиточными торговцами и землевладельцами. По сравнению с ними он… — Не важно, откуда ты начинаешь. Му Цин удивлённо поднимает взгляд. Как странно, что Цзюнь У — Цзюнь У, который ещё в смертной жизни был наверняка королевских кровей, а теперь вознёсся выше всех живущих — сказал такие слова. — Моя жена была простолюдинкой, если помнишь. — …Я даже не знал, что вы были женаты, — признаётся Му Цин. Никто на Небесах никогда не упоминал ничего такого. Ни единого раза. Губы Цзюнь У трогает призрак улыбки, а взгляд у него нечитаемый. — Она знала меня лучше всех, — голос императора тёплый от воспоминаний. — …И любого бога на небесах заткнула бы за пояс. А ещё она… Полагаю, вот ещё одна вещь, в которой мы с тобой похожи. Му Цин смотрит на него в ответ, ничего не понимая. И объяснение Цзюнь У… заставляет его замереть, распахнув глаза. В животе у него будто разверзлась пропасть. Потому что даже одному жить с этим знанием трудно. А теперь, когда кто-то вытащил эту правду на свет… приходит боль. — Она тоже была влюблена в моего лучшего друга.