No Paths Are Bound

Се Лянь замирает, широко распахнув глаза. — Но если гэгэ думает, что случившееся в озере считается за поцелуй… — Не считается. Хуа Чэн замирает и вскидывает бровь, стараясь не улыбнуться. — Разве? Се Лянь качает головой, отказываясь поднимать на него глаза (пусть он всё равно не сможет встретиться с Хуа Чэном взглядом). — В поцелуях... важно намерение, так ведь? — …Соглашусь, — кивает Князь демонов, и Се Лянь готов заплакать от облегчения, но… — Однако, я не стану взимать долг без согласия гэгэ. Принц отчаянно надеется, что Хуа Чэн перестанет так упорно перекладывать на него ответственность. Это всё… Се Лянь… ему неловко, и он… Прочистив горло, принц вскидывает подбородок. — Я согласен! Хуа Чэн пристально за ним наблюдает. — Я уже говорил Саньлану, что я… я правда… Кровать прогибается, и Се Лянь забывает, что собирался сказать. Всё в порядке, правда. Так даже лучше! У него камень с души упадёт, когда удастся разделаться с долгом. Ничто не будет висеть у него над — Прохладные пальцы касаются его щеки и нежно заправляют за ухо прядь волос. Такое невесомое, мягкое прикосновение… Дрожь пробегает вдоль спины бога. Пальцы осторожно скользят ниже. Огибают контур скулы, пока наконец не обхватывают подбородок. Хуа Чэн рядом, он должен быть очень близко, — и звучание его голоса подтверждает догадки Се Ляня. Принц всё равно удивлённо вздрагивает. — Ты уверен? Сердце Се Ляня бьётся в горле, ему с трудом удаётся сглотнуть. — Да, — шепчет он, стараясь звучать увереннее, чем он есть на самом деле. — Да, я… Слова тонут в удивлённом выдохе, когда его скулы касается невесомый поцелуй; эти губы скользят ниже по щеке таким знакомым и ласковым движением. Точно таким же, как… Пальцы чуть крепче обхватывают его подбородок, и дыхание Се Ляня сбивается. Таким же… А затем эти губы накрывают его, и мыслей не остаётся. Ни стыда. Ни оправданий. Ни сомнений. Только мягкое давление другого рта на его собственный. Теперь всё по-другому. Не неожиданное вторжение, призванное заставить его разжать зубы и наконец вдохнуть, а что-то, к чему он готовился. На что он согласился, и продолжил соглашаться на каждом шаге, пока губы Хуа Чэна не накрыли его собственные. И каждый шаг… Каждый шаг взращивал в нём предвкушение. Пока он не начал молчаливо гадать, как это будет. Пока что-то внутри не начало ныть. Пока он не начал мечтать скорее со всем покончить. А теперь… Теперь нижняя губа Хуа Чэна проскальзывает между его собственных, и Се Лянь не может дышать. У него небольшой опыт с поцелуями. Самый первый… Се Лянь отказывается думать о нём, отказывается его учитывать. Второй был идеальным, но случился по неправильным причинам. Се Лянь хотел лишь забрать себе свой первый поцелуй. Но сейчас… всё по-другому. Потому что решение полностью принадлежало ему. Он легко мог бы отделаться от долга, засчитав за поцелуй искусственное дыхание, и даже не пришлось бы терять лицо. Но… “Целуюсь я по-другому” Эти слова пробудили в Се Ляне… любопытство. Потому что… …Как “по-другому”? Как целуется Хуа Чэн? И теперь Се Лянь знает ответ. Нежно. Сладко, медленно и… чувственно. Его ладонь лежит у Се Ляня на шее, ласково поглаживая и удерживая бога на месте. По его телу прокатывается новая волна дрожи. Но постепенно поцелуй меняется. Князь демонов отклоняется назад, будто бы собирается отстраниться, и что-то обрывается у Се Ляня в животе. Уже? Но… Он вдруг понимает, что всё это время сидел неподвижно, обмякнув в объятиях Хуа Чэна. Возможно, поэтому..? Руки принца, до этого будто одеревеневшие, поднимаются и обвивают князя демонов за шею. И его вдруг поражает болезненно-знакомая мысль: ещё немного. Он шепчет эти слова Хуа Чэну в губы — не желая, не осознавая, что произносит их вслух — и ладонь демона крепче обхватывает его затылок. Горько и сладко одновременно. Ещё… пару мгновений. Хуа Чэн весь замирает, и мысли его уносятся очень далеко. Так далеко, что принц не сможет ни представить, ни осмыслить, ни угадать. Но, как и всегда, он подчиняется желаниям своего бога. Его рука скользит с шеи Се Ляня выше, под волосы, обхватывает затылок, подталкивая бога откинуть голову назад. Он слушается, их губы размыкаются — и поцелуй становится глубже. Се Лянь делает дрожащий вдох, его ресницы трепещут. Ох. Сначала ощущение кажется ему чужеродным: он впервые пробует кого-то на вкус. А потом он вдруг понимает, что Хуа Чэн… Выпил что-то, когда уходил разбираться с беспорядками в Игорном Доме: на его губах всё ещё хранится привкус крепкого алкоголя. Не неприятный, нет… …Кажется странным описывать другого человека такими словами, но Хуа Чэн… На вкус как роскошь. И Се Лянь тянется за этим вкусом, его руки крепче обхватывают Князя Демонов за шею, притягивают ближе, пока… Они оба не откидываются на простыни. Может, это принц не рассчитал собственной силы, а может и Хуа Чэн не ожидал, что его так крепко прижмут к себе. Демон не даёт себе упасть окончательно, упирается рукой в постель рядом с головой Се Ляня. Его вторая рука обнимает принца за талию, а его колено… Чтобы удержаться на весу и не коснуться тела Се Ляня, Хуа Чэну остаётся только упереться коленом о постель… точно между бёдер бога. Это всё… Руки Се Ляня неуверенно вздрагивают, шарят по плечам демона, цепляются за них. Это всё так… Что-то в том, как Хуа Чэн нависает над ним, практически загораживая его собой от всего мира — обнимая одной рукой и целуя… Что-то в том, как другой человек замирает над ним, прижимая к постели… Запускает неудержимые перемены в разуме принца. И теперь он думает совсем о другом. Сначала мысли Се Ляня были полны любопытства — что Хуа Чэн имел в виду? Каковы были его намерения тогда, у озера? Прямо сейчас Се Лянь не думает ни о чём из этого. Он не пытается угадать, что Хуа Чэн хотел от него. Он не помнит ни о долгах, ни о ставках, ни о духе нерождённого. Он не думает даже о своей изначальной задаче — достать еды для оставшихся в монастыре гостей. Всё, к чему сводятся его мысли в эти мгновения, — он не хочет, чтобы Хуа Чэн останавливался. Если он остановится, Се Лянь просто умрёт. Князь Демонов вдруг осторожно втягивает в рот его нижнюю губу, мягко посасывая, и Се Ляню кажется, что его душа выпорхнула из тела и бесцельно парит где-то под потолочными балками. Из его горла вырывается тихий звук, незнакомый и странный. Се Лянь никогда раньше не издавал таких звуков. Но Хуа Чэн реагирует на него мгновенно. Он рычит в ответ. Се Лянь уже слышал его рык — обычно так Князь Демонов выражал другой нечисти и богам своё недовольство. Но сейчас он определённо не выглядит разозлённым, и… Но есть разница между тем, чтобы слышать, как Хуа Чэн рычит на кого-то другого и чувствовать этот звук собственными губами. Ощущение пронзает Се Ляня насквозь, он чувствует этот звук самыми костями, чувствует где-то внизу живота, где внутренности сворачиваются узлом, и он… Се Ляню кажется, будто он тает под каждым прикосновением, становится покорным и мягким, даже его пальцы расслабляются на рубашке Князя Демонов, и мысли в его голове принимают странное направление. …Что случится, если они не остановятся? Что тогда? Хуа Чэн будет целовать его, пока он просто больше не сможет? Что будет дальше, какой следующий шаг? Печально, но Се Лянь больше об этом не думает — не имеет возможности думать — потому что Хуа Чэн отстраняется. Когда их губы впервые отрываются друг от друга, он жадно глотает воздух, дрожа с головы до ног… и тут же его губы накрывает новый поцелуй, последний поцелуй, на этот раз невинный и сладкий. Се Лянь растерянно моргает, глядя во тьму перед собой — его припухшие губы открыты, а лицо затопил румянец — и Хуа Чэн что-то спрашивает у него, и это простой вопрос, но сознание Се Ляня какое-то время отказывается понимать слова, пока… — Гэгэ всё ещё холодно? Он — ох — — …Н…нет, — шепчет принц. Хуа Чэн мягко улыбается и наклоняется, чтобы оставить ещё один поцелуй на лбу своего бога, пользуясь затуманенностью его сознания. Се Лянь не заметит и не придаст значения этому маленькому жесту. — Дянься тогда не солгал мне… — тихо говорит он, садясь на постели. Се Лянь растерянно моргает. — О чём… не солгал?... Улыбка Хуа Чэна не меркнет, когда он наклоняется, чтобы отвести волосы с лица Се Ляня. — У гэгэ и правда впечатляющий опыт, я едва мог за ним угнаться. — … — принц со стоном прячет лицо в сгибе локтя. — Саньлан, не дразни меня. — Я бы не посмел. Ага, конечно. И всё же… Се Лянь не может заставить себя на него разозлиться. Значит, вот как Хуа Чэн целуется. Этот поцелуй… Се Лянь не отнимает руки от лица и закусывает губу. — …Гэгэ? — зовёт Хуа Чэн, и Се Лянь… — …Я голодный, — бормочет он нетвёрдым голосом. Хуа Чэн только смотрит на него какое-то мгновение, остолбенев. Се Лянь именно это и сказал, когда демон вытащил его на берег. Принц слышит мягкий смешок и закусывает губу. — В этот раз правда голодный! — Хорошо, хорошо… — Хуа Чэн качает головой, всё ещё посмеиваясь, и откидывается назад. Се Лянь наполовину ждёт, что Бедствие снова устроит настоящий пир, но вместо этого Хуа Чэн лишь приказывает принести несколько блюд прямиком в покои. Распоряжение выполняет тот же человек (демон?), которого Се Лянь встретил в свой первый визит в призрачный город. Жэнь Сун, кажется, называл его Посланником Убывающей Луны. Се Лянь откусывает маньтоу и задумчиво жует. Хуа Чэн занят разглядыванием тонкой полоски белой кожи, пока Се Лянь не замечает, что его пао опять сползло, и не поправляет ткань. — …Значит, вот про какие закуски он говорил, — бормочет Се Лянь и откусывает снова. Хуа Чэн с любопытством выгибает бровь. — Хмм? — Жэнь Сун упоминал, что у него есть своё логово, — бог улыбается, осторожно прожевывая, и объясняет: — Но Посланника Убывающей Луны там нет, а именно он делает Шуо закуски. — … — Князь Демонов фыркает, качая головой. — Догадки гэгэ точны, как и всегда. Он доставлял тебе неудобства? — Кто? — Се Лянь склоняет голову к плечу. — Жэнь Сун? Нет… Он на самом деле меня очень выручил. Хуа Чэн вскидывает бровь. — Да? И как же? — Хммм… — принц катает на языке дольку сочной груши. — …Он построил мне чердак. — Как щедро. — Он очень щедрый человек… — Се Лянь повторяет слова Шуо. Хуа Чэн принес несколько тарелок, но Се Лянь съел только одну маньтоу и половину груши. Наевшись, он откидывается на кровати. Какой-то частью сознания он гадает, должен ли он чувствовать, что в нём что-то изменилось после… того, что они сделали. Но… Хуа Чэн ведёт себя как обычно. Его, кажется, ничего не взволновало, так что… …Почему Се Ляня должно было? Разве стоит столько думать о… о… Это всего лишь честно отданный долг. Только и всего. Между ними нет никакого напряжения, разговор течёт спокойно и тепло. Се Лянь отвык от такой лёгкости. Хуа Чэн ненадолго исчезает, чтобы убрать подносы, и Се Лянь ждёт, что по возвращении демон вернётся к обсуждению духа нерождённого, но… Тот только садится на постели с гребнем в руках и принимается расчесывать волосы принца. Се Лянь вздрагивает и замирает. Он не может вспомнить, когда последний раз кто-то так заботился о нём. Му Цин расчесывал его волосы, когда Се Лянь готовился стать приманкой для призрачного жениха, но эти обстоятельства совсем не похожи на нынешние. — Ох, Саньлан, ты не обязан… — Но я хочу, — Хуа Чэн качает головой. — В конечном итоге, это из-за меня гэгэ промок насквозь. Се Лянь хмурится, считав подтекст, но всё равно подаётся навстречу гребню. — Я сам решил прыгнуть в озеро, Саньлан. — Да, — задумчиво говорит демон. — Но я должен был вмешаться раньше. Се Лянь уже собирается спорить — ответственность за духа нерождённого лежит точно уж не на Хуа Чэне, да и как он мог знать? Но… Хуа Чэн как раз был неподалёку. «Скажи-ка, гэгэ…» (Уши Се Ляня внезапно начинают гореть.) И если бы всё было наоборот, и это друг Се Ляня оказался в беде, а он не смог бы помочь вовремя… Се Лянь тоже чувствовал бы себя виноватым, так что переживания Хуа Чэна ему понятны. Что не значит, что он прав. — …Ты всё же вмешался и помог мне, — тихо говорит принц. — А вообще я бывал в ситуациях и похуже, и у меня был план, так что… — Догадываюсь, какой, — в голосе Хуа Чэна сквозит неодобрение. Се Лянь садится ровнее, невинно глядя перед собой. — Ты собирался ранить себя, пока дух нерождённого был заперт внутри твоего тела, так ведь? Молчание Се Ляня является ответом само по себе, и Хуа Чэн глубоко вздыхает. — Дянься. Принц молчит, сжав губы в тонкую линию. — Не причиняй себе боль, когда этого можно избежать, — тихо говорит князь демонов, смотря лишь на свои пальцы и пряди волос его бога, проскальзывающие между зубцами гребня. Его опущенный взгляд полон молчаливой ненависти к себе. Се Лянь не отвечает, только сильнее сутулится. Хуа Чэн смотрит на его спину — он выглядит беззащитным и уставшим. — …О чём ты думаешь? Как странно… Никто никогда не спрашивал у Се Ляня такие вещи, и он внезапно чувствует себя очень… Неуверенно. — …Ты не хочешь этого знать, Саньлан. Никто по-настоящему не хочет знать, что Се Лянь думает. Даже в самом начале, когда у него было всё, люди хотели услышать от него лишь свои собственные мысли. Неприглядные истины всегда оставались в тени. А кроме этого… Никто больше не хочет слушать, когда Се Лянь говорит. — …Почему ты думаешь, что я этого не хочу, ваше высочество? Его голос нежен, а голова склонена над волосами в его руках; и всё же он украдкой бросает взгляды на спину своего бога. Такую напряженную, постоянно ожидающую удара. — …Это не самая… приятная… тема, — бормочет бог. Хуа Чэн замолкает, и сначала Се Ляню кажется, что он успешно отговорил его от дальнейших расспросов, но… — Я уверен, что тебе знакомы истории… о том, как рождаются князья демонов. Цзюнь У рассказывал, да. О невыразимых страданиях и нечеловеческой боли, которые надо преодолеть. — Ты действительно думаешь, что какая-то тема может быть для меня слишком неприятной? Нет, наверное, нет. И в этом есть своё странное утешение. Самые болезненные воспоминания Се Ляня принадлежат лишь ему одному — никого из тех, кто мог разделить их с ним, уже не осталось в живых. Никого не осталось, кто мог бы… понять. — …На празднике Середины осени, — лицо Се Ляня остаётся в тени, а его голос спокойный и низкий. — Показывают пьесы из мира смертных. Ты слышал о них? Повисает тишина. Се Лянь не сомневается, что слышал. У Хуа Чэна есть шпионы на Небесах, Цзюнь У сам сказал об этом. — Слышал. — И ты наверняка слышал… какая пьеса выпала мне? — тихо спрашивает бог. — …Да. Се Лянь не мог вынести даже мысли о признании с Му Цином, Фэн Синем или Ши Цинсюанем, но… — …Всё это случилось на самом деле. Признаться Хуа Чэну… легко. Князь демонов не показывает никаких сильных чувств, даже удивления. Скорее даже его голос звучит так, будто… — …Дянься пытается сказать, что в сравнении… рана от меча ничего не стоит? Его голос звучит так же напряженно и закрыто, как Се Лянь себя чувствует, и бог не знает, почему. — Нет, то есть… да, но… Се Лянь закрывает глаза, закусив губу, а его ладони, до этого лежавшие на коленях, сжимаются в кулаки. — После этого… ничего уже не болит. Даже когда я пытался… — Пытался — что? — Умереть. Признание звучит иначе, когда оно сделано призраку. Может, немного эгоистично, — большинство призраков выбрало бы остаться в живых. И вот он Се Лянь, вспоминающий, как отчаянно он хотел… даже не умереть, а просто — исчезнуть. — …Ты всё ещё хочешь? Ожидаемый вопрос, но Хуа Чэн задаёт его спокойно, и Се Лянь так же отвечает: — Больше нет. Это лишь полуправда. В отличие от прошлых времен, он не ищет забвения намеренно. Но всегда приходят моменты соблазна. Обычно об этом не говорят; уродливые детали самоубийства редко попадают в строчки стихов и песен, о них не пишут в книгах. Потому что иногда ты не умираешь. И последующая жизнь со знанием, что ты этого хотел, не умещается в несколько строчек текста. Что-то навсегда ломается в твоём сознании, когда ты признаешь возможность просто… сдаться. И всё закончится. И больше ничего с тобой не случится. А ты так устал. В каждой комнате, куда ты ступишь впредь, разверзнется чёрная бездна, обладающая собственным притяжением. И пока ты на неё не смотришь, ты в порядке, и её нет. Но одного лишь взгляда достаточно, чтобы она начала затягивать тебя обратно. Для Се Ляня это испытание на выносливость. Не смотри на неё. Не смотри. Но он посмотрел в день праздника Середины Осени. Он смотрел, и смотрел, и смотрел, и если бы не Ши Цинсюань или Фэн Синь с Му Цином, или Шуо после… Се Лянь не уверен, что смог бы так легко от неё отвернуться. — …Ничто больше не может причинить мне боль, — тихо повторяет он. Но и это тоже не настоящая правда. Теперь Се Лянь чувствует боль, когда должен чувствовать счастье, и совсем ничего не чувствует, когда должен чувствовать боль. Будто Безликий Бай что-то непоправимо сломал внутри него, и перелом сросся неправильно. — Но иногда мне… нужно, чтобы было больно, — признается бог, чувствуя что-то похожее на стыд. — Просто чтобы знать, что я… Что он всё ещё способен чувствовать что-то человеческое. — …Я, наверное, говорю ужасные глупости, — Се Лянь сутулится, наконец вспомнив, как ужасно звучат все его слова. — Прости… — Это не так, — Хуа Чэн заговорил впервые с тех пор, как Се Лянь сказал: “Я пытался умереть”. — Помнишь, о чём я тебе говорил? О князьях демонов и о том, как они рождаются на свет. О том, что нет ничего слишком ужасного для его ушей. Се Лянь кивает, втянув голову в плечи. — Раньше я чувствовал то же, что и ты. Ох… Се Лянь удивлённо поворачивает подбородок в сторону демона, хоть и не может его увидеть. Хуа Чэн гладит кончиками пальцев принца по щеке. — …Правда? — Я был тогда очень, очень юн, — объясняет Хуа Чэн. — Боль никогда меня не привлекала, но мне причиняли её так часто, что… Его разум научился защищаться. Хун-эр знал, что тумаки и пинки — это больно, но боль существовала отдельно от него. В ночь его смерти… он чувствовал каждый из сотни порезов, которыми Ци Жун наградил его. Это была самая сильная телесная боль в жизни Хун-эра, и только боль в момент развеивания души Умина впоследствии превзошла её. Но Хун-эр не кричал. Даже когда он ещё был слабым смертным. Хуа Чэн подозревает, что именно поэтому сумел выжить и преуспеть на склонах горы Тунлу. Нужно что-то большее, чем мужество или стойкость, чтобы вырвать собственный глаз. — …А сейчас ты способен испытывать боль? — шепчет Се Лянь, закусив губу. Пытаясь найти надежду, что когда-нибудь бесчувственное оцепенение ослабнет. — …Да, — медленно и задумчиво отвечает Хуа Чэн. — Я умею терпеть боль… но всё ещё её испытываю. Эти слова заставляют Се Ляня задуматься. Действительно ли он не чувствует боли… или его сознание просто научилось не замечать её? Потому что кое-что всё ещё болит. И это почти облегчение. Железный ошейник, в который его заковал Вэнь Цзяо в Гусу, — это было больно. Прошло, наверное, все восемьсот лет с тех пор, как он в последний раз испытывал такую боль. Если подумать… — …Как ты с этим справился? Ответ Хуа Чэна так прост, что ощущается глотком свежего воздуха: — Я стал таким сильным, что никто больше не мог причинить мне боль. Да, похоже на правду. Сложно представить кого-то достаточно могущественного. Очевидно, Цзюнь У смог бы ранить Хуа Чэна, но кроме него… — Всё случалось постепенно, но… Когда я начал верить, что боль не вернётся, что я теперь в безопасности… Я снова начал чувствовать. — … — уголки губ Се Ляня приподнимаются, но глаза остаются печальными. — Хотел бы я суметь так же. Гребень замирает в его волосах. — Почему ты думаешь, что не сможешь? Принц остаётся молчалив, потом подтягивает к груди колени и обнимает их руками. Он чувствует себя маленьким и безнадёжным. Как ребёнок, которого он когда-то знал. — Я не такой, как ты, Саньлан… — шепчет Се Лянь. Князь демонов откладывает гребень в сторону. — Не такой, как я? — …Я не сильный. Ему кажется, что он раскаивается в ужасном преступлении, выпускает наружу страшный секрет. Тело Се Ляня совсем не слабое, и никогда не было слабым, и он прекрасно это знает. Его тело верно служило ему все эти годы. Но вот разум… На спину бога ложится ладонь; очень нежно прохладные пальцы начинают массировать его кожу. — Ты всегда был сильным, ваше высочество. Намного, намного сильнее самого Хуа Чэна. Каждое мгновение боли Хуа Чэн вытерпел, имея в сердце чёткую цель. Потому что его бог ждал его. Если бы не это… Хуа Чэн бы давно сдался. Без Се Ляня он сдался бы ещё в тот день на городской стене. Но его бог вытерпел столько боли, не надеясь на облегчение. Такую силу Хуа Чэн не может даже вообразить. И всё же Се Лянь не верит ему; его плечи опустились и сжались ещё больше. — …А пока ты не поверишь в свою силу… (Я буду тебя беречь.) — …Ты можешь чувствовать другие вещи, отличные от боли. Се Лянь почти спрашивает его, что он имеет в виду, но вдруг чувствует ладонь Хуа Чэна на своей. Демон берёт его за руку. Ладони Се Ляня — божественное творение, кожа на них исцеляется от любого изъяна. Нежные и мягкие руки будто бы до сих пор принадлежат избалованному принцу. Хотя всё остальное в Се Ляне давно изменилось. Руки Хуа Чэна — загрубевшие, с длинными пальцами — осторожно сжимают его. — …Спасибо, Саньлан, — вздыхает он. Ему кажется… что он не заслужил утешения. Что он только и делает, что портит Хуа Чэну жизнь и отнимает у него время, но… Хуа Чэну, кажется, всё равно. В какой-то момент он снова принимается за гребень. И Се Ляню… сложно не податься навстречу. Принц расслабляется под касаниями Хуа Чэна, постепенно успокаиваясь. Пусть он и не может оправдать и позволить себе прощение. Есть что-то неуловимо безмятежное в ритмичных движениях гребня, и он сам не может себе объяснить… Как оказывается в объятиях. Всего несколько часов назад он с трудом смог заставить себя лежать смирно и ждать сон, а теперь его глаза закрываются сами собой. …Когда в последний раз хоть что-то было настолько простым? — Я забыл… — бормочет он, прерывая слова зевком. Он не может видеть, как Хуа Чэн улыбается. — Что забыл? — Поблагодарить тебя… — Се Лянь вздыхает, закрывая глаза. — Его высочеству не за что меня благодарить. Но это не так, есть за что, есть… за… Над ухом раздаются первые ноты едва слышной мелодии. Очень-очень знакомой, но Се Лянь не может вспомнить, где слышал этот напев… Если бы он только не забывал свои сны, то сразу узнал бы её. Потому что стоит ему уснуть, и в его разуме оживает совсем другая сцена из далекого прошлого.

***

Он спит на бамбуковой циновке, расстеленной рядом с очагом. Ему очень удобно. Он в безопасности. — …Хун-эр? — сонно зовёт он, приподнимаясь на локте и протирая глаза. — Мне кажется, я раньше не слышал эту песню. Юноша занят закладыванием поленьев в очаг, чтобы огонь ярко горел всю ночь. Он должен был спать, но как бы Се Лянь ни старался проснуться пораньше, к его пробуждению Хун-эр всегда уже был на ногах. — …Когда-то её пела мне мама. Прости, Дянься, я не хотел тебя разбудить, — юноша говорит так, будто его слова ничего не значат, но… Хун-эр почти никогда не рассказывал Се Ляню о матери. — Она часто пела тебе? Юноша задумчиво замирает. — Мне кажется, да. Почти каждую ночь, — в его тоне смешивается озорство и пристыженное извинение. — Я ужасно капризничал, когда надо было ложиться спать. Се Лянь представляет эти капризы и улыбается. Красивая мелодия. Полная надежд. Простые слова, и музыка, поднимающаяся и отступающая, как волна. Звуки подхватывают и мягко укачивают его. Идеальная колыбельная. — Поспи ещё, Дянься, — рука накрывает его ладонь и сжимает в утешение. — Ты устал. Так и есть. Се Лянь так сильно устал. Но он ещё не готов уходить. Ему хочется дослушать песню… услышать… ещё немного. Он… (Умоляю, ещё пару мгновений.) Се Ляню теперь не доведется его увидеть, и ему лишь хочется посмотреть подольше на своего… — …Останься со мной? — шепчет он, свернувшись на циновке, купаясь в тепле очага. Хотя бы ещё немного? — Я никуда от тебя не ухожу, ваше высочество. Так и есть. Хун-эр бы никогда, ни за что его не оставил. Но… Это не значит, что его не заберёт кто-то другой.

***

Князь демонов наблюдает, как спит его принц, и пропускает сквозь пальцы его волосы. Столетиями Хуа Чэн желал лишь этого: знать, что Се Лянь в безопасности. Держать его в объятиях. Защищать его. И вот они оказались здесь. Се Лянь совсем рядом, и… Хуа Чэн прячет лицо в волосах своего бога, крепко зажмурившись. “Когда я пытался умереть” Умереть на самом деле не так уж и сложно. Умереть было самым легким в жизни Хуа Чэна. Делать выбор сложнее. Хуа Чэн может выбрать оставить своего бога здесь. Спрятать в сердце города, где ничто из внешнего мира больше не сможет его ранить. Здесь, в Доме Блаженства, никто до него не дотянется. Никогда. Но Хуа Чэн не может так поступить. Есть граница между любовью и собственничеством, и граница эта определена свободой воли. Хуа Чэн никогда не станет отбирать у своего бога свободу выбора и решать за него, каким путём стоит идти. Как и Се Лянь никогда не стал бы принимать такие решения за него. Но иногда сложно оставаться лишь наблюдателем. И он знает, что нужно быть благодарным: теперь ему позволено ступать со своим богом рука об руку. Но Хуа Чэн был ужасным ребёнком. Трудным подростком. И он вырос в эгоистичного мужчину. Его руки крепче обхватывают принца, прижимают его к себе. Он хочет куда большего. Его прошлое, всё его существо, все воспоминания Се Ляня — всё это заперто будто под толстыми слоями непробиваемого стекла. Хуа Чэн может лишь смотреть, но не прикоснуться. И он… Хочет вернуть себе имя. Хочет, чтобы Се Лянь звал его, и хочет ответить на зов. Хочет, чтобы Се Лянь знал, что никогда, ни на мгновение, он не был по-настоящему один. Князь Демонов хочет, хочет, хочет. Но пока… Он не говорит “я люблю тебя”. Его губы складывают эти слова, но он не позволяет облечь их в звуки. Потому что его бог не захочет услышать их от него. Эти слова принадлежат Хун-эру, не ему. А сейчас просто держать Се Ляня в объятиях должно быть достаточно. Идти с ним рядом должно быть достаточно. Даже если выбранный принцем путь в скором будущем приведёт их в ад.

***

Се Лянь просыпается несколько часов спустя, резко садясь на постели. — Фонари! — он шлепает себя кулаком по раскрытой ладони и трясёт головой, пытаясь сморгнуть последние остатки сна. Позади него раздаётся мягкий смех, и только тогда Се Лянь понимает… — Что с ними? …Он практически лежал поверх Хуа Чэна! Принц тут же отодвигается на приличное расстояние и прочищает горло. — Я забыл поблагодарить тебя, — поясняет он, пряча лицо. — …За духовные фонари! А затем он вспоминает, что хотел узнать кое-что ещё. Маленькую деталь, которая вызвала столько споров в ночь, когда тысячи фонарей осветили небо. — …Саньлан? — Да? — …Где находится храм Тысячи Фонарей? Князь демонов молчит так долго, что кажется почти… пристыженным?.. — …Здесь, в городе. Се Ляню требуется время, чтобы осознать услышанное. …У него есть храм… целый храм… в Призрачном Городе? — …Можно мне взглянуть? В наступившей тишине Се Лянь гадает, стоило ли ему спрашивать. Наверное, он опять сделал что-то не так… — Не можно, а нужно. Се Лянь собирается поинтересоваться, что Хуа Чэн имел в виду, — и почему голос у демона слегка… смущённый? — но его уже подхватили на руки. — …Саньлан, — с лёгкой укоризной принц напоминает ему: — С моей ногой теперь всё в порядке. — Я знаю, Дянься. — Тогда почему?.. Ответ приходит вместе со стуком подкинутых игральных костей. Тук, тук! — Я подумал, что его высочество предпочтёт воздержаться от прогулок по улицам, пока не переоденется. …Переоденется? Точно. Лицо Се Ляня вспыхивает: он всё ещё совершенно очевидно одет в принадлежащие Хуа Чэну вещи. Оказаться на виду у всего Призрачного города в таком виде действительно было бы… очень неловко. (В особенности с учётом того, какое впечатление о нём уже успело сложиться у местных) — Хорошо, — принц прочищает горло. — Понятно. Князь демонов шагает через портал (Се Лянь чувствует только движение воздуха и слышит мягкий перезвон серебряных украшений). Когда Хуа Чэн ставит Се Ляня на землю, то до последнего держит его за руку и отпускает только тогда, когда обе ноги принца твёрдо встают на землю. Се Лянь благодарно улыбается и прислушивается, оценивая обстановку. Воздух здесь неподвижен, и в нём даже едва слышный звук его босых ног, ступающих по полированному мрамору, порождает эхо. Оно выдаёт размеры этого места и методы строительства. В отличие от большинства других храмов, в этом нет выбитых в камне ступеней, ведущих к алтарю, а только естественный уклон пола. — …Это место было построено… специально для праздника? — спрашивает Се Лянь, абсолютно уверенный, что не прав. Кто бы решился на такое безумие? Хуа Чэн стоит у него за спиной, опершись о колонну, и беспокойно вертит вплетённую в волосы бусину. — …Храм стоит здесь уже несколько столетий, — тихо объясняет демон. — Но долгое время он не использовался. Се Лянь вздыхает с облегчением: вот и отлично, что храм уже был… — …Прости, — вырывается у Хуа Чэна, и бог замирает с вытянутой рукой, так и не коснувшись алтаря. — …Что? — Такое место… не подходит для храма его высочества. — Ты имеешь в виду Призрачный город? — спрашивает Се Лянь. Хуа Чэн обычно помнит, что все ответы нужно озвучивать, но сейчас он едва может виновато спрятать взгляд. После всего, что он сделал… он извиняется за три тысячи духовных фонарей и целый храм… …Из-за его расположения? — …Саньлан, — Се Лянь склоняет голову, глядя в сторону демона слепыми глазами. — Мне очень нравится Призрачный город. Хуа Чэн мгновенно вскидывает голову и внимательно изучает лицо принца. — Тебе… нравится? Се Лянь с улыбкой кивает. — Сначала я был удивлён и растерян, но здесь очень… оживлённо. Всегда что-то происходит. Интересная формулировка. — Я много где побывал, но обычно города не оставляют мне никаких особых впечатлений, ни плохих, ни хороших, — добавляет принц и кладёт руки на алтарь, тепло улыбаясь. — Так что я счастлив, что мой храм стоит именно здесь. Разумеется, со временем Хуа Чэн найдёт этому месту другое применение, — Се Лянь не ждёт, что такой прекрасный храм останется посвящённым ему навечно. Теперь у него есть святилище в деревне Водяных каштанов, молебна в Гусу и… храм в Призрачном Городе. Три самых любимых места Се Ляня. Хуа Чэн стоит позади него, широко распахнув глаза, позабыв дышать. (Ему не нужен воздух, но даже будь это не так, он не смог бы вдохнуть.) — …Как здорово, что здесь нет мест для коленопреклонения, — добавляет Се Лянь, ощупывая место у алтаря. Ему никогда не хотелось, чтобы пред ним падали ниц. — Храм замечательный, Саньлан, я в самом деле… Недавнее воспоминание всплывает в его сознании, и Се Лянь отворачивается, неловко потирая затылок. Шуо упоминал, что Хуа Чэн до сих пор не заглянул к Се Ляню, потому что был занят “перестановками” в Призрачном городе. …Значит, тогда он?.. — Однако, храм ещё требует доработок, — подаёт голос Хуа Чэн. — Ему не хватает таблички у входа. — …Ох, — Се Лянь с удивлением склоняет голову к плечу: обычно храмовые таблички в любой святыне делаются самыми первыми. — Ты сам говорил, что храм давно пустовал! Уверен, рано или поздно у Саньлана дойдут руки подписать… — Честно сказать, я надеялся, что табличку подпишет гэгэ. — …Я? — Се Лянь с удивлением оборачивается к нему, потом отводит взгляд в сомнениях. — Ох, Саньлан… я уже очень давно не… Се Лянь может писать, его почерк до сих пор аккуратный и разборчивый, но… До впечатляющих высот каллиграфии ему уже не подняться. Если бы учителя наследного принца увидели его письмо сейчас, то со стыда лишились бы чувств. В его оправдание, каллиграфия стала куда сложнее, после того как он… кхм… — У гэгэ всё равно выйдет лучше всех, — твёрдо заявляет Хуа Чэн, и Се Лянь вскидывает бровь. — …Почему ты так уверен? — … — …Саньлан? — …У меня плохой почерк. Се Лянь замирает с приоткрытым ртом, и Хуа Чэн морщится. — Знаю, это… — …Пустяковое дело, Саньлан, — заканчивает за него принц, покачав головой. — Я просто… удивился. Потому что Хуа Чэну прекрасно удаётся… Кажется, вообще всё. — Мне объясняли, что это от того, что я не начал учиться с детского возраста, — Хуа Чэн пожимает плечами. Се Лянь слышал о таком явлении: когда Му Цин только присоединился к ним, наставники наперебой твердили, что слуга никогда не сможет наверстать упущенное время, но… Никакие разговоры не остановили Му Цина. Даже не замедлили. Се Лянь улыбается. — Учитель из меня пока никакой, но, если канги когда-нибудь спадут, я с удовольствием научу тебя всему, что знаю сам. Конечно, это очень большое “если”, и Се Лянь сомневается, что исполнимое. Но… Хуа Чэн с улыбкой отвечает: — Когда это случится, я с удовольствием доверю себя гэгэ. — … — Лицо Се Ляня смягчается, и он кивает. Принц отвык, что кто-то верит в его силы, в него самого. Да ещё и с такой готовностью. — …Была ещё одна причина привести тебя сюда, — признаётся Хуа Чэн, и Се Лянь выгибает бровь: — О? И какая же? — Гэгэ настаивал, что сам сделает себе одежды, так что… — Се Ляня бережно ведут в смежную с основным помещением комнату. Посреди неё стоит, ожидая его… Ткацкий станок. Превосходного качества, украшенный изящной резьбой. — Саньлан… спасибо тебе, — Се Лянь так часто повторял эти слова за сегодняшний день, что Хуа Чэн наверняка устал их слушать. Но отчего-то Князь демонов совсем не кажется недовольным. Разумеется, для обычного ткача просто изготовить необходимое количество ткани — задача на несколько дней, а иногда и недель. Но за плечами Се Ляня божественность и века тренировок, поэтому меньше чем за час плотный рулон ткани оказывается готов. Всё это время Хуа Чэн сидел рядом, подтянув к груди одно колено и лениво болтая обо всём на свете. Когда Се Лянь решает поменять цвета, он ощупывает нити в поисках нужных узелков, обозначающих оттенки… и Хуа Чэн протягивает ему палец. Он делает так несколько раз, с нитями разных цветов, пока Се Лянь не заканчивает ткать. Раскраивая ткань и пришивая детали ханьфу друг к другу, и после, когда Хуа Чэн выходит из комнаты, давая ему переодеться… Се Лянь не прекращает думать. Они так легко и естественно сработались за ткацким станком, будто давно притёршиеся друг к другу детали. Будто они уже делали это раньше. — ПОЖАР!!! — заорал кто-то в городе, но Се Лянь услышал крик даже через толстые стены храма. — ДОМ БЛАЖЕНСТВА ГОРИТ!!! Внутренности Се Ляня скручиваются узлом. — …Опять?! — он торопится поскорее одеться. Принц выбегает в главный зал, оправляя рукава, и Хуа Чэн останавливается чтобы окинуть его восхищённым взглядом, не заботясь ни о пожаре, ни о криках. В этот раз принц соткал для себя белые нижние одежды и насыщенно-голубой верхний халат, украшенный простым, но изящным узором. Обычно он не работает с настолько яркими цветами: роскошь и разнообразие красок давно перестали соответствовать его внутреннему наполнению, да и покупать такие дорогие пигменты ему было не по средствам. Хуа Чэн же, однако, не держал в доме ничего дешевого, и нити для ткачества в храме отличались насыщенностью и многообразием цветов. — Ох, Саньлан, прости меня, — беспокоится принц, торопясь к выходу. — …За что ты извиняешься? — Хуа Чэн, хоть и не понимает причины его беспокойства, торопится следом. Се Лянь в отчаянии проводит руками по лицу и стонет: — Когда бы я ни пришел, случается пожар! — Не-а, гэгэ не виноват, — легко отмахивается Хуа Чэн, выглядящий совершенно спокойным. — Что мне вообще может сделать небольшой пожар, а ты ещё не обулся… — КАКАЯ РАЗНИЦА! Дом Хуа Чэна вот-вот сгинет в пламени второй раз за месяц! Се Лянь торопится на крики, следуя за “горим!” и “сюда, скорее!”. Но когда он подбегает к Дому Блаженства, крики уже почти утихли, а возле входа собралась толпа. Се Лянь протискивается между зеваками, принюхиваясь к запаху гари, и вертит головой. — Все целы?! — Ха? — призрак рядом щурится, чеша в затылке. — Провались я пропадом, если это не наследный принц! В округе раздаётся несколько уважительных приветствий, что… несколько странно. Обычно, стоит Се Ляню оказаться рядом с местом происшествия, как его встречает недовольство. Особенно если люди узнают его. Божество неудач. — Не волнуйтесь, ваше высочество, пожар совсем маленький был! Мы уже всё потушили! Се Лянь выдыхает с облегчением: судя по всему, никто не пострадал. Тревога наконец отпускает его, и прижимает к груди руку, глубоко дыша. Его плечи наконец опускаются. — Вот и славно! — он распрямляется и хлопает в ладоши, повернувшись к собравшимся демонам: — Спасибо всем, кто поспешил на помощь! Вы отлично справились! Призраки в толпе замолкают и переглядываются, не зная, как реагировать на похвалу и благодарность. Впрочем, они быстро приходят в себя. — Нам совсем не сложно, ваше высочество! — огромный боров весь надувается, поглаживая усы. — СОВСЕМ НЕ СЛОЖНО! — Это лишь мелкие хлопоты, ваше высочество! — МЫ ПРОСТО ДЕЛАЛИ СВОЮ РАБОТУ! — … — Се Лянь широко улыбается в ответ. Да, Се Лянь очень рад, что из всех мест на свете его храм стоит именно здесь, в Призрачном Городе. Но теперь, когда огонь потушен, другая проблема выходит на первый план. — …Кто знает, как начался пожар? — он хмурится, бросая в сторону дома блаженства обеспокоенный взгляд. — Хмм! Это был поджог! — …Поджог? — спрашивает Се Лянь, потирая подбородок. В таком случае причина становится очевидной — и сулящей более крупные неприятности. Поджог был нужен для отвлечения внимания. …Но от чего? Внезапно раздаётся ещё один голос, на этот раз знакомый: — Мой господин, дух нерождённого пропал. …А вот и причина. Но кто захочет украсть духа ребёнка, и зачем? Се Лянь поворачивается на знакомый звук шагов Хуа Чэна — мягкий перезвон серебряных колокольчиков. — …Саньлан, надо расспросить стражу. Князь демонов выгибает бровь. — Какую стражу? Такой ответ заставляет Се Ляня притихнуть, потому что… …Он действительно намекнул, что в таком огромном дворце как Дом Блаженства нет?.. — …У тебя нет охраны? Хуа Чэн пожимает плечами и останавливается, поравнявшись с принцем. — В ней нет необходимости, — бросает он, сложив на груди руки, и после взгляда на лицо Се Ляня сжаливается и поясняет: — Дянься не смог бы увидеть, но на каждой двери в доме с внутренней стороны начертана печать. Он прав, Се Лянь никогда не замечал на дверях никакой магии. — Стоит вору попытаться ускользнуть с тем, что принадлежит мне, — Хуа Чэн пожимает плечами. — И заклятье запечатает его внутри. Се Лянь обдумывает его ответ, потирая подбородок. — …Получается, раз духа нерождённого поймал ты… — То он считается за мою собственность, да. — Это… очень любопытное заклинание, Саньлан. Се Лянь, если честно, никогда не слышал о таких печатях. Какое удобное изобретение, отличный способ сэкономить на стра… — Призраки по своей природе собственники и ревностно охраняют свою территорию. В любом случае, ваше высочество, — взгляд Хуа Чэна опускается на него. — Я никому не позволяю трогать моё. …на страже. Хуа Чэну вполне подходят такие слова; он уже произносил их однажды в Игорном Доме, насмехаясь над Лан Цяньцю, но… Уши Се Ляня всё равно начинают пылать. — Значит… кхм… — Се Лянь прочищает горло, пытаясь сосредоточиться на задании. — Значит, вор всё ещё… — Всё ещё здесь, верно. И прячется среди тех, кто пришел тушить огонь, — Хуа Чэн оглядывает бесстрастным взглядом собравшуюся толпу. — Кто это сделал пусть выйдет сам. Никто не сдвинулся с места, и Се Лянь не удивлён: он бы тоже не побежал сознаваться, что украл что-то у Князя демонов. Хуа Чэн никогда не казался ему устрашающим, но… Для других он (как оказалось) мог стать худшим кошмаром. Когда стало понятно, что никто не выйдет, Хуа Чэн кивнул Посланнику Убывающей Луны. — Пусть выстроятся в ряд. Потому что вор был обречен с самого начала. Кем бы он ни был, когда призраки заняли указанные места, один человек сразу увидел истину. Зрение Се Ляня почти ни на что не годится… но из любого правила есть исключения. Он отлично видит среди аур других призраков облако черного дыма, сверкающего обидой и злостью. Стоит ему указать на вора, как раздаётся знакомый голос: — И чего ты в меня пальцем тыкаешь, а?! Мстишь поди, что я на тебя за женский наряд накричала?! Хуа Чэн опасно щурится, а Се Лянь вскидывает брови. Неужели… Лан Чан? — …С формальной точки зрения я не наряжался в женское платье, — неловко поправляет её Се Лянь. — В тот момент времени я действительно был женщиной, так что… Может, это и не привычная для него форма, но он не притворялся человеком другого пола. Лан Чан, отшатнувшись от них обоих, обхватывает себя поперек живота, будто пряча что-то под платьем. — В-в любом случае, прости, я не должна была на тебя кричать, я ничего плохого не имела в виду! — Она сгибается пополам, руками сжимая живот. — Тише, тише! Будь умницей, хва-а-а… Хватит капризничать! Сначала Се Лянь не понимает, но глядя на облако черного дыма начинает догадываться. Во-первых: Лан Чан спрятала духа не под платьем, а — как и с Се Лянем — он пробрался внутрь неё. А во-вторых… — Лан Чан… — принц выступает вперед, но его сочувственный тон совсем её не успокаивает. — Ты являешься матерью этого духа? Лан Чан отступает на шаг назад, врезается спиной в Посланника убывающей Луны, и, наградив его отчаянно-злым взглядом, сдаётся. — …Я знаю, что он безобразничал, но ему просто некому было помочь! — кричит она, крепко обхватив живот руками. — Я его хорошенько воспитаю, клянусь, и он никому не причинит вреда! Се Лянь хмурится, его лицо выражает сочувствие. Он не сомневается, что она говорит искренне. Но тем не менее… — Лан Чан, отпусти духа из своего тела… Ясно, что она хочет доносить ребёнка — раз в смертной жизни ей не удалось — но это бесполезное занятие. Даже Хуа Чэн здесь согласен. — Он уже сейчас куда сильнее тебя, — объясняет демон холодно и равнодушно, будто ему нет никакого дела до призрачной женщины. — Рано или поздно он разорвёт тебя и вырвется наружу. Несмотря на предупреждение, Лан Чан упрямо обнимает свой раздувшийся живот, и Се Лянь начинает беспокоиться: — Саньлан… Разумеется, хотя ему самому безразлична судьба женщины, одного слова Се Ляня достаточно, чтобы вмешаться. — Не волнуйся, ваше высочество. Князь демонов щелкает пальцами, заставляя духа покинуть чрево, но ещё… У его заклятья оказывается неожиданное последствие. Двор затапливает ослепительная вспышка света, внезапная и такая яркая, что даже Се Лянь дёргается прочь (Хуа Чэн тут же загораживает его собой). Но бог не напуган, а скорее… удивлён. Потому что этот свет… не был демоническим. Нет, он явно принадлежал Небесам. Хуа Чэн наблюдает, как постепенно угасает яркая вспышка. Почти сразу он видит причину. — Ваше высочество, похоже, она является обладательницей золотого пояса. Глаза Се Ляня распахиваются. Большинство богов Верхних небес обладали такими поясами — они являются показателем могущества, статуса и богатства. Заиметь в своё распоряжение хоть один считается достижением, хотя Се Лянь на вершине своего могущества обладал примерно двадцатью такими артефактами. Помимо прочего, золотой пояс нельзя украсть — если забрать его против воли, он тут же вернётся к хозяину. Этот пояс в руках Лан Чан мог означать только одно. Се Лянь смотрит на призрачную ауру перед собой круглыми глазами, и призраки тоже начинают постепенно понимать, что происходит. — Что ж это выходит, тебя какой-то божок обрюхатил и бросил?! — ЗАТКНИСЬ! Лан Чан сверкает глазами, прижимая к груди визжащего и вырывающегося духа нерождённого. Она не успевает снова попытаться спрятать его внутри себя: Хуа Чэн щелкает пальцами, и дух оказывается запечатан в банке. Женщина оборачивается к нему, начиная умолять: — М-мой господин! Она падает на колени, мгновенно сменив тон; в разговоре с другими Лан Чан кричала, бранилась и не выказывала никакого уважения, но рядом с Хуа Чэном она ведёт себя совсем иначе. — Прошу вас, он… он просто ребёнок, и я пыталась найти его столетия, я — ! В лице Хуа Чэна нет ни капли сострадания. — Я позволил тебе укрыться в этом городе на многие века, Лан Чан. — очень медленно демоница опускает голову. — Ты знаешь правила. Конечно, знает. Как и все собравшиеся. Любой, кто украдёт у Князя демонов, столкнётся с последствиями. Хуа Чэн не выглядит разозлённым, нет. Его взгляд прикован к золотому поясу, а выражение лица невозможно прочитать, но он явно глубоко ушел в размышления. Се Лянь сжаливается над призрачной женщиной. — …Саньлан, — зовёт он, оборачиваясь к бедствию. — Я должен забрать её. Хуа Чэн так глубоко ушел в свои мысли, что не сразу обращает внимание на слова Се Ляня — что удивительно, потому что обычно он внимательно слушает — и с неприязнью уточняет: — …На Небеса? Принц кивает. — Если отец ребёнка — кто-то с верхних Небес, то… Он должен взять на себя ответственность. Потому что ни Лан Чан, ни её ребёнок не заслуживают страдать, если отец ещё в состоянии им помочь. — А ещё… Поимка духа нерождённого — твоя заслуга, но можно мне—? — Дянься справился бы с ним и без моего вмешательства, — Хуа Чэн пожимает плечами, стряхнув с себя странное оцепенение. — Не спрашивай моего разрешения, бери их обоих, если нужно. Се Лянь благодарно кивает и уже собирается позвать Жое… Лицо принца сдувается. — …Ваше высочество? — Хуа Чэн выгибает бровь. — Что-то не так? — …Я оставил Жое защищать женщин в доме господина Мо, — сознаётся принц. — Поверить не могу, что забыл… Какая ужасная беспечность — оставлять своё духовное орудие где ни попадя! Конечно, Се Лянь не планировал быть “украденным” и оказаться в Призрачном городе, но… — Понятно, — Хуа Чэн кивает и щелкает пальцами. Кандалы мгновенно сковывают руки Лан Чан; похожим заклятьем Хуа Чэн удерживал Лан Цаньцю в Игорном Доме несколько недель назад. — Теперь она не должна доставить проблем его высочеству. Се Лянь благодарно кивает: хоть Лан Чан не отличается особой силой, тащить её волоком до самых Небес — занятие неудобное, да и так у неё больше возможностей сохранить лицо. А ещё… Щелк. Ещё одно заклятие Хуа Чэна заставляет что-то появиться вокруг шеи Се Ляня. Принц тянется проверить горло, и с удивлением обнаруживает чокер, закрывший собой проклятую кангу. (Без Жое она оставалась у всех на виду.) — … — Се Лянь улыбается, легко касаясь шеи, потом опускает руку: — Спасибо, Саньлан. Хотя Хуа Чэн неоднократно выражал недовольство, прямо и косвенно, необходимостью прятать канги… Но ещё он обратил внимание на предпочтения самого принца: даже в ситуациях, когда дозволительно было ходить без повязок, Се Лянь выбирал по возможности их носить. — Я обязательно верну тебе его… — Не стоит беспокойства, Дянься, — прерывает его Хуа Чэн. — Это пустяк. Се Лянь сомневается, что он сказал правду, — Хуа Чэн не держал при себе дешевых вещей. И все же в этот раз принц решает не возражать. — Тогда я пойду, — Се Лянь вздыхает и разворачивается, чтобы подобрать Лан Чан. — В следующий раз я постараюсь проявить подобающее гостеприимство. Подобающее гостеприимство? Он спас Се Ляня из озера, отдал ему свою одежду, покормил и позволил уснуть в своей постели. Как можно быть более гостеприимным? — Нет-нет, это я должен тебе, — Се Лянь качает головой. — Когда окажешься в монастыре Водяных Каштанов, я приготовлю тебе ужин! Се Лянь наблюдал за Шуо на кухне последние несколько недель и кое-чему научился. Любой здравомыслящий человек пришел бы от предложения Се Ляня в ужас, но Хуа Чэн только улыбается: — Для меня это честь. Бог и его пленники вскоре покидают Призрачный город, и Хуа Чэн собирается вернуться в Дом Блаженства, но… Бледный и встревоженный Инь Юй возникает прямо перед ним. — …Градоначальник Хуа, есть дело, требующее вашего немедленного внимания. Князь демонов выгибает бровь: — Инь Юй. — ...Да, господин? — Ты уже давно на меня работаешь, — ровным тоном замечает Хуа Чэн. — …Так и есть, — тихо соглашается бывший небожитель. — Я похож на того, кто желает разбираться с твоим делом? — Нет, — соглашается Инь Юй. — Но я не стал беспокоить бы вас, не будь ситуация… Хуа Чэн отвлекается на едва слышный звук: где-то в отдалении на улицах города началась суматоха. Но не такая, как совсем недавно, — никто не зовет на помощь и не кричит. Нет, это определенно… радостный гомон. — Ты его видел?! — Прямо в Игорном Доме! — Поверить не могу, что он здесь! Среди этих выкриков то и дело мелькает имя; имя, принадлежащее призраку, которого никто не видел несколько десятилетий. По крайней мере среди обычных демонов. — Черновод… Глаза Хуа Чэна опасно сужаются. — Он в Призрачном городе! — …Он не мог подождать? — рычит Хуа Чэн, став мрачнее тучи. Черновод заявился посреди ночи, требуя личной встречи с градоначальником, и Кровавый Дождь отказал ему: как он мог оставить своего бога одного в постели? Но в то же мгновение, как Се Лянь покинул город, Черновод внезапно решил, что Хуа Чэн открыт к общению. — …Я могу попытаться отговорить его… — Нет, — бросает Хуа Чэн, расправляя плечи. Он направляется в сторону Игорного Дома. — Сам разберусь. Разумеется, по очевидным причинам, демоническую форму Хэ Сюаня давно никто не видел. Он редко появлялся и никогда не оставался на долго. После решения проникнуть на небеса его привычка держаться в тени стала необходимостью. А значит его сегодняшнее публичное появление… Не предвещает ничего хорошего. В Игорном Доме стоит привычный гам: демоны всех мастей кричат, улюлюкают и стонут, не сумев одержать победу. Но одного звука шагов Кровавого Дождя достаточно, чтобы в зале повисла тишина. Звяк! Звяк! Двери Игорного Дома распахиваются для него, и во главе самого высокого стола его встречает… Хэ Сюань. Лицо, которое он носит на Небесах, притворяясь Мин И, принадлежит красивому юноше. В этом облике он выглядит не старше Хуа Чэна в день, когда тот впервые показался Се Ляню в повозке по дороге в деревню Водяных Каштанов. Но сегодня… Его внешность так же далека от “Мин И”, как “Саньлан” далёк от истинного облика Хуа Чэна. Он высок, широк в плечах, и ничем не уступает в телосложении самому Кровавому Дождю. И даже сейчас Хэ Сюань не носит своё настоящее лицо. Даже среди призраков Хуа Чэн — любимчик удачи. В конечном итоге… До того, как стать Князем демонов, он успел вознестись и побывать богом. Пусть он и отрекся от божественности почти сразу, она успела наложить свой отпечаток. В результате даже в истинном обличии только бледность его кожи и некоторые другие незначительные детали выдавали в нём демона. Это, и шрам, который он прятал под одеждой. Но Хэ Сюань умер в воде, и поэтому… Его истинный облик — облик утопленника. И сейчас он носит маску. Сейчас у него всё еще есть его тёмные волосы и золотые глаза, но он старше, ему почти тридцать. У него острая челюсть и опасная улыбка; откинувшись на стуле, он размеренно хлопает в ладоши. — Глядите-ка, кто пришел… Собиратель Цветов под Кровавым Дождем наконец-то нашел для меня время. Хуа Чэн вскидывает бровь, сложив на груди руки. — Поверь, мне не хотелось, — тянет он. — Но ты докучаешь мне своим присутствием. Водный демон пожимает плечами, нисколько не расстроившись, и покачивает в стакане крепкий алкоголь. — Что тебе нужно, Хэ Сюань? — Оставь этот враждебный тон, — другой князь демонов ухмыляется, поставив стакан на столик. — Я лишь хотел прогуляться в компании брата по оружию. Не стоит предполагать, что характер Хэ Сюаня точь-в-точь повторяется в “Мин И”. Хэ Сюань холоден, да. Но он не склонен избегать общества. Забавно: он куда больше похож на своего врага, чем пытается казаться. — Прогуляться? — сухо спрашивает Хуа Чэн. — Я не мог не заметить сколько здесь скопилось призрачных огней… — Хэ Сюань кивает в сторону Дома Блаженства. Маленькие духи заполнили там весь двор. — Давно туда не наведывался, да? По правде говоря, Хуа Чэн не был на “той стороне” с тех пор, как его бог вознесся в третий раз. — Так и думал. Водный демон встаёт со своего места, черная мантия колышется у его ног при каждом шаге. — В этот раз я пойду с тобой. Хуа Чэн с опаской следит за ним взглядом. Никогда раньше он не просил об этом, и у такой просьбы может быть только одна причина. Очень простая причина: во всех трех мирах по пальцам пересчитать мест, где можно поговорить открыто, не боясь шпионов и невольных слушателей. Небесный Император наслаждается уединением в своих покоях — даже Хэ Сюаню не удалось проникнуть внутрь. Потом — Медная Печь. Но это место влияет на разум их обоих, и они стараются держаться от него подальше. Так что остаётся лишь один вариант… Междумирье. Это особое место лишь одно существо может посещать и покидать по собственной воле: Хуа Чэн. И Хэ Сюань никогда прежде не просил привести его туда. А значит, что бы он ни хотел обсудить с Князем демонов… Хуа Чэн крайне сомневается, что хочет это услышать. И всё же… — … — Князь демонов поворачивается на пятках и идет на выход, держа спину очень ровно. — Следуй за мной.