No Paths Are Bound

Се Лянь спускается с небес в хорошем настроении и без каких-либо новых травм — впервые со времен третьего вознесения. Все прошедшие миссии выжимали его досуха, и каждая больше, чем предыдущая. Однако сегодня… (Он отлично выспался) И всё же он не может не чувствовать себя несколько виноватым: он уходил принести еды, а возвращается с пустыми руками. Он, конечно, уверен, что Лан Цяньцю и Жэнь Сун не дадут детям умереть с голоду, и всё же… Гуцзы и Лан Ин живут у него дома под его ответственность — забота о них должна ложиться на него. У Се Ляня всё ещё остались золотые монеты, которыми Хуа Чэн расплатился за платье, но он пока ничего не купил. Принцу тут же становится ещё стыднее — он-то провел вечер во дворце с Князем демонов, исполняющим каждый его каприз. Ещё и наелся маньтоу от пуза. Он мысленно отчитывает себя, поднимаясь по знакомой дороге до Монастыря Водяных каштанов. Се Лянь так долго был один, что теперь забота о других людях даётся ему с трудом. Ему нужно стараться лучше. Се Лянь так глубоко ушел в свои мысли, что не слышит ничего вокруг. Пока нечто вдруг не врезается на скорости ему в грудь, да так сильно, что принц кубарем катится в траву! Он тут же подскакивает на ноги, готовясь драться с невидимым врагом, но… — ...Жое? Духовная лента дрожит и трётся Се Ляню под подбородком; принц, сочувственно причитая, гладит шелковые бока: — Ну прости, прости меня… — говорит он Жое. — Я совсем не хотел оставлять тебя с ними. Как же ты добралась ко мне, хм? Стоит ему только спросить, и он вдруг слышит в отдалении чей-то визг и плач: — …АЙ! Гэгэ, хва-а-а-а-атит! Перестань! И этот голос Се Ляню знаком. — Да я же УМРУ! Я ничего такого не сделал! ЭТО ДАЖЕ НЕ Я НАЧАЛ! Радостно заулыбавшись, Се Лянь оправляет одежду и спешит вверх по тропе, на ходу окликая: — Саньлан? Мгновение спустя ему отвечает ещё один знакомый голос, лениво растягивая слова: — С возвращением, Дянься. Шуо, меж тем, принимается хныкать с новой силой: — Ваше высочество! Скажите ему, что я ничего не делал! Я... Я только ПОМОГАЛ! С губ Се Ляня срывается тихий смешок, а его брови приподнимаются. — ...Ты в порядке? Твой гэгэ тебя совсем замучил? — Так и есть, — в голосе Хуа Чэна отчетливо слышится сарказм. — Он невыносимо страдает. — ДА! — Шуо беспомощно дрыгает руками. — У меня уже вся кровь собралась в голове! Князь Демонов подвесил Шуо вниз головой, перекинув младшего духа через плечо и крепко ухватив за ноги. Затылок Шуо то и дело стукается Хуа Чэну о поясницу. — Перестань вести себя так, будто у тебя сейчас сердце прихватит. — Может, и прихватит! — Ты мертв. — И?! Хуа Чэн закатывает глаза, прислонившись к дверному проёму. Он все еще в своей взрослой форме, с повязкой на глазу, но вот причёской напоминает Саньлана: волосы демона собраны в низкий небрежный хвост. Одежда тоже похожа — красная верхняя накидка повязана вокруг талии. — Саньлан, ты его задираешь? Брови Князя Демонов невинно приподнимаются. — Что ты, Дянься. Я никогда ни над кем не издеваюсь. (Даже Се Лянь знает, что это не так: он сам бывал жертвой Хуа Чэна). — Гэгэ, Хуа Чэнчжу, ну пусти-и-и-и! Я сейчас со стыда сгорю! ПОСТАВЬ МЕНЯ! Я СДЕЛАЛ ЕМУ ЧЕРДАК! — Ты сделал себе спальню, — пожимает плечами Хуа Чэн, зажав между зубами травинку. — И ты знаешь, что нужно сделать, чтобы спуститься. Шуо в ярости бодает затылком спину Хуа Чэна. — Мне не пять лет! — Прямо-таки не верится, — лениво отвечает Князь демонов. Мужичок из местных бросает в их сторону любопытный взгляд, и Хуа Чэн пожимает плечами, обращаясь к нему: — Трудный возраст, сами понимаете. Се Лянь сдерживает фырканье. Хуа Чэн и правда очень похож на молодого отца, наставляющего непослушного сына. — Ещё как понимаю! — мужичок улыбается в ответ. Шуо бросает быстрый взгляд в сторону внутренних комнат монастыря из-под упавших на лицо волос. — В моего старшенького в этом возрасте будто демон вселился! — Мне почти восемьсот лет! — шипит Шуо, яростно трепыхаясь. Хуа Чэн лишь улыбается, вежливо кивая головой вслед любопытному деревенскому жителю. Се Лянь опирается на перила крыльца, закусив губу, чтобы спрятать весёлую улыбку. — И часто он так с тобой? — Каждый раз, когда ему надо заставить меня делать, что ему хочется, — выплёвывает Шуо, сверкая глазами. — Тиран и изверг! — Я таким не занимаюсь, — легко поправляет его Хуа Чэн, глядя на Се Ляня с лукавой улыбкой, и повторяет: — Он знает, как спуститься. — И как же? — спрашивает Се Лянь, приподнимая бровь. — ...МУДРОСТЬ! — вдруг выкрикивает Шуо, оставляя принца в полном недоумении. Хуа Чэн только хмыкает, перекатывая между зубами травинку. — Уже было. — Я, ПО-ТВОЕМУ, ПОМНИТЬ ДОЛЖЕН?! — Это... э-э... та поэма, которая тебе нравится?! Про гору?! Се Лянь приободряется. Хуа Чэн любит стихи? — Не-а. — ...Что он пытается угадать? Шуо сопит, сдувая волосы с лица. — Я должен либо сделать, как гэгэ хочет… — лесной демон разочарованно стонет. — Либо угадать, что написано на его татуировке! Брови Се Лянь приподнимаются. — ...Саньлан, у тебя есть татуировка? Князь демонов хмыкает в знак согласия, отпускает одну из лодыжек Шуо и протягивает руку, чтобы принц мог ее пощупать. Его рукава закатаны до локтя, обнажая мускулистые предплечья. Кожа князя демонов под пальцами Се Ляня действительно оказывается слегка неровной, очерчивая границы рисунка. — Это... иероглифы? — спрашивает принц, приподняв бровь. Разве что безумец назвал бы месиво из черт “письмом”. К счастью, никто из них не видит смущённого выражения лица Хуа Чэна. — ...Я набил её, когда был очень юн, — объясняет он, пожимая плечами. — ...Мне нравится! — улыбается Се Лянь. — У неё есть стиль! — Я уже восемьсот лет пытаюсь угадать, что там написано, — ворчит Шуо. — И пока даже не близко! (Значит, Хуа Чэн регулярно его так “воспитывает”?) Се Лянь не может винить лесного демона — надпись совершенно нечитаемая. — У тебя всё ещё есть второй вариант, — напоминает ему Хуа Чэн, закинув ногу на ногу (колокольчики на его сапогах тихо звенят). Даже одной рукой он легко удерживает лодыжки Шуо. — … — Шуо фыркает, прочищая горло. — ...Ваше высочество? Се Лянь поднимает глаза. — ...Мне очень жаль, что я сравнял с землёй ваш монастырь, — бубнит Шуо, рассерженно надувшись. — Даже если он был сделан из бальзового дерева... АУЧ! Шуо стонет: Хуа Чэн от души его встряхнул. — Хорошие извинения не подразумевают оговорок, сопляк. — Ладно, ладно! — ворчит Шуо, потирая ушибленный затылок. — Я просто извиняюсь, ясно?! — И? Се Лянь хочет сказать, что все, хватит, что бедный демон уже достаточно настрадался, но… — ...И я готов помочь Его высочеству с чем угодно совершенно бескорыстно. — Ох... Твой чердак тоже не был корыстным делом… — Се Лянь улыбается, наклонив голову. — Ведь я могу им пользоваться даже в твоё отсутствие! — Пожалуйста, Дянься, — стонет Шуо, печально обвиснув в хватке Хуа Чэна. — Он не отпустит меня, пока вы не придумаете мне какое-нибудь задание… — Саньлан… — Не жалей его, Гэгэ, — качает головой Хуа Чэн. — Он только этого и добивается. — Неправда! — Хмм… — Се Лянь в задумчивости потирает подбородок. — Жэнь Сун был очень любезен и уже построил второй этаж. Возможно, если само основание монастыря ещё можно переделать… Хотя нет, слишком уж много выйдет работы. — Об этом не беспокойся, — отмахивается Князь демонов. — Что бы тебе ни понадобилось, Жэнь Сун справится. А, ну тогда... в таком случае… — ...Было бы неплохо иметь отдельное спальное место на нижнем этаже? — предлагает Се Лянь. — Но если это слишком трудоемко… — Нет, — Хуа Чэн оглядывается через плечо. — Я прав? — ...Разумеется, — бубнит Шуо. — Пустяковое дело. Хуа Чэн мгновенно разжимает пальцы, и Шуо падает вниз. Приземлившись на ладони, он на мгновение замирает в стойке на руках, а потом перекатывается на ноги, потирая поясницу. — Тиран… — бубнит Шуо себе под нос, и Хуа Чэн ухмыляется. — Что ты сказал? Шуо прочищает горло и невинно складывает руки перед собой. — Спасибо непревзойденному Хуа Чэнчжу за этот потрясающий урок о личной ответственности! Я так благодарен! — Он добавляет саркастическую нотку для пущей убедительности. — Не за что. — Умри… — ворчливо бросает Шуо и шагает прочь от храма. — Хм? — Се Лянь поворачивает голову в сторону Шуо и слегка хмурится. — Куда ты уходишь? Он ведь только вернулся. — За камнем. Скоро буду… Дерево Жэнь Сун может наколдовать из воздуха, но другие строительные материалы... придётся добывать обходными путями. А раз Хуа Чэн помощи не предлагал, то таскать камень Шуо придётся на своём горбу. — ...Ты слишком строг к нему, Саньлан, — вздыхает Се Лянь, но в его словах нет настоящего упрёка. — Ты проделал весь путь до монастыря Водяных каштанов только чтобы его отчитать? Бедствие пожимает плечами. — И чтобы вернуть Жое. Улыбка, которую Се Лянь сдерживал с самого своего возвращения, всё же расцветает на его лице. — Спасибо, я очень тронут, — принц протягивает руку и снова сжимает предплечье Хуа Чэна. — До сих пор не могу поверить, что просто забыл Жое в городе. — Я тебя украл, — пожимает плечами Князь демонов. — Мне не сложно было вернуть тебе ленту. Что-то в его словах — украл тебя — сбивает Се Ляня с мысли, и он не знает, почему. — Ты только из-за этого пришёл, или..? Хуа Чэн приподнимает бровь. — Я мешаю гэгэ? — Нет! — тут же вскидывается Се Лянь, и его уши от таких поспешных отрицаний становятся розовее. — Нет, я был очень рад найти тебя в монастыре, — признается он. — Я просто хотел узнать, как долго Саньлан собирается у меня гостить. — Хм...— Хуа Чэн задумчиво потирает подбородок. — Призрачный город меня утомил, а Гэгэ предложил принять меня у себя. С твоего позволения, я задержусь тут на какое-то время. (Сердце Хуа Чэна дрогнуло и сжалось, когда в ответ лицо принца просияло). — Ты не против, ваше высочество? Се Лянь широко и искренне улыбается, быстро качая головой. И тут он впервые с момента своего возвращения кое о ком вспоминает. — А где Ци Жун и Лан Цяньцю? Детей он слышит, и они именно там, где им положено быть, — играют во дворе, но куда делись эти двое?.. Хуа Чэн пожимает плечами. — Думаешь, только Шуо понёс наказание? Улыбка Се Ляня не исчезает — он слишком доволен, чтобы расстраиваться, но всё же решает уточнить: — ...Они в монастыре? —Да, Дянься. — Ты превратил их в неваляшек? — Его высочество крайне проницателен, как и всегда. Се Лянь знает, что ему следует потребовать от Хуа Чэна расколдовать их обоих немедленно, однако… Угадав направление мыслей принца, Хуа Чэн интересуется, склонив голову набок: — Гэгэ это не беспокоит? — Ну… — Принц чешет висок. — ...Они оба могут доставить хлопот, а меня не было в монастыре какое-то время и тут успели накопиться дела. Раз уж мне нужно отлучиться, я не могу просить тебя нянчиться с ними, — объясняет Се Лянь. Звяк! Колокольчики на ботинках Хуа Чэна мягко звенят, когда он отходит от дверного проёма. Он легко и привычно наклоняется к принцу, протягивает руку и аккуратно заправляет прядь волос ему за ухо. Се Лянь наслаждается этим прикосновением, пока не вспоминает… Как Хуа Чэн сделал то же самое прошлой ночью... прямо перед тем, как… "Целуюсь я по-другому". Ба-дум. ...Почему он вообще думает об этом? Это же просто… Хуа Чэн убирает листок, зацепившийся за волосы бога, и отстраняется. — Если гэгэ уходит по делам, могу ли я присоединиться? Листок! Просто листок, и все. Он… Се Лянь прочищает горло. — А... конечно, Сань Лан, если хочешь. Ума не приложу, зачем тебе скучные деревенские хлопоты, но… — Тогда гэгэ может указывать путь. Эти слова были сказаны голосом дерзкого юноши, который когда-то подсел к Се Ляню в повозке. Принц подозревает, что облик Хуа Чэна тоже сменился на более молодой. Хоть Хуа Чэн и сказал, что Се Ляню следует “указывать путь”, он немедленно забирает у принца сумку и настоятельно просит Се Ляня держать его под локоть (на случай, если на дороге попадутся неожиданные выбоины). Жители деревни узнают их, когда они проходят мимо, и всю дорогу их сопровождают радостные приветствия: — Чтоб я провалился, если это не Сяо Хуа! — Наконец-то вырвался из родительского дома, а? — Я уже забыла, какой он высоченный! Улыбка рождается в уголках губ Се Ляня, его пальцы чуть крепче сжимаются на руке Хуа Чэна. Он вспоминает дела давно минувших дней: когда-то они с Хун-эром точно так же гуляли по этой деревне, и точно так же пахари и торговцы приветствовали его юного спутника. Местные любили Хун-эра за трудолюбие и преданность, с которой он ухаживал за слепым даосом. Обычно воспоминания о Хун-эре отдаются внутри ноющей болью, но… Когда Саньлан рядом с ним, всё иначе. В его компании воспоминания кажутся… скорее радостными, чем печальными, хотя те дни навсегда сохранили отзвук и того, и другого. Но сейчас в его сознании зашевелилось что-то еще. Воспоминание настолько давнее, настолько далекое, что оно продолжает ускользать, как бы Се Лянь ни пытался за него ухватиться… Деревенские что-то говорили о Хун-эре... что-то важное... Но Се Лянь помнит только свой ответ. "Нет". "Мой Хун-эр был солдатом". Но... о чем они его спрашивали? И почему Се Лянь вспомнил об этом именно сейчас? Он...? — Гэгэ… — зовёт его Хуа Чэн, когда они оказываются на рынке. В руках у принца корзинка, и он задумался, вертя в руках дайкон; в святилище помимо еды не хватает ещё и других вещей. — Я хотел кое о чём спросить тебя. — Хм? — Се Лянь поворачивает подбородок в сторону Хуа Чэна, откидывая голову назад. — Когда я забрал тебя с Небес, а Лан Цяньцю погнался за нами… Ах, да. Его ученик тогда наткнулся на них в… компрометирующей… позиции, и Се Ляню до сих пор немного неловко. — Да? — Он действительно сделал тебе предложение? Улыбка Се Ляня застывает на месте, он внезапно не может вдохнуть. — …что? — Он сказал... что прямо перед злополучным пиром... сделал тебе предложение, — дергает плечом Хуа Чэн. — И ты не стал отрицать, что так оно и было. — А, ну… — Се Лянь быстро отводит взгляд, потирая шею. — То есть... он не говорил ничего такого… напрямую, по крайней мере, — бормочет принц, внезапно чувствуя себя... очень неловко. — Но он всё равно признался, и его намерения были… кх… очевидны. — Но люди Ань Лэ напали во время пира, и тебе пришлось уйти в самый разгар разговора. — Именно, — кивает Се Лянь, радуясь, что на этом вопрос закрыт: что ещё тут можно обсуждать? — Но как именно он признался? Принц едва не роняет картофелины, которые придирчиво ощупывал; выбрав наугад, он поспешно суёт одну в корзину. — В смысле — как? — Ну, — Хуа Чэн идет следом, когда Се Лянь торопится к следующему прилавку. — Лан Цяньцю был уверен, что делает тебе предложение, но тебе так не показалось. Мне просто интересно, что именно он сказал. — Ах… — Се Лянь поджимает губы. — Чтобы подразнить его? Или меня? — Ни в коем случае. Значит, и то, и другое. Се Лянь вздыхает, касаясь цепочки на шее. — ...Он подарил мне цветы, — начинает принц и добавляет: — Никто во дворце не знал, что я слеп... Саньлан, не смейся! — Не смеюсь, — чопорно отвечает Хуа Чэн, хотя его плечи подрагивают от смеха. Ведь, зная Се Ляня, он всё равно похвалил бы внешний вид букета, даже если не мог его видеть. Он бы сказал что-то вроде… — Уверен, они были очень красивые! — Конечно-конечно, — легко соглашается Хуа Чэн, ожидая продолжения истории. — … — Принц тяжело сглатывает и занимает себя выбором самых свежих и крепких луковиц. — Потом он начал рассказывать, что я должен остаться с ним в Юнъани… Хуа Чэн, похоже, уже насмеялся, — он внимательно и тихо слушает принца. — ...Он клялся, что будет защищать меня и не позволит никому причинить мне вред… — ...Гэгэ, — Хуа Чэн качает головой, потирая рукой лоб. — Что? — ...Я не знаю, как он мог сделать своё предложение более однозначным. Се Лянь замирает с луковицами в обеих руках, приоткрыв рот. — А? Это из-за обещания "защищать меня", да? По таким меркам первое предложение мне сделал Фэн Синь ещё в семь лет. Хуа Чэна, похоже, не забавляет такое сравнение. Признав луковицы достойными, Се Лянь платит за них и бросает в корзину. — Кроме того, обычно желающие сочетаться со мной браком говорят об этом куда прямолинейнее, — рассеянно добавляет он, не замечая, как вытягивается лицо Князя демонов. — ...И сколько раз тебе предлагали брак? Се Лянь морщит нос, задумавшись. — Не могу сказать наверняка, я никогда не считал. Больше всего было, конечно, ещё до первого низвержения. Когда я был смертным… хм… минимум раз в неделю. Может, и чаще. Лицо Хуа Чэна становится на тон бледнее. — О! — вспоминает Се Лянь, поднимая палец. — На самом деле был один интересный случай. После войны в Сюйли и вознесения Мин Гуана появилось множество мелких военачальников, пытавшихся последовать его примеру. Конечно, им всем было далеко до Пэя и его подвигов. — Один из них… я уже не помню его имени, но он доставлял немало хлопот Сяньлэ. Устраивал набеги на деревни, воровал лошадей и тому подобное. Отец Се Ляня знал о беспорядках, но не считал нужным тратить время на разборки с местечковым бандитом. — В итоге самомнение этого генерала выросло до небес, и он вбил себе в голову, что родители лгут о моем поле. Брови Хуа Чэна взлетают вверх. — Правда? Я никогда не слышал о таком обвинении в адрес его высочества. — Он был единственным, кто его выдвинул, — объясняет Се Лянь. — Он считал, что никто и никогда не будет говорить о мужской красоте так, как все говорили о моей. (Ему немного неловко рассказывать о таких вещах). — Моя матушка больше не могла иметь детей, это был общеизвестный факт. Поэтому он и решил, что родители попросту солгали. Иногда в знатных семьях девочек выдавали за сыновей и растили как мальчиков, лишь бы и вовсе не остаться без наследника — никто не хотел упускать влияние на политической арене. — Итак, он прискакал в столицу, планируя взять город в осаду и потребовать моей руки. В этой истории есть много удивительных моментов, но самым удивительным для Хуа Чэна стал тот факт, что он никогда раньше о ней не слышал. — ...Полагаю, успеха он не добился? — И не близко! Отец был в ярости и хотел обратить всю военную мощь Сяньлэ на зарвавшегося генерала и его войска. Но мне не хотелось кровопролития. Се Лянь посчитал, что будет несправедливо, если люди военачальника погибнут из-за высокомерия их предводителя, и предложил другое решение. — Видишь ли, в старые времена — возможно, ты помнишь — можно было добиться заключения брака, победив в бою один на один. — ...И ты предложил ему такой вариант? Се Лянь кивает. — Я послал гонца сказать ему, что если он сможет победить моего избранника в одиночном бою, то я выйду за него замуж. После того как он согласился, его проводили во дворец. Думаю, отец ожидал, что я назначу Фэн Синя, но… Хуа Чэн бросает взгляд в его сторону. — Но? Принц пожимает плечами. — Я сам вышел с ним на бой. Очевидно, у генерала не было ни шанса — он потерпел сокрушительное поражение. — Уверен, он до конца своих дней не отмылся от позора. — Так и есть, — соглашается Се Лянь. — Тогда мне было его жаль, но, оглядываясь назад... мне кажется, что я слишком мягко с ним обошелся. Хуа Чэн удивленно наклоняет голову. — На тебя не похоже, ваше высочество. — ...Знаю, — хмурится Се Лянь, отходя от овощного прилавка. — Но хотя этот человек мог сомневаться в моей половой принадлежности, он прекрасно знал, что мне четырнадцать, а он взрослый мужчина. Выражение лица Хуа Чэна сразу же мрачнеет. — ...Понятно. И как ты с ним поступил? — В бою я отрубил ему правую руку, — пожимает плечами Се Лянь. — После этого он уже не представлял особой угрозы для других. Потом его посадили в тюрьму. И все же… Временами Се Ляню становится не по себе, когда он, прожив столько лет, вспоминает о вещах, считавшихся в то время... нормой. Сейчас, когда прошло восемь столетий, у него мурашки по коже при мысли, как этот человек — и многие другие взрослые, если быть честным — смотрели на него. Но в то время… Се Лянь был прославленным наследным принцем, национальным сокровищем Сяньлэ. В один момент он был ребенком, а в другой — обожаемой публичной фигурой. Но сейчас, когда он вспоминает истории о своей красоте, стихи и песни, написанные в его честь… Он не может не думать о художниках, поэтах и бардах, которые создавали все эти произведения искусства. О взрослых мужчинах и женщинах, наперебой восхваляющих внешность Се Ляня в возрасте от четырнадцати до семнадцати лет. Сейчас что-то внутри бога находит всё это внимание… неправильным. И все же ему трудно полностью отвергнуть и осудить его. На те годы пришелся пик его силы и славы, а любовь всего мира — сладкий дурман. Если объяснять эту любовь неуместным вниманием к ребенку, то один из немногих счастливых периодов его жизни предстанет в... менее чем выгодном свете. — Это я к тому, что в сравнении предложение Лан Цяньцю было не таким уж прямолинейным, — заключает бог. Все эти разговоры о былых временах и сражении с самовлюбленным военачальником вдруг напоминают Се Ляню о вопросе, вертевшемся у него в голове ещё со времен расследования на горе Юйцзюнь. Ему давно было любопытно узнать… Даже не обязательно у Хуа Чэна, но почему нет? У демона впечатляющий кругозор. — Могу я спросить тебя кое о чем, Саньлан? — О чем угодно, Дянься, — легко отвечает Князь демонов. — ...Что такое миссионерская поза? Се Лянь едва не спотыкается, налетев на спину Хуа Чэна: демон внезапно замер, как вкопанный. — Саньлан? Ты в порядке? Он так долго не отвечает, что Се Лянь начинает искренне волноваться. Пока, наконец… — Где ты встретил этот термин, ваше высочество? Его голос немного странный, будто охрипший — Се Лянь никогда раньше не слышал от него такого тона. — ...На горе Юйцзюнь. Фэн Синь и Му Цин опять поругались... Думаю, это было как-то связано с тем, что Фэн Синь бил деревья... — размышляет принц, потирая подбородок. Затем, опомнившись, он останавливает себя и прочищает горло: — Конечно, я имею в виду Нань Фэна и Фу Яо, их помощников. Просто оговорился, бывает же… — Да, да, — Хуа Чэн отмахивается от жалких попыток Се Ляня защитить достоинство своих друзей. — И кто-то сказал это слово? — … — Се Лянь кивает, недоумевая, почему Хуа Чэн реагирует так... резко. — Фу Яо сказал, что Нань Фэн ведет себя как человек, который знает только “миссионерскую позу”, но я никогда не слышал о такой технике медитации. Он так и не успел расспросить об этом никого из своих друзей. — ...Это не… — начал Хуа Чэн, потом остановился, пытаясь сформулировать ответ. Се Лянь смотрит на него слепым доверчивым взглядом. — Не что? — ...Не... техника медитации, гэгэ, — осторожно поясняет Хуа Чэн. Се Лянь озадаченно моргает. — Тогда что же это может быть? Хуа Чэн несколько мгновений молчит, взвешивая варианты. — Этот процесс… интимного рода, — тихо объясняет Князь демонов, и Се Лянь морщит лоб, всё ещё не понимая. Интимного рода?.. — ...В смысле? Хуа Чэн сдерживает вздох. — В сексуальном смысле, ваше высочество. О. Глаза Се Ляня распахиваются. О. — ...Разве? — Он хмурится, чувствуя, лицу становится теплее. — ...Но зачем Му… кхм… Фу Яо говорить что-то подобное Нань Фэну? Наверное, он что-то другое имел в виду, они говорили про деревья… Хуа Чэн поднимает глаза к небу. — Я почти уверен, что он имел в виду именно это, ваше высочество. Се Лянь непонимающе смотрит на него, и Хуа Чэн глубоко вздыхает. — Он назвал Нань Фэна скучным. Принц останавливается, задумчиво потирая подбородок. — Скучным? — повторяет он, постукивая себя по подбородку. — Но разве такого рода занятия… это не противоположность скуке? Се Лянь никогда не интересовался плотскими утехами. Но в тех двух случаях, когда он думал о подобной близости… Это не было скучно. — Если ты с кем-то, кто хорош в этом деле, то да, — соглашается Хуа Чэн. "О”, — хмуро вздыхает про себя Се Лянь, — “наверное, со мной будет очень скучно". И дело даже не в том, что принцу действительно интересны детали, он всё равно вряд ли когда-либо применит эти знания на практике, но… Ему не нравится выглядеть невеждой. Особенно когда Му Цин и Фэн Синь, оказывается, совершенно спокойно обсуждают… Кроме того, Хуа Чэн — его друг. Близкий друг. Если Се Лянь не может спросить его, то кого еще ему спрашивать? — И… почему то, что Нань Фэн “знает только миссионерскую позу” означает, что он скучный? — … Се Лянь терпеливо ждёт, зная, что Хуа Чэн не станет смеяться над ним за подобный вопрос. Он и не смеется, но... ему требуется время, чтобы ответить. — ...Это самая распространенная поза для занятий любовью, ваше высочество, — осторожно поясняет князь демонов. Стал бы Хуа Чэн говорить “занятие любовью” в любых других обстоятельствах? Нет. Совершенно точно нет. Станет ли он произносить любое другое заместительное в присутствии своего бога? Нет. Абсолютно, блядь, нет. — В этой позе партнёры находятся лицом к лицу. — А… — Се Лянь кивает, принимая новую информацию к сведению. Как и следовало ожидать, у принца несколько своеобразный взгляд на понятие сексуальной близости. Очевидно, что Се Лянь знает о существовании секса. Его не расстраивает и не смущает концепция интимной близости между другими людьми. Только когда он представляет себя в такой ситуации, ему становится стыдно и неудобно. Его Путь самосовершенствования создает прекрасное прикрытие, но на самом деле Се Лянь не то чтобы никогда не хотел быть с кем-то. Скорее, его учили стыдиться того, что и кого он хочет. Поэтому, когда разговор идёт о других людях, он может спокойно спрашивать о деталях без стыда и смущения. Если так посмотреть, то нынешний разговор представляет из себя идеальную возможность изучить вопрос подробнее, и Се Лянь — редкий случай — не против поговорить об этом ещё. И бедный Князь демонов оказался хорошим источником знаний. — ...То есть лицом к лицу — это скучно? — А… — Хуа Чэн прочищает горло, помогая Се Ляню преодолеть небольшой деревянный мостик на пути к монастырю. — У каждой позы есть свои плюсы и минусы. Думаю, эта поза считается скучной, потому что она самая распространённая и простая. А ещё потому что между двумя мужчинами угол проникновения будет не особо приятным, но Хуа Чэн скорее предпочтёт быть подвешенным вверх тормашками в яме с горящей смолой, чем объяснять это принцу. — Но есть и другие позиции, более захватывающие, поэтому говорить, что кто-то знает только миссионерскую позу… Означает обвинить этого человека в отсутствии воображения. Се Лянь кивает, задумавшись. Если взглянуть на дело с такой стороны, то звучит действительно похоже на Фэн Синя. Но в таком случае откуда Му Цин об этом знает? Разве что… ...Не потому ли он так разнервничался при упоминании Яньчжэня на совете в зале Шеньу? От такого откровения Се Лянь чуть не сбивается с тропы. Ему приходится усилием воли заставить себя больше об этом не думать. — ...Я действительно не понимаю, как позиция может иметь такое большое значение. Хуа Чэн с легким вздохом оглядывается по сторонам. — Есть более простой способ объяснить разницу. Се Лянь чувствует, что князь демонов остановился, и слышит глухой стук, с которым он опускает на землю корзинку. — Гэгэ? Голос у него звучит слегка натянуто, и Се Лянь оборачивается на его звуки с выражением доверчивой растерянности на лице. — Да, Саньлан? — Ты же понимаешь, что с тобой я никогда не стану вести себя неподобающе? Это не совсем так. Хуа Чэн не раз проверял границы дозволенного, однако его желание физической близости со своим богом всегда ограничивалось его уважением. Он никогда не сделал бы чего-то... действительно нежелательного. Только с разрешения его бога Хуа Чэн мог бы позволить себе что-то неприличное, и даже так он знает, что никогда не осмелится спросить. Однако если Се Лянь попросит сам… — … — Бог непонимающе выгибает бровь. — Да? — И ты мне доверяешь? — Конечно, Саньлан, — Се Лянь хмурится. Разве это не очевидно? Он… Не успел Се Лянь додумать свою мысль до конца, как на его плечи ложатся руки и толкают его назад. В любой другой ситуации он немедленно стал бы защищаться, и старые инстинкты почти включились в дело… Но это Хуа Чэн, и принц ему доверяет. За его спиной оказывается ствол дерева, и тело Хуа Чэна прижимает его к нагретой коре. Руки демона опускаются на ствол по обеим сторонам от головы Се Ляня, не давая ему улизнуть, и принц с трудом сглатывает. С его губ срывается тихий вдох. — Что ты —? Принц умолкает, когда лоб Хуа Чэна прижимается к его лбу: прохладная кожа против его лихорадочно-горячей. Сердце Се Ляня заходится в груди, он прикусывает губу, борясь с желанием дышать чаще. Ему совершенно не о чем беспокоиться. Это просто... просто… — Для наглядности, — объясняет Князь демонов. Голос у него ровный, хотя лицо залила краска. — Это миссионерская поза. ...Объяснение. Демонстрация. Хуа Чэн уже сказал, что не сделает ничего неподобающего. Всё... всё в порядке. — ...Люди делают это стоя? — хрипло шепчет принц, чувствуя, как на лице Хуа Чэна появляется кривая улыбка. Его губы так близко… — Нет, ваше высочество, — шепчет Хуа Чэн в ответ. — Но я никогда не стал бы опрокидывать тебя на землю. Губы Се Ляня слегка вздрагивают. — Грязно. В Яме грешников Саньлан сказал это же слово, но теперь оно приобретает совершенно новый смысл. — Представь себе всё то же самое… только лежа. Лёжа? В смысле, лёжа на постели? Как... как… О. Внезапно вся кровь в теле Се Ляня устремляется к щекам; лицу принца становится так горячо, будто он сам вот-вот расплавится и превратится в лужу. — ...Как прошлой ночью? — бездумно спрашивает он, потому что… Их поза была очень похожа на нынешнюю. И в постели. И они… Они це… Се Лянь не может этого видеть, но глаза Хуа Чэна широко распахиваются. В облике молодого человека, которого жители деревни знают как "Сяо Хуа", он выглядит совсем не так устрашающе. Он больше похож на… Взволнованного юношу, одновременно испуганного и счастливого, держащего в объятиях свою первую любовь. — Очень похоже, ваше высочество, — Хуа Чэн кивает, продолжая нашептывать низким голосом: — Только с небольшими отличиями. Се Лянь борется с желанием закрыть лицо руками. Он слишком стар, чтобы так реагировать. И он хотел бы заставить себя замолчать, но… — ...Отличиями? Хуа Чэн, не смотря на образ гедониста, всегда считал себя человеком с превосходным самоконтролем. Но и у его самоконтроля есть небольшой изъян. Недостаток, если хотите. Инь Юй догадался о его наличии практически сразу после выхода на службу: по своей сути Собиратель Цветов Под Кровавым Дождём чем-то напоминает кошку. Крупную хищную кошку. Ягуара, живущего в доме, и потому принимаемого за домашнего кота, хотя на деле он может разорвать вас на части. Конечность за конечностью. И он склонен… играть со своей едой. Особенно если жертва пытается сбежать. И эта садистская форма развлечения может так сильно его увлечь, что Хуа Чэн забывается. Как сейчас. Не помня о притворстве и нервозности, Князь демонов поворачивает голову и шепчет принцу на ухо: — Этот человек будет у тебя между ног, Дянься. Глаза Се Ляня распахиваются еще шире, дыхание прерывается. — Или ты между его, — исправляется Князь демонов. Его дыхание слегка касается чувствительной кожи уха Се Ляня, вызывая медленную волну дрожи. Се Лянь искренне не понимает, как ему удается формировать мысли, а тем более слова. — Я... никогда не думал об этом так… Он умолкает, и улыбка Хуа Чэна становится шире, обнажая заострённые клыки. — О? И как гэгэ об этом думал? Се Лянь замолкает, тяжело сглотнув. Он никогда не представлял... близость с кем-то. Всё это было для него лишь отдалёнными понятиями, словами, не имеющими формы. Даже когда он думал отдаться Умину, его мысли были заполнены не фантазиями, а страхом. Страхом, что Безликий Бай заберёт его первый раз силой, как он сделал много с чем ещё в жизни принца. Потому что зачем ещё Безликому Баю было останавливать тех мужчин в храме, которые хотели… которые собирались его… Се Лянь не хочет об этом думать. Особенно сейчас. В любом случае, он никогда не представлял себе, какой могла бы быть близость с Умином. Даже сейчас ему тяжело сформировать в голове образы. Конечно, Умин бы согласился. Он ни в чем бы не отказал Се Ляню. И от одной мысли о том, что он чуть не воспользовался этим, бога охватывает чувство вины. Но... что было бы после? Умин был молод, но наверняка опытен. У него был любимый человек, к которому он изо всех сил хотел вернуться, и при жизни они наверняка регулярно… Хотя если вспомнить, каким Се Лянь был в то время, вряд ли он смог бы расслабиться с кем-то… "Между ног", как деликатно выразился Хуа Чэн. В конечном итоге единственное, в чём Се Лянь уверен, — Умин был бы добр к нему. Он бы о нём позаботился. Именно поэтому Се Лянь почти попросил. Ведь даже тогда, когда он был разбит, когда он чувствовал себя загнанным в угол зверем и не доверял никому… Се Лянь знал, что с Умином ему ничего не грозит. Больше никогда и ни с кем он не чувствовал себя полностью в безопасности. Ему и в голову не пришло думать о близости с Ко, например. У него даже мысли такой не возникло, несмотря на то, что основатель секты Цзян всегда был добр и почтителен к нему. (И неоднократно напоминал Се Ляню, что с удовольствием бы разделил с ним постель.) Вообще-то, если вспомнить тот случай в бане, Ко не всегда уважал его личные границы. Но он был добрым и абсолютно безобидным, поэтому Се Лянь прощал ему редкие бесстыдства в ухаживаниях. Конечно, за прошедшие века были и другие заинтересованные. Люди разных возрастов и уровней привлекательности оказывали ему знаки внимания, но Се Лянь был одинаково равнодушен к мужчинам, и к женщинам. Хотя женщины не привлекали его, Се Лянь все же знал, как сильно его внимание может повлиять на самооценку молодой девушки. Помнится, когда он ещё был советником Юнъани, если на больших празднествах ему попадалась удрученная и одинокая девушка, он обязательно приглашал ее на танец. Просто чтобы она почувствовала себя красивой, потому что никто не заслуживает чувствовать себя отвергнутым и нежеланным. Женщины обычно чувствуют себя спокойнее рядом с ним — возможно, они подсознательно ощущают отсутствие корыстного интереса с его стороны. Он всегда ценил это. Ценил возможность подарить кому-то покой и безопасность. Заставить почувствовать себя нужным и ценным. Он влюбился в это чувство ещё когда был с Хун-эром. Он видел, как постепенно мальчик начинал верить, что Се Ляню не всё равно. Что принц не собирается прогонять, отвергать и ненавидеть его, что он не отвернётся от Хун-эра с отвращением. Се Лянь никогда не забудет, как затрепетал Хун-эр в его руках, когда он назвал юношу красивым. С тех пор это слово не шло у принца с языка, даже если он встречал действительно красивого мужчину. Как бы окружающие ни расхваливали чью-то красоту, Се Лянь не хотел к ним присоединяться. Потому что если Се Лянь назовёт красивым кого-то ещё, это прозвучит неискренне. Ведь этот человек не будет Хун-эром. Его красивым, храбрым Хун-эром. Но и с Хун-эром Се Лянь никогда не представлял интимной связи: юноша умер слишком молодым, а Се Лянь был настолько сосредоточен на собственной никчемности, что не задумывался о близости и будущем. По его мнению, за восемь последующих веков ближе всех к реальному "варианту" подошел Лан Цяньцю. Но не во времена Пира Чистого Золота, нет. Тогда Се Лянь просто считал его наивным подростком. Но если бы восстание Ань Лэ никогда не произошло… “Я обещаю, что никому не позволю причинить тебе боль. Никогда больше". Се Лянь не может отрицать, что обещания звучали соблазнительно. Если бы Лан Цяньцю остался верен своим клятвам и после восхождения на престол, если бы его симпатии не изменились, Се Лянь мог бы поддаться искушению. Принц не бессилен даже с проклятой кангой. Он может легко защитить себя. Но все же… Какая-то часть его души жаждет ощущать себя защищенным, как раньше. Если у Се Ляня и есть какая-то слабость, то это ощущение, что о нем искренне и честно заботятся. Даже если он знает, что не заслуживает этого. И если бы он остался рядом с Лан Цяньцю, если бы был рядом, когда принц Юнъани вырос в мужчину… Возможно, в конце концов он бы согласился. Но при попытке представить близость с ним у Се Ляня всё равно ничего не выходит. Лан Цяньцю между его ног… Мысль об этом не вызывает у Се Ляня никаких чувств, кроме разве что воспоминаний о тренировочных боях. Да и они обычно заканчивались сокрушительным поражением для молодого принца: Се Лянь оставлял его безоружным на земле, пока сам на другом конце площадки спокойно убирал клинок в ножны. Да и наоборот не лучше. Будто бы старый Советник решил воспользоваться бывшим учеником. Вероятно, всё дело в том, что Се Лянь никогда не считал Лан Цяньцю привлекательным, хоть и знал, что юноша хорош собой. На самом деле, если подумать, количество мужчин, которых Се Лянь считал привлекательными... в этом смысле, очень невелико. Первый — самый очевидный и самый неловкий вариант: Фэн Синь. Если бы Се Ляню было шестнадцать, и вы бы попросили его представить себе сексуальную близость… Его первой мыслью скорее всего стал бы верный телохранитель и, что ещё более ужасно, он бы представил Фэн Синя именно так, как Хуа Чэн только что описал. Между его ног. (Что, наверное, недалеко от истины, раз только так Фэн Синь и умеет). Хун-эр не попадает в этот список: он всегда казался Се Ляню слишком юным для грязных мыслей. Сейчас ему было бы уже восемь веков, и любая разница в возрасте давно бы стерлась… Если бы он остался жив. Се Лянь много раз рисовал в своём воображении мужчину, в которого мог бы вырасти Хун-эр, но на этом любые фантазии принца останавливались — думать о чём-то большем казалось неправильным. И, конечно, был ещё Умин. Хотя Се Лянь не знал, как выглядит призрак, принц всё равно находил его привлекательным. Умин был высоким и широкоплечим, Се Лянь помнит его длинные мягкие волосы… и нежные руки. Но лучше всего Се Лянь запомнил, как ни странно, совершенно пустяковую деталь. Что-то, почти не имевшее отношения к внешности свирепого призрака. Лучше всего он запомнил одежду Умина. В последние мгновения Се Лянь успел увидеть, что вся она была чёрной, но не это запомнилось ему больше всего. Нет, в его память навсегда врезались ощущения. Когда они покинули дворец короля Юнъани, когда Умин держал его в объятиях... оба их поцелуя… Умин тогда был одет в военную форму. Его грудь и плечи закрывал доспех, но на предплечьях и возле локтей была только мягкая ткань. Се Лянь помнит, как цеплялся за неё. Помнит, как она ощущалась под его пальцами: плотная, многослойная, слегка упругая — почти как толстый плащ, подбитый изнутри мехом. Когда Се Лянь устроился щекой на плече Умина, пусть и всего на мгновение, он уловил запах костра и леса после дождя. Именно эти детали дали толчок влечению, и Се Лянь не может объяснить, почему. Пусть он никогда не узнает, как выглядело лицо Умина под маской, одно только воспоминание о его запахе и прикосновениях заставляет грудь Се Ляня болеть от необъяснимой тоски. С тех пор он больше не испытывал ни к кому влечения. Пэй, например, привлекателен. Но Се Лянь исходит в этом суждении только из звучания его голоса и того факта, что люди сотнями ложились к генералу в постель. Сам Се Лянь никогда не представлял себе интимной близости с ним. Даже если он намеренно заставит себя об этом думать, идея не вызовет у него никакой реакции. И вот совсем недавно все изменилось. Потому что Хуа Чэн... с объективной точки зрения, очень привлекателен. В этом нет ничего необычного. Все так думают. Но странно, что Се Лянь с ними солидарен. И ему сложно, особенно сейчас, в таком положении, смириться с этим фактом. Ведь дело не во внешности князя демонов. В конце концов, его влияние на Се Ляня не зависит от облика, который выберет себе Хуа Чэн. (Даже женская форма Хуа Чэнчжу — удивительное дело — вызвала у принца ту же реакцию). Дело в целом ряде факторов, собранных вместе. Ощущений, деталей, запахов, особенностей поведения. Например… Он высокий. У него широкие плечи. У него длинные пальцы и большие ладони, и Се Ляню нравится, как они ощущаются на талии. Нравится, как звучит его голос, когда он улыбается. И когда Хуа Чэн злится тоже — его голос становится угрожающе низким, рычащим, властным. Его смех может быть дерзким и высокомерным, а может быть мягким и ласковым. Нравится знакомый запах его тела, хоть Се Лянь и знает, что это не тот же самый запах. Даже после унизительного представления на горе Юйцзюнь Се Лянь не может его не замечать. Нравится, насколько Хуа Чэн силен — он единственный, кто может одолеть Се Ляня в состязании грубой силы. (Безликий Бай мог тоже, но принц отказывается вспоминать его сейчас.) Как же удивился Се Лянь, когда понял, что перспектива сдаться Хуа Чэну его не пугает. Даже наоборот. Ему нравится, как одного только перезвона колокольчиков на сапогах Хуа Чэна достаточно, чтобы Се Лянь улыбнулся. Его день делается лучше, а на сердце теплеет от одного осознания, что он рядом. (Саньлан рядом.) Все эти вещи создают притяжение. Се Лянь всё ещё не ответил Хуа Чэну. Его мысли несутся с головокружительной скоростью, и с каждым мгновением осознание надвигается на него, как приливная волна, смывая с сокрушительной силой все его представления о себе. Ему нравится Хуа Чэн. Не потому, что он объективно привлекателен. Это так, но Се Ляня влечёт к нему не поэтому. А потому, что Се Лянь считает его привлекательным. "И как гэгэ об этом думал?” И когда Се Лянь представляет близость с ним… То немедленно думает о прошлой ночи. Как его мысли свернули в непривычное русло, стоило Хуа Чэну оказаться на нем. Как заколотилось сердце, когда он почувствовал колено Хуа Чэна между своих ног. Ох. — Я…— Се Лянь сглатывает, зажмурив глаза. — Я… Фантазия меняется, и вот уже всё наоборот, и это длинные сильные ноги Хуа Чэна обвивают его за бёдра. Этот образ пугает гораздо больше, потому что Се Лянь не знает, что делать, а Хуа Чэн… Хуа Чэн кажется очень осведомлённым, и в сравнении с ним Се Лянь чувствует себя… неуверенно. Но и в таком варианте Се Лянь способен представить себя с ним. И это видение, хотя Се Лянь много веков подавлял и искоренял в себе чувственность, хотя его с ранних лет учили стыдиться секса и близости, это видение определённо не лишено привлекательности. Но сейчас, когда они так близко, когда Хуа Чэн нависает над ним… Мысль о Хуа Чэне под ним волнует Се Ляню кровь. Заставляет его смущаться и нервничать, но всё равно будоражит. Но мысль о том, что это Хуа Чэн окажется между его ног? Эта мысль превращает его внутренности в жидкое пламя, и Се Лянь не знает, что с этим делать. — Я… — Да? — ...не думаю, что буду привередничать, — отвечает принц, удивляясь тому, как кротко звучит его голос. Улыбка Хуа Чэна становится шире. — Меньшего я и не ожидал. Гэгэ никогда не был жадным. Его глаза скользят вниз, следят за пульсом Се Ляня, бьющимся под кожей. Каждый раз, когда Се Лянь сглатывает, чокер на шее движется вместе с его кадыком. Как будто бабочка с драгоценными рубиновыми крыльями вот-вот взлетит. — И все же, что гэгэ себе представил? — ...Я не знаю, что представлять, Саньлан, — бормочет Се Лянь, и этот ответ — почти правда. Он смутно представляет себе механику секса, но его сознание в состоянии породить только неполноценные и примитивные образы. — Начнём с простого, ваше высочество, — Князь демонов… О небеса, он мурлычет. — Представь, что ты оказался с кем-то в этой позе. Ты будешь сверху или снизу? Поначалу Се Лянь не может понять, почему Хуа Чэн спрашивает. В конце концов, бог не вступал ни с кем в половую связь восемьсот лет, и не собирается начинать сейчас, но... постепенно логика вопроса встает на место. Хуа Чэн вызвался продемонстрировать ему особенности позы. Демон заранее дал понять, что всё происходящее — исключительно в образовательных целях, потому что эту позу легче всего будет объяснить на практике. Он поклялся, что не имеет никаких неприличных намерений. Единственный, кто придаёт их… практике… особое значение, — это Се Лянь. (Потому что ему нравится Хуа Чэн). Это осознание снова и снова настигает его, накатывает с каждой мыслью, бьётся о стены его разума, как сокрушительная волна. Но ведь можно дружить с кем-то и при этом испытывать к нему влечение. Се Лянь научился жить со своими чувствами к Фэн Синю, и в конце концов поборол их. Теперь Фэн Синь уже не вызывает в Се Ляне таких переживаний, и он не смог бы представить близость с бывшим другом, даже если бы захотел. Но больше он не хочет. Так что со временем его… реакция… на Хуа Чэна тоже сойдёт на нет. Се Лянь преодолеет своё влечение, и все будет хорошо, как и прежде. Но пока этого не случилось, и вопросы Хуа Чэна заставляют его задыхаться от смущения. Но Саньлан просто пытается быть полезным, и принц сам его попросил, так что… Се Лянь бормочет что-то неразборчивое, и Князь демонов наклоняется ближе, задевая носом впадинку под его ухом. — Что ты сказал, ваше высочество? Губы Се Ляня дрожат. — ...Снизу, — выдавливает он. Наверное, к лучшему, что он не видит, как резко расширяются зрачки Хуа Чэна в ответ. Даже если сказать, что Хуа Чэн представлял все возможные варианты развития событий в мельчайших деталях, это было бы преуменьшением. И он был бы неимоверно счастлив — горд, польщён и тронут, безумен от трепетной нежности — воплотить в жизнь любой из них. Но услышать от своего бога такие слова, сказанные так… В это мгновение Се Лянь вдруг понимает, что ответил на вопрос Хуа Чэна не до конца, и пытается исправиться: — Я... я имею в виду... между моими… — Колено Хуа Чэна ударяется о его колено, и Се Лянь, наконец, поддается порыву закрыть лицо руками. Его щеки пылают. — ...Ногами… — заканчивает он слабым голосом. Поджилки у принца так трясутся, что он опасается говорить громче. Но совершенно ужасный звук всё равно срывается с его губ: это Хуа Чэн обхватывает его запястье, отводит ладонь принца от лица и прижимает пленённую руку к стволу дерева над головой. Глаза Се Ляня широко распахиваются, он резко втягивает воздух через нос, и… Лоб Хуа Чэна снова прижимается к его лбу. Се Лянь мечтает, что прохлада успокоит его, но… Они так близко друг к другу, соприкасаются носами, а их губы… Се Лянь чувствует дыхание Князя демонов. — Прости, Дянься, — шепчет он. (В его словах нет ни капли сожаления). — Но преимущество этой позы в том, что партнеры находятся лицом к лицу, помнишь? Принц сжимает губы так плотно, что они почти немеют. Точно. В кои-то веки Се Лянь рад собственной слепоте. Встретиться с Хуа Чэном взглядом в такой позе… Было бы слишком. (Какое облегчение, что Хуа Чэн выбрал прижать его к дереву для демонстрации… Если бы не это, ноги принца давно бы подкосились). — ...Мне кажется, демонстрация не удалась, — принц сглатывает, его руки обмякают в хватке Хуа Чэна. Князь демонов выгибает бровь, и выражение его лица на мгновение окрашивается беспокойством. — Да? Се Лянь закусывает губу. — ...Мне не скучно, Саньлан. Хуа Чэн говорил, что миссионерская поза должна быть скучной, в этом и смысл брошенного Фу Яо оскорбления. Но Се Лянь думает, что за всю жизнь он ни разу не был настолько далёк от скуки. — … — Бедствие улыбается. — Но я уже объяснил, ваше высочество. Правда? Объяснил что? — С кем-то, кто хорош в таких делах, скучно не бывает. О. В горле Се Ляня внезапно становится сухо, язык прилипает к нёбу. Хуа Чэн ведь действительно уже давал такое объяснение. И... кажется почти очевидным, что Хуа Чэн будет… хорош в таких делах. Как и во всём остальном. — Я слишком загрузил гэгэ? Возможно, да. Даже не из-за неловкости ситуации, а из-за вызванных ей откровений. Но признаться в этих откровениях кажется ещё более ужасной идеей, поэтому он просто качает головой. — Нет, — шепчет он, делая глубокий вдох и медленный выдох, как во время медитации. — Я в порядке. Се Лянь и правда в порядке, просто беспокоится, что его внезапное влечение может стать слишком очевидным. — Ты уверен? Принц снова кивает, и... Все происходит почти мгновенно. Руки обхватывают его за талию и разворачивают Се Ляня лицом к дереву так быстро, что он едва не теряет равновесие. Хуа Чэн перехватывает запястья принца и прижимает их к стволу над их головами. Раньше Се Ляню казалось, что руки Хуа Чэна держат его в клетке. Теперь же он будто со всех сторон окружен телом Князя демонов. Грудью Хуа Чэн вдавливает плечи Се Ляня в древесный стол, рука демона лежит низко на его талии, а колено прижимается к задней поверхности бедер принца. Ох. /Ба-бамп/ Он… Теперь, кажется, Се Лянь и правда не может дышать. Сердце колотится в груди, и это ужасно, ведь Хуа Чэн наверняка слышит его бешеный стук, и… Князь демонов наклоняется, и его губы почти касаются шеи принца. — В объятиях хорошего любовника любая поза приятна, — спокойно объясняет Князь демонов и видит, как по коже принца пробегают мурашки. — Но некоторые из них интереснее остальных. — … Се Лянь ошибался. Его ошибка почти комична в своих размерах. Хуа Чэн на самом деле прав, и это прекрасная демонстрация. Возможно, за всю свою жизнь Се Лянь не встречал более точной и показательной демонстрации. —..Понятно… — бормочет он, и его голос срывается в двух местах. — Правда? — Хуа Чэн улыбается, наклоняясь ближе, пока его губы не оказываются на расстоянии волоска от кожи принца. — У Гэгэ есть еще вопросы? Се Лянь не уверен, что сможет задать их, не надеясь на... ещё одну демонстрацию. А это неправильно. Се Лянь не должен пользоваться готовностью Хуа Чэна помочь. — ...Нет, — хрипит он, вздрогнув всем телом, когда Хуа Чэн наклоняется ниже и прижимается грудью к спине Се Ляня. — Спасибо, Саньлан, это была... очень поучительная демонстрация… Видимо почувствовав, что Се Лянь вот-вот взорвётся, Хуа Чэн отпускает его запястья и отстраняется, давая принцу перевести дух. Се Лянь, прижавшись щекой к коре дерева, пытается выровнять дыхание. — Не за что. Тон у Хуа Чэна лукавый, но мягкий, а Се Лянь… Се Лянь крепче обхватывает руками дерево, поджимая губы, — он прекрасно знает, насколько глупо выглядит, но не может разжать рук. Ведь Князь демонов едва прикоснулся к нему — как и обещал, безо всякого неприличного умысла. А принц практически обнимает дерево, потому что колени его не держат. В его голове до сих пор не укладывается недавнее откровение. (Ему нравится Хуа Чэн). Князь демонов разглядывает спину Се Ляня, скрестив руки на груди. Внешне он выглядит спокойным. (Но внутри его сознания дела обстоят прямо противоположным образом). — Ваше высочество, всё хорошо? — Да, — быстро соглашается Се Лянь. Он уже гораздо спокойнее, но голос всё равно немного подрагивает. — Да, прости, я просто удивился. Хуа Чэн приподнимает одну бровь. — Что тебя удивило? “О, просто тот факт, что ты мне нравишься. Ничего особенного, правда". И что на это ответить? — Так странно… что Фу Яо сказал что-то подобное Нань Фэну, — вздыхает принц, прочищая горло. — Никогда бы не подумал, что они могут обсуждать друг с другом такие вещи. Хуа Чэн склоняет голову к плечу, покачиваясь с пятки на носок. — Кто знает, может, обсуждениями дело не ограничивается. Се Лянь давится воздухом и резко оборачивается в сторону Хуа Чэна (всё ещё не отпустив дерево) — Саньлан, ты же не хочешь сказать, что они...? Его спутник пожимает плечами и присаживается подобрать корзинку. — Кто знает, гэгэ, — легкомысленно отвечает он, — Странные они. Но слухи такие ходят. Се Лянь сомневается, что ему стоит придавать им большое значение — в конце концов, за многие века о нем ходило множество слухов, и почти все они были очень далеки от истины. Как ни странно, единственная правдивая история, которую он слышал о себе (по крайней мере, на небесах), — это та ужасная пьеса. Лучше не гадать о таких вещах.

***

Шуо уже ждёт их, когда они добираются до монастыря. К большому удивлению Се Ляня работа оказывается почти законченной к их возвращению — Шуо, как Хуа Чэн, не теряет времени даром. Само святилище и новые пристройки к нему готовы, а пока Шуо наносит последние штрихи, Се Лянь готовит еду для себя и Хуа Чэна. Разумеется, у детей был отдельный ужин — их пропитание Се Лянь по-прежнему поручает Шуо. А вот лесному демону принц предлагает угощение, от которого тот вежливо отказывается. Сам Се Лянь может съесть абсолютно что угодно: принцу давно пришлось освоить этот навык, и теперь собственная стряпня не причиняет ему хлопот. Но все же... Сегодня он готовит для Хуа Чэна, и получившееся блюдо должно выразить всю его благодарность, ведь Князь демонов так много для него сделал… Поэтому Се Лянь старается изо всех сил, используя каждую известную ему хитрость — не зря же он последние пару недель следил за Шуо на кухне. Должно выйти лучше обычного, правда? К удивлению Се Ляня, даже Эмин бросается ему помогать. Кто бы что ни говорил про “кровожадный и опасный” ятаган, Се Ляню он больше напоминает радостного щенка, желающего во всем угодить хозяину. — Гэгэ, он тебе мешает? — спрашивает Хуа Чэн, прислонившись к кухонному столу. Он бросает на саблю суровый взгляд, но Се Лянь качает головой. — Что ты, Эмин очень мне помогает, честное слово! От малейшего комплимента клинок начинает дрожать от восторга, а его глаз дико вращается в рукояти. Кажется, он настолько не привык получать похвалу, что Се Ляню его почти жалко. У него самого с Жое было непростое начало… (По совершенно очевидным причинам). Но очень важно жить в мире со своими духовными орудиями. Се Лянь и сам грешным делом не всегда следует этому совету, когда речь идет о Фансине. И с Жое, и с Фансинем он знаком одинаково долго, и все же… Ему всегда казалось, что меч ему не принадлежит. Даже сейчас, спустя столетия, Фансинь ощущается чужеродным. Но история Хуа Чэна и Эмина, насколько он знает, не настолько мрачная. Демон уже говорил Се Ляню, что Эмин был первым оружием, которое он выковал своими руками. Разве такое достижение не должно было стать приятным воспоминанием? Вскоре тушеное мясо готово (и, Се Лянь надеется, съедобно). Вместо того, чтобы ужинать за столом в доме, Хуа Чэн устраивается на крыльце, свесив ноги. Он неторопливо глотает похлёбку, наслаждаясь вечерней прохладой. Се Лянь ждет (несколько нетерпеливо), пока Князь демонов вынесет вердикт. Наконец, тот открывает рот: — Вкусно. Лицо принца светлеет. — Правда? Честно говоря, принц не чувствует особой разницы, но после их вчерашнего разговора Се Лянь гадает, не научился ли он просто не замечать вкусов. Ведь раньше он был страшным привередой, а теперь ест всё подряд. В детстве он мог надрывно плакать из-за царапины на коленке, и только мамины поцелуи могли убедить его, что она непременно заживёт. — Ммм...— Хуа Чэн хмыкает в знак согласия, проглатывая очередную ложку. — Немного густовато на мой взгляд, но мне нравятся специи. Хорошо, что он не берётся утверждать, что жаркое вышло идеальное, — теперь Се Лянь почти готов поверить в его искренность. Он улыбается, садясь на крыльцо рядом с Саньланом, и принимается за свою порцию. — Кажется, Дянься сегодня в хорошем настроении. Хуа Чэн краем глаза наблюдает за ним, перекатывая ложку между пальцами. Се Лянь пожимает плечами, улыбка никак не желает сходить с его губ. Глупая мысль — Хуа Чэн не станет дразнить его, если он поделится ею, но все же. Он просто… Никогда бы не подумал, что спустя восемь веков кто-то все еще будет целовать его порезы и синяки, чтобы быстрее прошло. Хуа Чэн, кажется, хочет выпытать у него ответ, но прежде чем он успевает спросить, по тропинке спускается группа деревенских жителей, возвращающихся с полей. — Гляди-ка, — Один из них останавливается и с любопытством смотрит в сторону Хуа Чэна. Тот вернулся к одному из своих взрослых обликов, чуть старше его истинной формы. — Тебе не кажется, что он похож на Сяо Хуа? — Да просто вылитый! Улыбка Се Ляня из нежной становится неловкой. И как прикажете это объяснять? Хуа Чэн ухмыляется, вытянув перед собой ноги и приподнявшись на локтях. — Он такой красавчик потому что пошел в меня. — ...А, так вы его отец? — Одна из женщин в группе удивленно выгибает бровь. — А по вам и не скажешь, что у вас может быть такой взрослый сын! Се Лянь ожидает, что Хуа Чэн поправит их, но он просто пожимает плечами. — Я старше, чем выгляжу. Се Лянь сдерживает внезапное желание рассмеяться. На сотни лет старше, если уж на то пошло. — Ты знаешь родителей того мальчишки, что вечно здесь ошивается? Его вроде бы Шуо звать? Хуа Чэн легко отвечает и на этот вопрос: — Он тоже один из моих. Его слова, пусть они и просто небылица, которую Хуа Чэн рассказывает жителям деревни, прямо противоречит мнению Шуо по этому вопросу. — Правда? Вы двое не очень-то похожи. Волосы у Шуо совсем другого цвета, а глаза светлые. Хуа Чэн беззаботно наклоняет голову в сторону. — Он весь пошёл в мою супругу. Поначалу Се Лянь не придает значения этому заявлению — в конце концов, что может значить небольшая ложь, призванная удовлетворить любопытство незнакомых смертных? Ведь Хуа Чэн явно не женат. Если бы он был женат, то не стал бы предлагать поцелуй в качестве платы за проигрыш. Другие мужчины могли бы, но Хуа Чэн не из таких. — О… Она приехала с вами в город? — Боюсь, что моя супруга осталась дома, — вздыхает Князь демонов, когда Се Лянь подносит ложку ко рту. — Она приболела. — С ней что-то серьезное? — Ничего такого… — Уголок его рта изгибается вверх. — Просто недавно она искупалась в холодной воде, и это не прошло для неё бесследно. На что Се Лянь давится и принимается кашлять, прикрыв рот рукой. — Ой-ой-ой, надо быть осторожнее! — затряс головой старичок-пахарь. — Холодная вода надолго может выбить из колеи! — Я знаю, — неодобрительно вздыхает Хуа Чэн. — Но что прикажете с ней делать? Се Лянь невидяще смотрит в свою миску, чувствуя, как лицу становится всё горячее. — Ты уверен, что ей будет хорошо дома одной? — беспокоится жена старичка. Хуа Чэн улыбается, качая головой. — О, за ней всегда кто-нибудь присматривает, не волнуйтесь. — Вы уверены? — Ага, — улыбается Князь демонов, отставляя пустую миску в сторону. — Как за настоящей принцессой. Бедный Се Лянь ещё с прошлого раза не успел отдышаться, — и снова зашелся в кашле, согнувшись пополам. — Господин Даос, у вас всё хорошо? — А, он в порядке, — отвечает за него Хуа Чэн, пока Се Лянь прихлебывает бульон в попытках смочить горло. — Просто день был длинный. Один из деревенских жителей бросает взгляд на солнце, опускающееся за горизонт. — ...Эй, хозяин, не пора ли нам по домам? —Идём, идём! — пахарь покачивается на пятках, поправляя пояс. — Нам пора. Было приятно познакомиться, господин...? —Хуа, — представляется Князь демонов с дружелюбной улыбкой. — Весьма взаимно. Се Лянь не может не заметить, что Хуа Чэн будто расслабляется, когда он здесь. Се Лянь нигде больше не видел его таким… непринуждённым. Даже в призрачном городе от него веет серьезностью. Властью. Но здесь… Хуа Чэн кажется моложе, расслабленнее. Как будто он… Как будто он счастлив в монастыре Водяных каштанов. От этой мысли Се Лянь улыбается, но на всякий случай обращается к своему спутнику со всей строгостью: — Саньлан… Князь демонов поднимает взгляд, изображая невинность. — Да, Гэгэ? — Шуо был прав. — О? — Хуа Чэн поворачивается к нему и выгибает бровь. — В чем? Се Лянь так же быстро отворачивается, собирая пустые миски и поднимаясь на ноги. — Ты и правда задира. Князь демонов ахает, схватившись рукой за сердце, как будто его тяжело ранили. — Я?! — Ты. Се Лянь делает шаг к двери, и Хуа Чэн успевает ухватить его за запястье, вытянувшись на крыльце. — Ты ведь на самом деле так не думаешь… Разумеется, его голос звучит ох как жалостливо. Се Лянь отворачивается. Он почти забыл, как быть надменным, но ему удается задрать подбородок и убедительно фыркнуть. — Именно так я и думаю. Се Лянь не может видеть, как Хуа Чэн замирает, не в силах оторвать от него взгляд. В распахнутых глазах Хуа Чэна плещется обожание и неприкрытая нежность. Собравшись через мгновение, он продолжает с прежним лукавством: — Гэгэ вовсе не считает меня задирой… — с притворным хныканьем он тянет принца за запястье. — Гэгэ считает, что я молод и очарователен. Се Лянь опускает подбородок, изо всех сил стараясь не улыбнуться, и от усилий у него начинают ныть уголки губ. Он так привык к фальшивым улыбкам, что забыл, каково это — пытаться скрыть настоящую. Очень долгое время ему не нужен был этот навык. — Молод и очарователен? Хуа Чэн кивает головой в знак согласия: — Да, именно так и думает Гэгэ. Уголок рта Се Ляня упрямо дергается вверх, как бы он ни старался его остановить. — А что еще я думаю? Хватка Хуа Чэна на его запястье слабеет, но принц не делает попыток вырваться. — ...Хотел бы я знать, — тихо признается Князь демонов. Се Лянь на мгновение умолкает, спрятав глаза. Что-то трепещет в его груди. — ...Что я думаю о тебе? — спрашивает бог, и голос его переходит от игривого к неуверенному. И если бы он мог увидеть тоску в глазах Хуа Чэна, он бы сжалился над ним. Но он не может. — Что ты думаешь обо всем. Это вызывает недоверчивое фырканье. — Саньлану давно надоел бы звук моего голоса, если бы я рассказывал ему всё, о чём думаю, — отшучивается Се Лянь, но… Большой палец Хуа Чэна поглаживает внутреннюю сторону его запястья. Такое крошечное движение… И такое личное. — Никогда. Се Лянь тяжело сглатывает. Иногда ему тяжело даются в общении с Хуа Чэном эти переходы от моментов почти блаженной легкости к внезапному напряжению. Се Лянь давно отвык от чужого внимания, и теперь оно заставляет его отстраниться. С небольшой улыбкой он тянется высвободить запястье из хватки Хуа Чэна и качает головой. — Ты такой неискренний… Но князь демонов внезапно крепче сжимает его руку. — Клянусь, — тихо говорит он, не сводя глаз с лица Се Ляня, даже когда тот попытался пригнуть голову. — Ни на земле, ни на небе ты не найдёшь никого более искреннего, чем я. Именно эту фразу он произнес в ночь, когда они вернулись из Королевства Полумесяца, и он все еще… Се Лянь закусывает губу и глубоко вдыхает через нос, желая, чтобы сердце успокоилось. В глубине сознания принца затаился вопрос. Может быть, он всегда был там, но теперь это семя проросло и пустило корни. И с каждым мгновением, проведенным с Саньланом, корни этого семени всё плотнее опутывают его сознание. Вопрос становится всё труднее не замечать. "Почему я испытываю все эти чувства рядом с тобой?” Никогда еще цепочка на его шее не была такой тяжелой. Внезапно изнутри святилища раздается голос: — Может, отлипнешь уже от его высочества? Я закончил. Се Лянь подпрыгивает и отдергивает запястье, прижимая к груди пустые миски. — Что? Шуо потягивается, вытянув руки над головой, и стряхивает опилки с волос. — Я закончил с новой комнатой. Все готово. Принц вскидывает бровь, а Хуа Чэн резко оглядывается через плечо. — Уже? — Угу, — кивает демон, катая на ладони маленькую деревянную куклу. — Как только фундамент был заложен, остальное было просто. — …Спасибо! — Се Лянь улыбается. — С твоей стороны это было… — Меньшим, что он мог сделать, — перебивает принца Хуа Чэн, поднимаясь на ноги. — Нечего его нахваливать. Лесной демон показывает ему язык и корчит рожу. — По крайней мере его высочество тоже думает, что ты задира! —Ужасный задира, — соглашается Се Лянь, не переставая улыбаться. Хуа Чэн театрально падает на землю, хватаясь за грудь, изображая смертельную рану. — Если подумать, я лишь следовал примеру гэгэ, — хитро замечает он, бросив прикидываться. Се Лянь уже собирается сказать, что понятия не имеет, о чём Саньлан говорит… И тут он вспоминает. Не так давно Се Лянь тайком прокрался в Призрачный город. В облике женщины. Утверждающей, что она ищет своего мужа. И представился он известно какой фамилией. Что ж, как ни прискорбно это признавать, Хуа Чэн прав. — ...Лучше не зацикливаться на мелких склоках, — быстро говорит принц и оборачивается к Князю демонов. — Саньлан, не мог бы ты расколдовать тех двоих? Думаю, они уже усвоили урок… Князь демонов раздраженно хмыкает, но пожимает плечами. Взмах руки — и две неваляшки исчезают в клубах красно-зелёного дыма. Ци Жун появляется на полу, кашляя и хрипя. — Ах ты, пёсий выродок! Ублюдок! Чтоб тебя все демоны переебали! Его руки связаны за спиной, и ему остается только кататься по полу, выкрикивая проклятья. Но вот с Лан Цяньцю другая история: его кукла-неваляшка была на ладони Шуо. Мгновение — и вместо куклы в руке лесного демона оказывается чья-то рука. Они с Лан Цяньцю какое-то мгновение потрясенно смотрят друг на друга. Шуо приходит в себя первым. Опасно сощурившись, он вырывает руку из хватки бога, и изо всех сил бьёт Лан Цяньцю по голове. — Какого черта ты делаешь, урод?! — Я?! — взвивается принц Юнъани. — Это ты меня всего облапал пока я превращался! — Я над тобой НАСМЕХАЛСЯ! — рявкает Шуо, уперев руки в боки. — Кто вообще захочет держать твою ПРОТИВНУЮ ПОТНУЮ РУКУ?! — Я не потный, и тебе самому не стоило бы… АЙ! — Он хватается за голову: демон снова бьёт его по макушке. — Не вини ЖЕРТВУ! — Может, хватит меня бить?! ТЕБЯ-то никто не превращал в НЕВАЛЯШКУ на ЦЕЛЫЙ ДЕНЬ! Шуо отворачивается, скрещивая руки на груди и фыркая. — Я тоже вообще-то пострадал. Прежде всего пострадало его чувство собственного достоинства, и Лан Цяньцю, пусть и в виде куклы, был свидетелем этого позора. Принц Юнани безуспешно давит смешок, поправляя одежду (в ушах у него до сих пор гудит). — Да, здорово прокатился на спине Князя демонов! Шуо сутулится и напрягается, и Лан Цяньцю не удерживается от желания подколоть его: — Трудный возраст, да? Неудивительно, что твой старик...—! Лан Цяньцю не успевает закончить фразу: он замолкает с надсадным хрипом и падает на колени, схватившись за горло. Шуо трясет рукой, сверкая глазами. — Твоему телу потребуется около двадцати минут, чтобы восстановить речевой аппарат. Воспользуйся временем с умом и научись следить за языком. —Шуо… — вздыхает Се Лянь с усталым недовольством. Ему почти жаль, что он не позволил Хуа Чэну оставить этих двоих в виде неваляшек до утра, но Князь демонов первым подаёт голос: — Пусть усвоит важный урок, Дянься. — Какой же? Хуа Чэн пожимает плечами и опускает ногу на горло Ци Жуна, чтобы тот не выл так громко. — Не стоит насмехаться над более сильным соперником, если тебе нечем подкрепить свои слова. Формулировка довольно упрощённая, да и Шуо тоже не раз оскорбил наследника Юнъани, но… Лан Цяньцю, вероятно, не мешало бы научиться не бить в больное. (Хоть и не понятно, почему детско-родительские отношения Шуо и Хуа Чэна — больная тема). Ещё более удивительно то, что Хуа Чэн прав. Пусть это и не очевидно, ведь Шуо выглядит щуплым подростком, но… Лесной демон гораздо сильнее Лан Цяньцю. — В любом случае… — Се Лянь со вздохом смотрит на Ци Жуна. — Полагаю, пока он в этом теле, нам нельзя морить его голодом. — НАКОНЕЦ-ТО! — орёт Ци Жун, катаясь от злости по полу. — Неужели тот мелкий обосрыш соизволил приготовить мне пожрать?! Глаз Шуо дергается, и Се Лянь бросает на Ци Жуна полный отвращения взгляд. — Нет, готовил я. Лицо Ци Жуна становится пепельно-бледным. — ...Я не голоден. Хуа Чэн щелкнул пальцами, и тело зеленого демона поднялось,перевернулось и рухнуло на один из кухонных стульев. — Не будь неблагодарным, Ци Жун. Ци Жун весь кривится от ненависти, взглядом обещая Се Ляню все кары мира. — Я сказал, что не хочу есть! — Ты же не хочешь, чтобы твоё тело умерло от голода? — Се Лянь безмятежно улыбается, наполняя миску. — Да я лучше ГРЯЗЬ сожру! — Это можно легко устроить, — мягко отвечает принц, постукивая ложкой по краю тарелки и стряхивая остатки похлёбки. — Саньлан? — Да? — Подержи его для меня. Се Лянь знает, что работёнка не из приятных, но Князь демонов не жалуется. — Конечно, гэгэ. Он подходит к Ци Жину, берет его за волосы и заставляет сесть ровно. Надавив на челюсть, Хуа Чэн заставляет его открыть рот. — ЭЙ-ТЫ-ВЫБЛЯДО-! Се Лянь обычно более грациозен — несмотря на слепоту — но сейчас он небрежно заталкивает деревянную ложку в рот Ци Жуна, даже не пытаясь быть осторожным. Ложка так сильно ударяется о зубы, что скалывает один из них. — Не говори с набитым ртом. Это неподобающе. С каждым глотком, который Се Лянь проталкивает ему в горло, Ци Жун имитирует кашель и рвотные позывы, но Хуа Чэн удерживает его челюсти разжатыми. Пока миска не пустеет, Ци Жуну не удаётся вставить ни слова. — Вот и всё, — принц встаёт и относит посуду к тазу с водой для мытья. — Я буду готовить тебе каждый день, пока ты живёшь в этом теле. Ци Жун осоловело мотает головой, лицо у него по цвету сравнялось с его знаменитыми одеждами. — Думаешь, сможешь заставить меня вылезти?! — шипит он и тут же заходится кашлем, дергаясь в хватке Хуа Чэна. Его всего скручивает, но он продолжает выть: — НЕ ВЫЙДЕТ! НИЧЕГО У ТЕБЯ НЕ ВЫЙДЕТ! БУДУ ЖИТЬ В ЭТОМ ТЕЛЕ СКОЛЬКО ЗАХОЧУ!!! Я останусь, пока оно НЕ УМРЁТ! — … — Се Лянь потирает переносицу. Такими темпами Ци Жун разбудит детей своими воплями. — Саньлан? — Хм? — Есть он уже закончил, так что рот ему больше не нужен. Ци Жун издаёт пронзительный визг, забившись в хватке Хуа Чэна, как выброшенная на берег рыба. —ТЫ НЕ МОЖЕШЬ! ТЫ НЕ ПОСМЕЕШЬ—! Треск! Он исчезает в зеленом дыму, и на пол с деревянным стуком падает неваляшка. Хуа Чэн пинком отправляет куклу в угол. — Лучше? — Значительно, большое спасибо, — Се Лянь улыбается ему и возвращается к мытью посуды. К этому моменту Лан Цяньцю уже достаточно окреп для разговоров. С хрипом он поднимается с пола, уцепившись за край стола. — Ты...! Он уже собирается обругать Шуо последними словами (чего лесной демон только и ждёт, с ухмылкой скрестив на груди руки, — он не прочь ещё раз перебить Лан Цяньцю трахею), но Се Лянь встаёт между ними, заставив Лан Цяньцю замолчать. — Сегодня был долгий день, — вздыхает бог, покачав головой. — Нам всем пора отдохнуть. Хотя время ещё не позднее, лучше уж они лягут спать пораньше, чем эти двое разнесут монастырь второй раз за неделю. Такие выходки в присутствии Хуа Чэна ничем хорошим не кончатся. Шуо, кажется, очень доволен таким развитием событий. — Отлично, — Он переводит взгляд на Лан Цяньцю, лучась самодовольством. — Уже знаю, где ты будешь спать! — Нет, — обрывает его Се Лянь, подбирая с пола злобную неваляшку. — В собачьей будке ночует Ци Жун, раз уж ты так любезно её построил. Шуо уже открывает рот, но Се Лянь снова оказывается быстрее. — А Лан Цяньцю ляжет с тобой наверху. Из горла демона вырывается возмущённый писк: — Но...! А как же…! Резкий взгляд Хуа Чэна заставляет его замолчать, и через мгновение Шуо продолжает куда более спокойным тоном: — Но... ваше высочество, он же...! —На втором этаже хватит места для нескольких человек, — пожимает плечами Се Лянь. По его мнению, размеры комнаты там просто роскошны. — Но если тебе настолько не хочется, ты всегда можешь лечь здесь. Что не оставляет Шуо выбора. Ведь если он ляжет внизу, ему придётся спать в одной комнате с детьми. А Шуо с большей радостью уснул бы в яме с лавой, чем рядом с Лан Ином. Другой вариант — лечь с Хуа Чэном и Се Лянем, а это неудобно совсем по другой причине. Конечно, поделом Хуа Чэну будет, если Шуо таки решит влезть между ними двумя на пару ночей, но… — Ладно, — ворчит лесной демон, направляясь к ступенькам. Прежде чем подняться, он посылает Лан Цяньцю неприязненный взгляд. — Если ты приблизишься ко мне на расстояние больше пяти метров, я сдеру с тебя кожу живьем. На что бог войны закатывает глаза и скрещивает на груди руки. — Не говори со мной так, будто я какой-то извращенец, я тебе ничего не сделал! Лан Цяньцю уже собирается идти следом, но щурится, переводя взгляд с Хуа Чэна на Се Ляня и обратно. Явно вспоминая, что произошло в прошлый раз, когда он застал этих двоих наедине. (Если бы он только знал, что случилось между ними за последние двадцать четыре часа, то "медицинская помощь" Хуа Чэна показалась бы ему невинным занятием). — Или... я всегда могу спать внизу… —Ты можешь спать наверху, — обрывает его Хуа Чэн не терпящим пререканий тоном. Они впиваются друг в друга сердитыми взглядами. Се Лянь не видит их переглядок, но чувствует повисшее в воздухе напряжение, и отрывается от вытирания посуды. — … И, естественно, он неправильно понимает причину беспокойства Лан Цяньцю. — Не стоит волноваться, я уже много раз спал с Саньланом. Из горла Лан Цяньцю вырывается тихий сдавленный звук, похожий на предсмертный хрип. Он таращится на принца во все глаза. В обычной ситуации Хуа Чэн посчитал бы себя обязанным развеять чужие ошибочные домыслы. Из уважения к Се Ляню. Однако сейчас… — Так и есть, — беспристрастно Князь демонов. — Мы делили постель каждую ночь в течение целой недели, когда я был здесь в прошлый раз. Если бы Лан Цяньцю стал еще бледнее, то сравнялся по цвету с нежитью. — Целую неделю?! Се Лянь в недоумении склоняет голову к плечу. — Раз уж в первый раз всё было хорошо, то почему что-то должно быть иначе во все остальные ночи? Едва уловив намёк на впечатляющую выносливость принца (или впечатляющую мужскую силу, тут уж кто о чём подумал), Хуа Чэн не может не подлить масла в огонь. — О, я всегда сначала спрашиваю разрешения, ваше высочество. Се Лянь слабо улыбается. Всё так и есть. Даже если речь идет о такой мелочи, как совместная ночёвка, Хуа Чэн будет ждать приглашения. — Это правда, но тебе не нужно каждый раз спрашивать. Совместные ночёвки — такая мелочь, но Се Лянь обожает устраиваться на ночь с кем-то, кому доверяет. В детстве он не любил спать один и часто пробирался в спальню родителей, умоляя позволить спать с ними. Когда спать с родителями стало слишком уж стыдно, он находит сотню предлогов, чтобы ночевать с Фэн Синем в одной комнате, а позже стал затаскивать на их ночёвки и Му Цина тоже. И даже тогда, когда все, кто был рядом с ним раньше, ушли, он спал рядом с Хун-эром. Се Лянь притворялся, что мёрзнет, лишь бы мальчик лёг с ним, а не коротал ночи на ступенях святилища. С тех пор он много веков засыпал в одиночестве, за исключением короткого мига, когда Баньюэ была с ним. Он укрывал её своим плащом и спал, устроив голову на её макушке, греясь у костра. А теперь у Се Ляня есть Хуа Чэн, и каждая ночь с ним проходит в доверии и спокойствии. — Правда, Лан Цяньцю, тебе не о чем беспокоиться, — уверяет его Се Лянь. — … — Принц Юнъани разжимает челюсти и смотрит на Хуа Чэна, который ухмыляется от уха до уха, как наевшийся хозяйской сметаны кот. — ...Хорошо, Наставник... если... если вы так считаете, — бормочет он, и без лишних слов скрывается на лестнице. Се Лянь устало вздыхает и вытягивает руку — нужно будет заново исследовать нижний этаж после всех изменений. И стоило бы найти спальню… Другая рука быстро накрывает его ладонь и нежно сжимает, указывая дорогу. Се Лянь улыбается. — Спасибо, Саньлан. Новая спальня по его представлениям очень просторна. Изнутри она обставлена тем немногим, чем Се Лянь успел обжиться со времен третьего вознесения, но бамбуковую циновку, на которой он ночевал раньше, теперь заменяет настоящий набитый коврик для сна. Сейчас всё иначе, чем в их первую совместную ночь в монастыре. Се Лянь больше не старается лежать на почтительном расстоянии, свернувшись в комок и подобрав под себя конечности. Хуа Чэн же по-прежнему расслабленно растягивается на полу, заложив руки за голову. Их укрывает одно одеяло. Принц молчаливее обычного, но Хуа Чэн не настаивает на разговорах, про себя объясняя молчание Се Ляня усталостью. Но на самом деле принц просто не может перестать думать. В его голове снова и снова крутится одна и та же мысль. "Меня влечет к Хуа Чэну". С тех пор как он осознал это несколько часов назад, эта мысль ни на мгновение не покидала его разум — стоило лишь чуть-чуть отвлечься, и она принималась терзать его с удвоенной силой. Прошло очень много лет с тех пор, как собственный разум настолько не давал ему покоя. В последний раз Се Лянь испытывал такое же сильное потрясение в юношестве, когда осознал, что его привлекают мужчины. Объективно, влечение само по себе не должно было стать откровением — много кто очевидно находил Саньлана привлекательным, и нет ничего странного в том, что Се Лянь оказался в их числе. Но ещё Се Лянь понимает, что большинство людей — большинство нормальных людей — на регулярной основе испытывают мимолетное влечение к окружающим, и это ничего не значит. Но Се Лянь не чувствовал влечения уже восемь веков. Разве нынешнее помутнение рассудка ни о чём ему не говорит? Действительно ли его влечение ничего не значит? Но даже лишь обдумывая возможный ответ, Се Лянь чувствует себя... виноватым. Он тянется к цепочке на шее и медленно наматывает ее на костяшку. Горе — многоголовое чудовище, которое всё забирает себе. Стоит пустить в своё сердце кого-то ещё, и начинает казаться, что для тех, кого ты потерял, места становится меньше. И это... ощущается как предательство, сколько бы лет ни прошло. И даже если отбросить эти мысли — с чего он вообще взял, что Хуа Чэн разделяет его чувства? Се Лянь провел достаточно времени рядом с демоном, и с уверенностью может сказать, что по натуре своей он не склонен ходить вокруг да около. Он прямолинеен до грубости. Если бы Хуа Чэн чувствовал к нему что-то, то просто сказал бы об этом. И все же мысли отказываются оставлять Се Ляня, даже когда он проваливается в сон. Он засыпает, прижавшись спиной к боку Князя демонов, пока Хуа Чэн расслабленно перебирает его волосы. Разум демона тоже терзают мысли, но это мысли другого толка. “Мне не скучно, Саньлан”. “...Снизу…” Он крепко зажмуривается. Ему не нужен воздух, и все же он делает осторожные, ровные вдохи через нос. "Между... между моих ног…” Было ложью утверждать, что Хуа Чэн никогда не представлял себе принца в определенных ситуациях. Пусть за каждый такой раз его терзает вина, природа наделила Хуа Чэна богатым и… красочным… воображением. Однажды, после ночи особенно острого одиночества и ненависти к себе, он даже сотворил куклу, похожую на... ну… (И ему стало так стыдно, что он немедленно развеял иллюзию). Хуа Чэн стыдится не плотских желаний: никто не воспитывал его с мыслью, что желать кого-то — неправильно. Когда Хун-эр был подростком, Се Лянь сам сказал ему, что в любви к кому угодно нет ничего постыдного и плохого. Хуа Чэн сомневается, что его бог имел в виду что-то сексуальное, скорее всего Се Лянь говорил только про чувства. Но Хун-эр всю жизнь, сколько он себя помнил, желал лишь одного человека, и продолжил желать его после смерти, и потому воспринял слова Се Ляня несколько иначе. Он всегда был тварью голодной и жадной. Всё, чего только пожелает его сердце, он без зазрения совести забирал себе. Когда он стал князем демонов, то построил дворец, до отказа набитый самыми редкими сокровищами. Хуа Чэн регулярно ест лучшие блюда и пьёт лучшие вина (хоть и не так прожорливо, как Хэ Сюань). За эти привычки Хуа Чэн никогда не испытывал ни стыда, ни сожалений. Единственная жажда, которую он не мог себе простить, — это желание обладать своим богом. Хуа Чэн знает, что недостоин его. Но каким бы виноватым он себя ни чувствовал, желание неистребимо, разъедая его изнутри. Он вспоминает тихий стон, который прошлым вечером почувствовал собственными губами. Разбирает до мельчайшей детали каждую дрожь в теле его бога, каждое трепетание ресниц, каждый оттенок румянца. Любой искры достаточно, чтобы давний жар взвился яростным пламенем. Желание взять больше положенного. Покуситься на то, что ему не принадлежит. И если бы в этот самый момент его бог не спал рядом, Хуа Чэн бы… Князь демонов жмурится до боли, делая глубокий вдох. Это неправильные мысли, и им сейчас не время. И кто знает, настанет ли оно когда-нибудь.