No Paths Are Bound

По прибытии на Небеса Се Лянь, не теряя времени даром, одной рукой ведя за собой Лан Чан, а другой держа банку с запечатанным духом нерождённого, обращается к другим богам по духовной сети: Прошу прощения, но случилось кое-что серьезное! Сразу после третьего вознесения в духовной сети не особо-то и прислушивались к его словам, однако после расследования на горе Юй Цзюнь, в Баньюэ, а затем и в Призрачном городе... Небесные чиновники усвоили, что появление наследного принца обещает бесплатное развлечение. Пожалуйста, пройдите в Общий Зал Собраний во дворце Шэньу! Из любопытства или из чувства долга, но боги начинают подтягиваться на зов. Когда Се Лянь толкает двери и проводит внутрь Лан Чан, его встречает несколько небожителей. — Ваше высочество! — Ши Цинсюань первым приветствует принца. Се Лянь с лёгким удивлением отмечает про себя, что она все еще в женском обличье. Принц не осуждает ничьих предпочтений — в отличие от её брата — но его удивляет, как часто Повелительница ветра использует женскую форму. — Где ты был? И почему с тобой… призрак?! Лан Чан отшатывается, потом и вовсе заступает Се Ляню за спину — с каждой минутой небожителей в Общем Зале собраний становится всё больше и больше. Наконец, прибывает Цзюнь У. — ...Сяньлэ. Его голос звучит... немного странно. Не так, как обычно. По опыту Се Ляня, император всегда... расслаблен. Как спокойная гладь озера. Сейчас голос у него по-прежнему ровный, но... В нём чувствуется напряжение, и Се Лянь не может определить его источник. — Что здесь происходит? — Ну... — Се Лянь потирает затылок, пытаясь решить, как много он может (или должен) рассказать о случившемся. — Я помогал нескольким смертным с одним делом... — ...Ваше высочество? — В зал входит Му Цин, а за ним и Повелитель Вод (который, видимо, явился приглядеть за своей неразумной «сестрой»). — Кто эта женщина? — Эмм... — Се Лянь неловко улыбается. — Я выслеживал... — Скажи-ка, — перебивает его Ши Цинсюань, наклоняясь вперёд. — Что у неё с животом? Там будто... (Хотя духа там больше не было, прошло совсем немного времени, и раздутое чрево ещё не вернулось к привычным размерам). Стоит Повелительнице Ветра наклониться поближе, как горшок в руках Се Ляня начинает угрожающе дребезжать: дух внутри совсем не рад, что кто-то приблизился к его матери. Веер Повелителя Вод захлопывается с раздраженным щелчком. — ЦИНСЮАНЬ! — рявкает он. — Ты что творишь?! Ши Цинсюань испуганно отпрыгивает назад. — Я просто!.. — Если бог войны притащил призрака в великий зал боевых искусств, заявив о чрезвычайной ситуации, не надо бросаться трогать этого призрака за живот! — Ши Уду, сверкнув глазами, жестом подзывает сестру к себе. — Думай головой! — Она крепко связана, гэгэ... — ворчит Повелительница ветра. Тем не менее она подходит к брату и встаёт рядом, скрестив на груди руки. — А я не ребенок. — Но до сих пор не избавилась от желания трогать все интересное? Это прибыл Пэй. Се Лянь прочищает горло и объясняет: — Демоницу зовут Лан Чан. Я долго пытался выследить духа нерождённого, строившего козни смертным... и, как выяснилось, она — мать. — Даже если так, — говорит Лин Вэнь, входя в зал (он прибыл в спешке и не сменил облик на женский). — Зачем приводить ее сюда? — Потому что... — Се Лянь тянется в рукав и достаёт Золотой пояс. По толпе пробегают шепотки, тут и там слышатся удивлённые вдохи. — У нее было это. Естественно, все собравшиеся быстро приходят к тому же выводу, что и Се Лянь. Для бога-мужчины интимная связь со смертной женщиной — довольно обычное дело, однако крайне редко такой союз заканчивался для смертной беременностью и родами. В еще более редких случаях подобные казусы случались с богинями. Но чтобы интрижка переросла в ТАКОЕ... Что ж, всё бывает в первый раз. — ...Пусть она сама укажет, кто отец, и дело с концом, — пожимает плечами Фэн Синь, останавливаясь рядом с Му Цином. Тот смотрит прямо перед собой, не удостоив Фэн Синя и взглядом. На другом конце комнаты Лан Чан стискивает зубы, пряча лицо. Цзюнь У медленно отводит взгляд от наследного принца Сяньлэ и обращает его на женщину, которую тот привел с собой. — …Я согласен с Наньяном. Как Лан Чан может ослушаться приказа Небесного Императора? Она глубоко вздыхает и выдавливает из себя: — Это был... э-э... Все ждут, затаив дыхание. — Хмм... это был... Толпа замирает в ожидании. — ...ТЫ! Повисает мёртвая тишина, и Се Лянь оглядывается, ожидая ответа от кого-нибудь из собравшихся. В конце концов, это обвинение не могло не вызвать реакции, однако... Все молчат. — Эм... — Ши Цинсюань прочищает горло. — Ваше высочество... Се Лянь оборачивается на её голос. — Да? — Она... указывает на... — Повелительница Ветров не договаривает, взглядом приказывая заткнуться всем тем, кто начал хихикать и переглядываться. Постепенно значение этой тишины начинает доходить до Се Ляня, и ему едва не становится дурно от поразившей его догадки. — ...МЕНЯ?! — принц отшатывается. — Но это же невозможно! — Ещё как возможно! — Лан Чан, осклабившись, триумфально тыкает в него пальцем. — Это был ТЫ! Совершенно точно ты! — Тогда я думаю, что мы наблюдаем чудо, — закатывает глаза Ши Уду, обмахиваясь веером. — Первый девственник в истории, сумевший непорочно зачать сына. Вот это зрелище! (Се Лянь так удивлён, что не может сказать ни слова, да и ноги держат его с трудом). — ...Девственник?! — Лан Чан насмехается, скрещивая руки. — Тебе-то откуда знать?! Он может притворяться! — Не далее как два дня назад его испытывали магией! — Ши Цинсюань бросается на защиту принца. — Готова поспорить, что его высочество даже за руку ни с кем не держался! Се Лянь почти успевает с ней согласиться, но... эм… Если так подумать, то он уже несколько раз держал за руку Хуа Чэна. — ... — Принц прячет взгляд, теребя рукав, и Ши Цинсюань… Прочищает горло, расправляя плечи. — Зато он точно ни с кем никогда не цело... — Она замолкает, увидев краем глаза, как Се Лянь жестами умоляет ее остановиться. — О... э-э-э-э... он, наверное, никогда не ночевал с кем-то в одной п… тоже нет? Эм, тогда... — Она оборачивается к Лан Чан, указывая на демоницу пальцем. — Ты всё равно не в его вкусе! На это Се Лянь слабо кивает в знак согласия. Лан Чан отмахивается — её, на удивление, совершенно не задевает скрытая шпилька. — ...Ладно, ладно, я перепутала... это был... ОН! — На этот раз ее палец указывает прямо на… Верховного бога литературы. — ... — Пэй разражается смехом, хлопая рукой по бедру. — ЛИН ВЭНЬ! Хитрый ты пес! — ...Это не смешно, — хмурится бог литературы, скрещивая руки. Ши Уду, прикрывшись веером, бросает на него весёлый взгляд. — …Каков сердцеед. Лин Вэнь одними глазами обещает предателю все кары мира. — Ши-сюн, и ты туда же! — Не могу поверить, что ты не хочешь брать на себя ответственность, ай-яй-яй… — Ты...! Лан Чан растерянно оглядывается по сторонам, и Се Ляню становится её жалко. — ...Ты указала на Верховную Богиню Литературы, Лин Вэнь. Она приняла мужское обличье исключительно из-за праздника середины осени. — ... — Обвинительный палец Лан Чан медленно опускается. Затем, встряхнувшись и буркнув что-то себе под нос, демоница тыкает пальцем в сторону следующего на очереди мужчины: — ЭТО БЫЛ ТЫ! Никто не смеется и не называет обвинения ложью, и все же… — Видишь ли, — вздыхает Лин Вэнь, скрещивая руки. — Укажи ты на него сразу же, все бы поверили. — Что, прости?! — Пэй изумленно смотрит в сторону друга. — Разве? — Повелитель Вод пожимает плечами. — Я вот все еще верю. Пэй набрасывается на него: — Нет, не веришь! — Все знают, какое у тебя прошлое… — Да, — бросает император, и веселая улыбка Ши Уду тут же исчезает. Пэй замечает это и поднимает бровь. — У Пэя действительно богатая история. — ...Это был не я, ваше величество, — прочищает горло генерал, поворачиваясь к Цзюнь У. — У меня было много женщин, но я никогда не терял им счёт. Если бы я стал отцом ребенка, если бы с его матерью случилось что-то ужасное... я бы знал. Его тон стал каким-то... отстраненным. Цзюнь У вскидывает бровь. — ...Ты хочешь сказать, что никогда не давал золотой пояс смертной? — ...Давал, — признается Пэй, и последние крохи радости исчезают с лица Повелителя Вод. — Вот почему я знаю, что эта женщина лжет: потому что это была не она. Повисает недоверчивая тишина. Неожиданно для всех раздаётся тихий голос наследного принца: — ...Он говорит правду. — ...Ваше высочество? — Фэн Синь удивлённо оборачивается к нему. — Откуда ты знаешь? — Я уже слышал об этой женщине, — объясняет Се Лянь. — Когда Сяньлэ поглотила война, Мингуан обратился ко мне за дозволением обыскать мои земли в поисках некой смертной. — Он поворачивается к Пэю. — Я правильно понимаю, что речь идёт о ней? — ...Да, — нечитаемым тоном соглашается Пэй. — Это была она. Се Лянь смотрит на Му Цина, который всю встречу был нехарактерно тих. (Се Лянь знает, что это их неудавшийся разговор всё ещё тревожит его). — Помнишь, я однажды просил тебя проверить списки беженцев? Ты сказал, что в этом нет нужды, потому что эта женщина… потому что с ней… Глаза бога войны расширяются. — О… — нахмурившись, Му Цин отводит взгляд. Его волосы уже вернулись к своему обычному цвету и ниспадают на плечи иссиня-черной волной. — ...Полагаю, тогда Мингуан говорит правду. Фэн Синь смотрит на него, выгнув бровь, но... кажется, ему стало легче от того, что Му Цин рядом и больше не молчит. В ту ночь он так и не смог уговорить Му Цина впустить его. И даже на следующий день своенравный бог наотрез отказывался сказать Фэн Синю хоть слово. — … — взгляд Лан Чан мечется между собравшимися; наконец, впившись глазами в Му Цина, она выплёвывает сквозь стиснутые зубы: — Значит, это был ТЫ! Му Цин лишь смеривает её молчаливым взглядом, скрестив на груди руки, и Се Лянь со вздохом качает головой: — Лан Чан, почему бы тебе не ответить честно? Уверен, кем бы ни был этот небожитель, он… — Это и правда был он! — заявляет демоница, упрямо топая ногой. — Попробуй докажи, что я вру! — ...Метод самосовершенствования Му Цина совпадает с моим, — объясняет Се Лянь. — Наш Путь отречения от мирского запрещает любые... плотские удовольствия, и мы оба следуем обетам с малых лет. А значит, Му Цину просто некогда было бы… наследить. Конечно, Се Ляню в его монашеских одеяниях легко сделать такое заявление; старые слухи, хоть и долго портили его репутацию, быстро развеялись. Люди легко приняли доказательства его непорочности — наследный принц Сяньлэ выглядел и вел себя как человек, далекий от земных соблазнов. Однако Му Цин… Хоть всем известен его избранный метод самосовершенствования, мало кто верит, что генерал Сюаньчжэнь действительно ему следует. Кто бы на его месте не выбрал бы Путь поприятнее? (и Му Цин, и Фэн Синь всегда недоумевали, почему все так считают.) — ...Это попросту нелепо, — цокает языком Повелитель Вод. Хотя совсем недавно он веселился, дразня Лин Вэнь и Пэй Мина гипотетическим отцовством, с некоторых пор его настроение переменилось на крайне дурное. — Цинсюань, пойдем. Повелительница Ветра хмурится, выпятив нижнюю губу. — Но я хочу узнать, кто это был! Ши Уду закатывает глаза, всплеснув руками. — Она не скажет, и я сомневаюсь, что отец вообще находится среди присутствующих. — Откуда ты знаешь?! — Потому что она обвинила практически всех, кроме тебя, меня, Наньяна и императора. Ему не нужно объяснять, почему Цзюнь У здесь ни при чём, это само собой разумеется. Вздумай император затащить кого-нибудь в постель, в его распоряжении были бы королевские особы, первые красавицы мира, ученые и боги всех сортов. Император точно не остался бы в неведении, стань он отцом. — Если бы Наньян узнал её, то не стал бы молчать. Фэн Синь кивает, и никто не спорит с такой позицией. — Это не можешь быть ты, потому что она не узнала тебя в женском облике. (Ведь Ши Цинсюань очень часто использует женскую форму — невозможно близко познакомиться с Повелителем Ветром и упустить этот факт из виду). — Стойте-ка, эта богиня — фальшивка?! — Видишь? И это явно был не я. — И почему это “явно” не ты?! Ши Уду пожимает плечами, не отрываясь от разглядывания своих ногтей. — У меня есть вкус. Лицо у Лан Чан вытягивается от удивления и обиды, но Лин Вэнь не даёт ей и рта раскрыть. — Если все присутствующие невиновны, то кто это был? Повелитель Вод всё ещё рассматривает свои ногти: — Мин И здесь нет. Ши Цинсюань, пылая глазами, упирает руки в боки. — Мин И тут ни при чём! — А ты откуда знаешь?! — Я просто знаю! — Она надувается. — Я скорее поверю, что это Му Цин! Мрачный бог вскакивает, посылая недовольный взгляд Ши Цинсюань. — Не втягивай меня в это! — Только вот после генерала Сюаньчжэня она больше ни на кого не указывала! — Это легко опровергнуть, — отрезает Лин Вэнь. — Вопрос легко решится, стоит лишь использовать Яньчжэнь. При одном только упоминании этого меча Му Цин напрягся, побледнев. — Хватит, — обрывает их Цзюнь У, подняв руку. — Повелитель Вод прав, это бессмысленный разговор. Он оглядывает Лан Чан, и демоница слегка сжимается под его взглядом. — Если она не хочет идти навстречу, а ребенок представляет опасность... нам придется оставить ее здесь до выяснения истины. Конечно, Лан Чан не совершала никакого преступления… чего не скажешь о её ребёнке. Но разлучать их снова слишком жестоко, и это решение кажется лучшим из имеющихся. Когда споры окончательно утихают, Ши Цинсюань наклоняется к Се Ляню и шепчет ему на ухо, сверкая любопытными зелёными глазами: — Ваше высочество, откуда у тебя этот чокер? — …Чокер? — Се Лянь несколько раз моргает, наклонив подбородок. — Ах, это… Стыдно признаться, но я оставил Жое охранять смертных и в суматохе позабыл о ней. Мне было нечем прикрыть канги, и поэтому… Саньлан подарил мне его. Ши Цинсюань наклоняется ближе и кивает: — Я так и думала. Се Лянь вскидывает бровь. — Правда? В этот момент Фэн Синь, наконец, оглядывается и, кажется, впервые замечает предмет их разговора. — Ваше высочество! Сними это немедленно! Принц озадаченно смотрит на него. — О чем ты говоришь? Бывший телохранитель принца сверлит взглядом новое украшение, настороженно сведя брови. — Черт его знает, какие он проклятья нацепил на эту цацку! А что, если он с её помощью за тобой следит?! — Проклятья? — Се Лянь хмурится, проводя кончиками пальцев по украшению. — Саньлан не дал бы мне ничего опасного. И тут он понимает, почему Ши Цинсюань так быстро сообразила, откуда взялся чокер. Он сделан из черной ленты, и к этой ленте подвешена, покоясь у основания его горла… …бабочка. Серебряная, судя по ощущениям. И, к ужасу Се Ляня, в кружево крыльев явно вставлены драгоценные камни. О чем только думал Князь Демонов, говоря, что это пустяк? Принцу нужно будет обязательно вернуть украшение владельцу, он не может принять эту вещь, это слишком… — К тому же, Саньлан может увидеться со мной в любой момент, как только ему захочется, — заканчивает Се Лянь, пожав плечами. — Ему нет нужды за мной следить. — …Мне лично нравится обновка, тебе идёт! — Повелительница Ветра пожимает плечами. — Как славно, что у его высочества такой щедрый друг! Фэн Синь поперхнулся при словах "щедрый" и "друг", а Се Лянь улыбается. — Спасибо! С другого конца комнаты Повелитель Вод закатывает глаза, устав от этого представления. Вместо этого он решает уладить один из личных вопросов. — Сюаньчжэнь. Му Цин удивленно оборачивается в его сторону. — Да, господин Повелитель Вод? — Есть разговор, — с этими словами Ши Уду поворачивается, чтобы уйти. Нетрудно догадаться, что предстоящий разговор не предназначен для посторонних ушей. Судя по удаляющейся спине Повелителя вод, он уверен, что Му Цин последует за ним. Так и происходит, ведь после Цзюнь У в негласной иерархии Небесного двора однозначным лидером выступает Ши Уду. Его словам придается определенный вес. Се Лянь любезно обменивается новостями с Ши Цинсюань, рассказывая мелкие подробности о своём путешествии в Призрачный город. (Избегая некоторых неприятных и смущающих деталей.) Принц жалеет, что опять упустил возможность поговорить с Му Цином и Фэн Синем и наконец расставить всё по своим местам, но… Сейчас неподходящее время. Лан Чан наблюдает за разворачивающейся перед ней сценой, отводя глаза от единственного по-настоящему знакомого лица, и прижимает к груди кувшин с сыном. — ...Все в порядке, — шепчет она, когда стражники выводят ее из зала собраний. Они не тащат ее за собой, не пихают, не обзывают и не бьют. Там, куда её ведут, Лан Чан ждёт удобная клетка. И всё же… Когда небесные чиновники наблюдают за ней с улиц, они все думают лишь одно. "Чудовище". Лан Чан склоняет голову, прижимая к себе сына. Но он не чудовище. Быть красивой женщиной значит с юных лет познать жестокость. За свою жизнь Лан Чан повидала много-много чудовищ. Среди живых и среди мёртвых. Они носят разные обличья и прячут лица под масками. Но её сын — не чудовище. У него никогда не было возможности по-настоящему стать кем-то. А ты не можешь быть чудовищем, если никогда не выбирал.

***

КЛАЦ! КЛАЦ! Каждое соударение игральных костей оглушительно в этом огромном пустом пространстве, эхо по спирали поднимается вверх, выше, выше, выше, исчезая в бесконечно-далёких сводах. Два Князя Демонов стоят в зале мертвых, окруженные лишь мягким зеленоватым мерцанием Призрачных огней. — Значит, когда твоя душа рассеялась... — Черновод оглядывается по сторонам, скрестив на груди руки. — Вот где ты оказался. Хуа Чэн ничего не отвечает. Он неотрывно смотрит на каменный стол — тот пустует уже много веков, как и каменные скамьи рядом. На холодной поверхности покоится набор черных игральных костей — таких же, как у самого Хуа Чэна. Он помнит, как очнулся здесь, ещё будучи Умином, под ставший таким знакомым перестук. КЛАЦ! КЛАЦ! — ...О, малец наконец-то прочухался. — Как ты думаешь, Сян, какую сторону он выберет? Князь Демонов отводит взгляд, его тон бесстрастен. — Ты не помнишь? Мы видели это место… В Медной Печи. Когда-то они использовали силу древнего вулкана, чтобы заглянуть в будущее. Большая часть воспоминаний об увиденном стёрлась, когда Хуа Чэн покинул Тунлу, но… Его взгляд обращается к черной двери, бесконечно далёкой, и всё равно огромной. Он помнит, как распахнулась эта дверь. Помнит с кристальной ясностью измученного юношу, шагнувшего к ним с той стороны. Переломанного, исхудавшего, истекающего кровью человеческого заклинателя, назвавшегося именем “Лань”. — ...Я почти ничего не помню, — признает Хэ Сюань. Он тоже рассматривает дверь, но не ту, на которую устремлён взгляд Хуа Чэна. Нет, он смотрит в другой конец залы. Хэ Сюань останавливается у красной двери, ярким мазком выделяющейся в темноте Междумирья. Руки его сцеплены за спиной, а подбородок вздернут. — ...Зачем мы пришли сюда, Хэ Сюань? — интересуется Хуа Чэн, выгнув бровь. Черновод не оборачивается на его голос, всё ещё рассматривая красную дверь. — Я пришел поделиться финальным отчётом о Небесном Дворе, — задумчиво и тихо отвечает Бедствие, не отрывая взгляда от двери. Хуа Чэн поднимает бровь при слове "финальный". — …И? — Все так, как мы и предполагали, — объясняет Хэ Сюань. — Небесами заправляет кучка ленивых заносчивых бездарностей. Один Призрачный огонь медленно опускается на плечо Хуа Чэна. Князь демонов решает не тревожить маленького духа и позволить ему отдохнуть. — Ничего удивительного. — Да, — соглашается Хэ Сюань. — ...Но такой порядок вещей — не случайность. Никому не дано управлять Судьбой, а только ей решать, вознесётся человек или нет. Но можно повлиять на то, кто задержится при небесном дворе. Кто останется на долгие годы, а кто померкнет и сотрётся из памяти. — Три Опухоли являются сильнейшими небожителями, все важные дела Небес так или иначе решаются кем-то из них. И это тоже не новость; популярностью у небесных собратьев Опухоли не пользуются, но обожание от смертных получают вполне заслуженно. — По какой-то причине император систематически саботирует работу Мингуана на протяжении большей части столетия. Это заметил даже Хуа Чэн. Со времен детства Хун-эра очень маленькому количеству богов удалось дожить до нынешних дней, и ещё меньшему — сохранить былое могущество. Но в последнее время даже несокрушимый пьедестал Пэй Мина пошел трещинами. — Лин Вэнь всегда славилась своей эффективностью, — Черновод говорит размеренно и безучастно, будто пересказывает скучные факты, не имеющие к нему никакого отношения. — Но сейчас на нее свалили такой объем работы, что даже она начала совершать ошибки. Ошибки, на почве которых теперь зреют семена сомнений. — Но это еще не все, — Хэ Сюань замолкает, собираясь с мыслями, и продолжает: — Есть ещё наследный принц Сяньлэ. Внимание Хуа Чэна — огромный вес, и весь он мгновенно концентрируется на плечах водяного демона. — ...Что с ним? — Если оценивать беспристрастно, насколько он был силен во время своего первого вознесения? Повисает тишина. Хун-эр был свято убеждён, что его бог всемогущ. Сейчас Хуа Чэну требуется время, чтобы непредвзято обдумать вопрос, отстранившись от собственных чувств. — ...Сопоставимо с Пэем, — наконец отвечает Князь демонов. Только вот Се Ляню тогда едва исполнилось семнадцать, а Пэй совершенствовался веками. — Император явно хочет сохранить дружбу с принцем, — бормочет Хэ Сюань. — Но не торопится снимать с него канги. Благодаря Инь Юю им удалось немало продвинуться в исследовании заклятья проклятой канги. Пока выходило, что снять заклятье можно только двумя способами. Первый: кангу убирает тот, кто наложил. Второй: канга разрушается под воздействием высокого уровня духовной силы. За целое столетие экспериментов им так и не удалось проделать трещину в оковах Инь Юя, а значит давление ци должно быть поистине колоссальным. — ...Канга на его глазах была повреждена, — задумчиво щурится Хуа Чэн. — В Гусу, если мне не изменяет память. В сражении с демоном Вэнь Цзяо. — ...Как думаешь, — Хэ Сюань запрокидывает голову, вглядываясь в бесконечную бездну наверху. Он пытается рассмотреть хоть проблеск света, но там только тьма. — Мог ли демон уровня Свирепого повредить проклятую кангу? Не мог. Хуа Чэн уверен, что нет. Если бы Вэнь Цзяо был настолько силен, то Се Лянь с его запечатанными духовными силами не смог бы убить его одной лишь физической силой. — Варианта объяснений два, — Черновод вскидывает руку. — Первый, — он поднимает палец, — В призрачном царстве есть могущественная сущность, о которой никто из нас не знает, и именно она стояла за Вэнь Цзяо. Что кажется маловероятным. — Второй: за беспорядками в Гусу стоял император. Он захватил древнейший оплот Пэя, подтачивая его могущество. Сейчас уже очевидно, что Пэй стал императору неугоден, а значит… Хуа Чэн поджимает губы. ...Это объяснение становится всё логичнее. — После Гусу положение Пэя при дворе стало ещё хуже, а нагрузка на него возросла. А после фестиваля середины осени у меня не осталось сомнений: что-то грядет. Зловещие слова заставляют Хуа Чэна подобраться. — ...Что? — Я не знаю, — признается Черновод. — Но император укрепляет свою власть. Раз что-то заставило его забеспокоиться, тебе тоже стоит быть начеку. — ...Если не можешь сказать наверняка, то зачем вызвался говорить со мной? — Хуа Чэн выгибает бровь. — Почему привел сюда? ...И почему прекращаешь следить за Небесами? Плечи Хэ Сюаня расправляются, осанка становится твердой. — Считай мои слова профессиональной вежливостью, — отвечает бедствие. — Потому что принц рано или поздно станет мишенью. Я даю тебе знать об этом заранее. И это предупреждение дорогого стоит. Хуа Чэн и сейчас приглядывает за Се Лянем, но… Угроза, на которую намекает Чёрная Вода, означает, что в обозримом будущем Кровавому Дождю следует находиться рядом с принцем безотрывно. — Поскольку Мин И мертв... — Хэ Сюань раздраженно стискивает зубы, и Хуа Чэн впивается в него тяжёлым взглядом. — Шуо тут ни при чём. Если уж на то пошло, то Шуо спас его шкуру от немедленного разоблачения. — Я не говорил, что виню его, — огрызается Черновод, ссутулившись. — Но я не смогу долго изображать Повелителя Земли без Мин И. И снова — вот в чем разница между ними. Если бы Хуа Чэн захотел выдать себя за Небесного чиновника, это не составило бы для него труда — когда-то он уже вознёсся, и потому способен владеть Небесной ци. Хуа Чэн до сих пор способен слышать молитвы и подпитываться их силой. Однако Хэ Сюань никогда не возносился. Его способность убедительно изображать из себя бога зиждилась на силах настоящего Мин И, которого Черновод держал в плену. Он использовал духовную силу пленника и его верующих, чтобы окутать себя небесным сиянием. А теперь… — Я смогу продержаться еще несколько недель, не больше. А потом придётся выбирать: раскрыть правду о Мин И или инсценировать свою смерть. — ...Что мешает тебе взять любой другой облик? — спрашивает Хуа Чэн. В конце концов, Хэ Сюань — гениальный актер, равных которому Хуа Чэн никогда встречал. Ребёнок или старик, мужчина или женщина — нет такой роли, с которой он бы не справился. Нет такой роли, которую ему было бы сложно сыграть. И все же Черновод качает головой. — ...Не выйдет, — тихо отвечает он. Голос у него… ...бесцветный. Пустой. — Будет уже слишком поздно. Что-то обрывается у Хуа Чэна в животе. Хэ Сюань попросил привести его именно сюда. Младший Князь Демонов протягивает руку и прижимает ладонь к красной двери, всматриваясь в древнюю затертую резьбу. — ...Больше никаких игр, Хуа Чэн, — доносится его голос сквозь леденящий душу мрак. — Время пришло. Ему не нужно объяснять — Кровавый Дождь знает, о чём он говорит. Много столетий у Хэ Сюаня на уме была лишь одна цель. Один путь. Один конец для этой истории, частью которой он никогда не хотел становиться. Хуа Чэн впивается в него взглядом. — ...Сделаешь грязную работу императора за него? Пальцы Хэ Сюаня скрючиваются на двери. Камень под его ладонью неумолим и холоден. Может быть. — ...Мне все равно, — тихо говорит он, опуская руку. — Другого шанса у меня всё равно не будет. — Откуда такая уверенность? — ...Он получил более семисот фонарей, Хуа Чэн. Не хватило совсем немного, и он бы сравнялся с императором. Каждый фонарь для Повелителя Вод возжёг живой человек, и фонари возносились к Небесам из храмов и молебен, разбросанных по всему континенту. Не потому что Хуа Чэн в приступе сентиментальности захотел сделать что-то… особенное. Нет, Ши Уду достиг всего сам, и это был показатель силы. — Совсем скоро наступит его третья Небесная Кара. А это значит, что могущество Ши Уду, если оставить всё как есть, возрастёт в разы. Настолько, что если Черновод не убьёт его сейчас, то после просто не сможет. — ...Если это правда, то разве Цзюнь У не?.. — …Свергнет его?! Разумеется! — Хэ Сюань бьёт кулаком по двери. — Но если кто-то всё равно убьёт его, то почему не я?! Разве я этого не заслужил?! Кровавый Дождь молчит — ему нечего сказать перед лицом редкого проявления чувств другого демона. Хэ Сюань всё ещё смотрит на дверь; за весь их разговор он так и не обернулся на Хуа Чэна. — ...А Повелительница Ветра? — тихо спрашивает Хуа Чэн, и Черновод вздрагивает. — Что будет с ней? Хэ Сюань отвечает не сразу. Его голос, тихий и тщательно выверенный, заполняет пустое пространство: — ...Я знаю, что совершил ошибку с Ши Цинсюань. — Месяц назад он не готов был признать и этого. — Я не стану ее убивать. Более того, он даже даст ей шанс. Шанс искупить свою вину. Шанс узнать правду и сделать правильный выбор. Шанс, которого никогда не было у него самого. — И что потом? Хэ Сюань зажмуривает глаза. Всегда этот вопрос. Этот глупый, неизбежный вопрос. Что от тебя останется, Хэ Шэн? — ...Мне все равно, — повторяет Черновод. Его глаза сужаются в щели, исписанная иероглифами краснота расплывается перед ним. — Может быть, я войду в эту дверь, когда все закончится. После того, как помогу тебе с твоей войной, я не забыл о своем обещании. Хуа Чэн знает, что не сможет остановить Черновода, если тот решит следовать своему плану. Более того, у него нет причин пытаться остановить другого демона — его месть никак не мешает планам самого Хуа Чэна. Но все же. — ...Месть не вернет их, Хэ Сюань. Плечи Черновода опускаются. Он знает. Но есть вещи, которые всё ещё ему недоступны. Как, после всего, когда Хэ Чжун и Цинь Мэйжун оказались возле двери, они просто… шагнули на ту сторону. Двинулись дальше. Их души были спокойны. Но Хэ Сюань не такой. Он не может двинуться дальше и даже в смерти не знает покоя. Он не может жить. — Ну надо же, — голос Черновода становится похож на шипение. Он наконец-то оборачивается к Хуа Чэну, и глаза у него пылают ненавистью. — ...А ты, сука, оказывается лицемер. Хуа Чэн поджимает губы. — Ты ведь чувствовал его каждую минуту, когда был Умином, так ведь? Клинок в твоём сердце? — Хэ Сюань оборачивается к нему всем телом, стиснув кулаки. Так и есть. После смерти все раны затягиваются. Все… кроме той, которая тебя убила. Хун-эр чувствовал лезвие в своём сердце, когда обратился Призрачным огнём и плыл за плечом своего бога день за днём. Чувствовал его в том храме, захлёбываясь болью и яростью, пока Безликий Бай разрывал его любовь на части. Клинок всё ещё пронзал сердце Умина, пока Ци Жун корчился под потолком, пока он умирал, пока воплощался, повторяя судьбу Хун-эра. Лезвие резало его на улицах города при заливе Лан-эр, резало, когда он обращал Фансинь на себя, принимая вместе с мечом проклятие десяти тысяч душ. Даже когда Хуа Чэн проснулся здесь, под стук игральных костей и хриплый смех двух азартных игроков, рана всё ещё мучила его. Она затянулась лишь в тот день, когда он выковал Эмин. Когда небо залил ослепительный свет, когда он оказался на перепутье и вынужден был выбирать. —...Я всё ещё чувствую свою смерть, — Хэ Сюань сверкает глазами, прижав когтистую руку к груди. — Каждую секунду каждого дня. Его облик идёт рябью, и на мгновение Хуа Чэн видит правду под красивой маской. Налитые кровью глаза, разорванные кровеносные сосуды на щеках и в горле, паутина темных вен на вспухшей восковой коже. — Не только воду в лёгких, — хрипит Бедствие. — Но и тяжесть. Тяжесть огромной толщи воды, раздавившей его труп на дне океана. Она тянет вниз. Выдавливает из него каждый вздох, каждый мимолетный проблеск счастья. Он все еще чувствует усталость. Бесконечное изнеможение. И, о боже, пустоту. Хищный, лишающий сил голод. Голод, что отбирает у человека все чувства, все мысли, все стремления, кроме одного… Почувствовать что-то, хоть что-то, что угодно, кроме этой пустоты. Четыре столетия Хэ Сюань отчаянно пытался заполнить ее. Едой. Спиртным. Женщинами. Но ничто не приносит ему облегчения. — ...И я не вознесусь, даже если верну свою судьбу, — бормочет Хэ Сюань, глядя неподвижно перед собой, где-то на грани между яростью и оцепенением. Потому что вместо него вознёсся Ши Цинсюань. Украденная возможность уже потрачена. — Значит, эта боль не закончится никогда, — каждое слово он выплёвывает, будто оно источает яд. Он безумно мотает головой, раздаётся звон его золотых серёг. — Что такое смерть по сравнению с вечной мукой?! Что бы я с ними ни сотворил, разве это сравнится с тем, что они у меня забрали?! Нет. Страдание вообще редко поддаётся сравнению. Когда на одной чаше весов четыре столетия беспрерывной муки, что можно положить на другую? — А ты сидишь здесь и проповедуешь мне, как образец всепрощения, — усмехается Хэ Сюань, — когда тебя называют бичом небес — и за что?! Потому что эти идиоты оскорбили принца?! Распускали о нем слухи?! — Следи за языком, — холодно обрывает его Хуа Чэн. — НЕТ! — Хэ Сюань отмахивается от призрачного огня, его глаза пылают в темноте. — Моя сестра покончила с собой, чтобы сбежать от насильника. Выражение лица Хуа Чэна остается неизменным. Нечитаемым и отстранённым. — Мою невесту забили до смерти. Это лицо он видит каждую ночь, когда ему удается украсть хоть полчаса сна. Цинь Мейжун с пузырящейся на губах кровью, умирающая в его объятиях. Шепчущая Хэ Шэну слова утешения, будто ему они нужнее, будто бы ей совсем не страшно. Цинь Мэйжун, которая обещает ему, что всё будет хорошо. — ...Но ты уничтожил всех этих богов в битве, не так ли? Сжег дотла их храмы. И все из-за нескольких нелестных прозвищ. Хэ Сюань скалится. — Я никогда бы не осудил тебя за это. Так что НЕ СМЕЙ осуждать меня! Не смей говорить мне о ПРОЩЕНИИ! — Я не прошу тебя простить его, Хэ Сюань, — Хуа Чэн качает головой. — Но за то, что ты собираешься сделать, придется заплатить. Хуа Чэн убил тех небожителей не из мести. Он убил их, потому что они не выполнили свою часть соглашения. Месть в своём первозданном виде порождает лишь ещё большее страдание. Ещё большую ненависть. Ещё более тяжелые проклятья. Фай и Сян имели полное право ненавидеть своих обидчиков даже после смерти. Но их гнев и обиды, их неспособность отпускать обрели форму проклятья. Хуа Чэн, пусть его намерения и были благими, невольно усугубил ситуацию, продлив Сяну и Фаю жизнь. Проклятья — странная штука. Никогда не знаешь, когда они проявятся и кто понесёт их бремя. И крайне редко этим человеком оказывается тот, кого ты действительно хотел проклясть. — Мне все равно, — дергает плёчом Хэ Сюань. — Мне нечего терять, Хуа Чэн. Веришь или нет, даже если меня развеют — мне все равно. Хуа Чэн верит. Но все же… — Мне не кажется, что тебе нечего терять, — замечает он. О, Хэ Сюань от души посмеялся бы, если б мог. — Тебе легко говорить, — хмыкает он, оглядывая Хуа Чэна с головы до ног. — Тебе так легко даются эти игры. И все ещё называют Хэ Сюаня талантливым актером. — Как же тебе невероятно повезло, а, — усмехается Хэ Сюань. — Полюбить того, кто не может умереть. Хуа Чэн не назвал бы это везением, и Се Лянь, он знает, был бы того же мнения. Он рад, что его бог жив и дышит, но… Стань Се Лянь призраком, и защищать его было бы намного проще. — У тебя было, за что держаться, правда ведь? Я уверен, от одной этой крошечной надежды тебе становилось лучше. Хэ Сюань склоняет голову, его плечи дрожат. Горе грызет его, впивается с безжалостной яростью, как голодная псина, пытается добраться до костного мозга. Гложет, мучает, жалит. Медленно разрушает его. — Но он ЗАБРАЛ У МЕНЯ ВСЕ! Его безумный отчаянный рёв сотрясает стены. Он теряет концентрацию, и в то же мгновение приходит тяжесть. Сокрушительный вес черных вод, утягивающих его на дно. Хэ Сюань падает на колени, упирается ладонями в пол. Хрипло, отчаянно глотает воздух. Его грудь судорожно дёргается, но вдохи не помогают. Ничего не помогает. Ему не нужно дышать. Призраки не дышат, не должны хотеть вдохнуть. Но он все равно пытается. Каждый раз. Отчаянно, болезненно кашляя, он пытается избавиться от воды в лёгких. Она всегда остаётся. — ...Можешь считать меня чудовищем, — хрипит Хэ Сюань, сжимая горло. — Мне все равно. Ему все равно. Ему все равно. Ему все равно. — Если тебе хочется притворяться, что ты не чудовище, то будь по-твоему. В конце концов, Хуа Чэн хочет, чтобы его бог любил его. Чтобы его бог видел в нём что-то лучшее, чем их с Хэ Сюанем истинная суть. Хэ Сюань не может его в этом винить. — ...Но у меня нет выбора. Этот выбор отняли у Хэ Сюаня ещё очень давно. Хуа Чэн осторожно смахивает Призрачный огонь с плеча и приседает на корточки перед Черноводом, упираясь локтями в колени. — Нет, — говорит он ровным тоном. — Ты не чудовище, Хэ Шэн. От звуков своего детского имени Черновод вздрагивает. Единственный глаз Хуа Чэна становится невозможно тёмным, и свет Призрачных огней отражается в этой тьме. — Чего не скажешь обо мне. Черновод вскидывает голову, встречаясь глазами со старшим демоном, и... Взгляд Хуа Чэна кажется бездонным. Широкая, зияющая пустота. Огромная в своей ледяной неподвижности. — В этом и заключается разница между тобой и мной, — спокойно объясняет он. — Ты говоришь, что у тебя нет выбора. Но это неправда. Если бы у тебя его не было, ты был бы животным. А ты им не являешься. Когда-то Хэ Сюань был хорошим человеком. Теперь он искорёжен болью и безнадежностью, но под наносными слоями всё ещё скрывается человеческая порядочность. Хуа Чэн не такой. — Ты говоришь так, будто наши судьбы схожи. Будто бы наши страдания можно взвесить и сравнить, и победителю будет дозволено определять справедливость. — Хуа Чэн вскидывает бровь. — Ты этого хочешь? Хэ Сюань стискивает зубы. — Этот разговор не принесет тебе ничего хорошего. В той или иной степени они оба знают жизнь друг друга. Хэ Сюань, например, родился в бедной, но любящей семье. До самого дня подмены судеб жизнь была добра к нему. Жизнь никогда не была добра к Хуа Чэну. — Я видел… — Нет, — обрывает его Хуа Чэн, покачав головой. — Ты видел не всё. От этих слов глаза Черновода становятся немного шире. В Печи границы их душ размылись, и они прожили воспоминания друг друга. Но... Мог ли Хуа Чэн что-то утаить? — Никому не дозволено увидеть, что стало с моей матерью, — отрешенно объясняет Кровавый дождь. Его голос спокоен, а в глазах тьма. — Ни тебе. Ни даже Чжао Бейтун. Воспоминания об этом хранятся в глубине его души. — Но ты смог догадаться, я помню. Трудно объяснить то чувство, с которым сталкивается человеческий разум в Медной печи. Когда кто-то ещё ходит по залам твоей памяти, собирая воспоминания по крупицам, как картинки в калейдоскопе. Восстанавливает их из осколков цветного стекла. Самые ранние воспоминания Хуа Чэна похожи на место преступления. Они разрозненные, смутные, спрятанные очень далеко. Вот его мать жива, а сам Хун-эр — обычный, пусть и не самый благовоспитанный ребёнок. А в следующий миг её уже нет, а мальчик, который остался… Превратился во что-то совершенно неузнаваемое. — За всем стоял её муж, — объясняет Хуа Чэн. — Она сбежала, чтобы спрятать меня от него. Но её муж не был отцом Хун-эра. Его отец был солдатом и очень любил маму. До сегодняшнего утра Хуа Чэн знал об этом человеке только эти две вещи. А затем он увидел золотой пояс, спрятанный под одеждой Лан Чан. Хуа Чэн не знает, чем закончилось собрание на Небесах, — он был слишком занят Хэ Сюанем чтобы следить за спорами небожителей. — И когда свет угасал в ее глазах, — продолжает Хуа Чэн. — Он схватил меня за подбородок и заставил смотреть. Ты в этом виноват. Вот что он тогда сказал. Посмотри, мелкий гадёныш, что случится с каждым, кто встанет на твою защиту. И он не ошибся. Хун-эр не мог думать ни о чём другом, когда его бога раз за разом пронзали мечом. Когда его принесли в жертву на его собственном алтаре. Посмотри, что случится с каждым… — ...После этого я перестал чувствовать некоторые вещи, — замечает Хуа Чэн. — И до сих пор не чувствую. После того случая… Пусть он был слишком слаб, пусть он не мог никому навредить даже ради самозащиты… Хуа Чэн уже был чудовищем. Если бы он мог, то совершал бы ужасающие преступления. — Уже после того, как я стал Хуа Чэном... — продолжает Князь демонов, не разрывая зрительного контакта. — Я нашел его. Он был стар, немощен и недоволен жизнью. С тех времен он женился ещё дважды, у него была дочь. — То, что я с ним сделал, даже сейчас не поддается твоему воображению. Потому что есть вещи, на которые способны только чудовища. Вещи, о которых другие люди просто не задумываются. — Его жена упала в обморок. Его дочь сбежала в другую комнату, и я ей позволил, — Хуа Чэн склоняет голову к плечу. — Они были невиновны. Но не его родители. Хуа Чэн заставил их смотреть. Он позволил им умолять о жизни сына, а сам притворялся, что обдумывает их мольбы. Просто чтобы увидеть последний проблеск надежды в его глазах. А потом он рассмеялся. Никто тогда так и не понял, с чего Князь демонов решил измучить этого человека и запытать до смерти. Ведь Хуа Чэн не мог назвать своё имя. — Ты говоришь о человеческой жестокости так, будто есть какая-то её грань, о которой мне не известно. Ты думаешь, что я пытаюсь тебя вразумить, потому что не могу постичь масштабы твоих страданий. Князь демонов пожимает плечами. — Но я выучил свой урок за много веков до твоего рождения. Стоит позволить себе лишь раз испытать радость от чужих страданий, и к ним легко пристраститься. Злость большинства людей не страшнее сварливого пса, лающего из-за забора терпения. Гнев Хуа Чэна подобен тигру — он всегда рядом. Он всегда голоден. Затаившись в углу каждой комнаты, гнев наблюдает за ним беспристрастным взглядом. И никогда не стихает. Хуа Чэн должен был научиться не смотреть на него. Перестать кормить его. — ...Я знаю тебя, — говорит Хуа Чэн. — Есть пределы тому, на что ты готов пойти. И именно эти пределы будут преследовать Хэ Сюаня, когда он неизбежно зайдет слишком далеко. Когда он сделает что-то, что невозможно обернуть вспять. Ведь когда-то Хэ Сюань был хорошим человеком. Но Хуа Чэн не был хорошим никогда. Ни разу за всю его долгую жизнь. Он был несчастным ребенком. Мстительным подростком. — ...Единственное, чего я не сделаю, — это то, что я не смогу оправдать перед своим богом. Мораль никогда не имела для Хуа Чэна никакого значения. И эту черту он провел лишь потому, что… Он вырос в жадного мужчину. Он не может позволить себе стать кем-то, кого Се Лянь не сможет простить. Хуа Чэн был чудовищем. Каждое мгновение каждого дня он всё ещё может им стать. И каждый раз он выбирает другой путь. Ведь в конце концов, чудовищ не существует. Есть только люди, которые совершают чудовищные поступки. Хэ Сюань наконец разрывает зрительный контакт, опустив голову. — ...Я сделал все, о чем ты просил меня, — шепчет Бедствие, его плечи дрожат. — Все, что я обещал, я выполнил. Он прав. — Ты поклялся мне, Хуа Чэн. Кровавый дождь вздыхает, поднимаясь на ноги. И это тоже правда. Много веков назад состоялась сделка, скрепленная кровью и судьбой. Пришло время Хуа Чэну выполнить свою часть. — ...Я не стану тебе мешать, — тихо говорит он, сглатывая горький привкус во рту. — Но если он окажется втянут в ваши дрязги… Если Се Лянь вмешается, Хуа Чэн ему поможет. Хэ Сюань не может об этом не знать. — …Достаточно будет, если ты не станешь целенаправленно работать против меня, — отвечает Хэ Сюань. — Я думаю, это справедливые условия. Хуа Чэн сомневается. Они уже вышли за рамки справедливости и забрели глубоко в мутные черные воды.

***

Ситуация на Небесах, тем временем, ни капли не прояснилась. — ...Итак, — Му Цин входит в гостиную Повелителя Вод и вскидывает бровь. — Вы хотели поговорить со мной? Ши Уду присаживается на один из диванов, откладывая веер в сторону. — Хотел. — О чем именно? — … — Бог воды заправляет волосы за уши и отводит взгляд. Спустя недолгую паузу он неразборчиво говорит: — ... Со мной что-то не так. — Что, простите? — У меня скоро третья небесная кара, и со мной что-то не так. С медицинской точки зрения, — раздраженно повторяет Ши Уду. — Насколько мне известно, за медицину отвечает Генерал Сюаньчжэнь. — Верно, — Му Цин кивает с некоторым недоумением, потому что… Чисто внешне Повелитель Вод выглядит абсолютно здоровым. — Так вы будете меня осматривать или нет? — Ладно, ладно... — ворчит Му Цин, закатывая рукава до локтя. — Раздевайтесь по пояс. Ши Уду подчиняется, высвободив руки из рукавов и оставив слои расшитых одежд собираться у талии. Волосы он перекидывает через плечо. — Вы не сталкивались в последнее время ни с какими странностями? В конце концов, Ши Уду бог. Боги не болеют, как смертные, и их очень тяжело ранить. Тело небожителя легко исцеляет любые недуги. Болезни богов как правило тесно связаны с демонической энергией. Ши Уду качает головой. — Насколько мне известно, нет. Му Цин начинает с планового осмотра, и результаты соответствуют его изначальным предположениям: ничего не вызывает особого беспокойства. Цвет кожи в норме, легкие и пульс тоже. Единственное замечание — это потеря веса. Ши Уду немного похудел со времен прошлого осмотра, но его тело всё ещё сильное, подтянутое и пышет здоровьем. — ...Что вас беспокоит? — спрашивает Му Цин, бросив быстрый взгляд через плечо на Повелителя Вод. — У меня пропал аппетит, — пожимает плечами Ши Уду. Что ж, это объясняет потерю веса. — Меня мучают жуткие головные боли, я почти не могу спать, а когда всё же сплю… Му Цин ждет, что он скажет что-нибудь об ужасных ночных кошмарах или что-то в этом роде, но… — ...То не могу вспомнить… ничего, как ни стараюсь. — Не можете вспомнить… Что именно? — Сны. Что странно — по крайней мере, для него. Ши Уду всегда помнил свои сны. Часто в мельчайших подробностях, к своему вящему недовольству. — Это всё? Повелитель Вод колеблется, и Му Цин откидывается на спинку кресла, скрещивая руки. — Все ваши слова останутся только между нами, господин Повелитель Вод. — … — Ши Уду вздёргивает подбородок и отворачивается. Тишина всё длится, и Му Цин почти уверен, что этот гордец не ответит ему, когда… — У меня бывают… приступы, — неразборчиво говорит Ши Уду и сутулит плечи. Что ж. Как потрясающе расплывчато. — ...Приступы? Повелитель Вод кивает, не показывая лица. — Я думал, что избавился от них после вознесения, но недавно... они вернулись. Тогда понятно, почему Ши Уду посчитал, что с его телом что-то не так: вознесение обычно исцеляет все болезни смертных. —...Как обычно проходит приступ? Ши Уду все еще колеблется, потом вздыхает. — Приступы возникают из ниоткуда. Когда они приходят, я не могу дышать. Сердце колотится. Если приступ особенно силён, меня рвёт. Чем больше Му Цин слушает, тем больше он… — ...Владыка Вод, — Му Цин, хоть и не славится вежливостью, в нужных ситуациях умеет быть тактичным. — Не случалось ли с вами в последнее время что-то… неприятное? Грубость для Му Цина — это выбор, и он может при желании вести разговор деликатно. — ...Что? — резко спрашивает Ши Уду, наконец-то оглянувшись на него. — Вы ведь знаете, что я служил в пеших войсках, так? — Бог войны осторожен и подбирает слова, чтобы не задеть гордость Ши Уду. Дождавшись короткого кивка, Му Цин продолжает: — Когда война закончилась... многие мои товарищи испытывали приступы, очень похожие на ваши. —...Это не мой случай, — отвечает Ши Уду, покачав головой. —Я не солдат и никогда не был на войне. Тем более в последнее время. — Не только солдаты подвержены этому недугу, — спокойно продолжает Му Цин. У матери Му Цина были “приступы”. У его младшей сестры тоже. У Фэн Синя они появились после смерти отца. Бывали дни, когда Се Лянь уходил спорить с Небесами, а Фэн Синь... Никак не мог унять дрожь, хотя не было ни битвы, ни реальной опасности. Тогда он вцеплялся в Му Цина намертво, и молодому генералу казалось, что у него вот-вот треснут рёбра. Когда Му Цин жаловался, Фэн Синь шептал, что ему очень жаль. Он извинялся снова и снова, и еще крепче прижимал Му Цина к себе. Будто если он отпустит Му Цина хоть на мгновение, случится конец света. — ...Итак, если что-то… неприятное действительно случилось, даже если вы считаете, что это “не ваш случай”... — Не случилось, — обрывает его Повелитель Вод, отводя взгляд. — Ничего такого не было. Почему-то Му Цин ему не верит. — Однако... — Ши Уду натягивает обратно нижние одежды, потом запахивает верхние. — ...Если мои приступы действительно схожи с тем, что вы описали — есть ли от этого лекарство? А вот с этим сложнее всего. — Насколько я знаю, нет, — признается Му Цин. — Те, с кем я служил, впоследствии занялись самолечением. Алкоголь. Азартные игры. Женщины. Думаю, вы уловили суть. Нельзя судить наверняка, работает это или нет… И тут его осеняет. — Скорее всего у Пэя больше опыта в таких делах, — предлагает Му Цин, вставая. — Возможно, разумно будет спросить… — Спасибо, — холодно прерывает его Ши Уду. — Я запомню ваш совет. Прошу прощения, что отнял у вас время. “Отнял время”, ха. — ...И кстати, — Повелитель Вод поднимает взгляд, поправляя волосы, тщательно укладывая каждую прядь в идеальную прическу. — Император в последнее время проявляет к вам внимание. Му Цин пожимает плечами и отводит взгляд: — Думаю, он просто беспокоится. — ...Будьте осторожны, — советует Повелитель Вод, проверяя свой внешний вид в зеркале. Му Цин оглядывается на него, поправляя рукава. — Что? — С императором, — пожимает плечами Ши Уду, его тон безразличен. — С его вниманием и беспокойством. Люди забывают, кто он такой. — ...И кто он такой? Повелитель Вод устремляет на него пристальный взгляд. — Мужчина, — сухо объясняет Ши Уду. — Если он щедр к вам — или к кому бы то ни было — это не по доброте душевной. Он чего-то хочет, — Ши Уду смотрит на него сверху вниз. — Я думал, вы достаточно циничны, чтобы для вас это не было новостью. Это на удивление нелестное описание, тем более от… Губы Му Цина приоткрываются, он оглядывает Повелителя Вод с головы до ног. …от того, кого весь небесный двор считает любимчиком императора. — ...Так и есть, — наконец отвечает Му Цин. — Но спасибо за предупреждение, господин Повелитель Вод. Вскоре после этого они расстаются, но мысли Му Цина раз за разом возвращаются к их разговору. Действительно ли отношения между Императором и Повелителем вод таковы, какими кажутся?.. И что это значит для них всех, если нет.