No Paths Are Bound

Призрачный Город далеко отсюда, духовных сил на печать перемещения у Се Ляня не хватит, а это значит, что весь внушительный путь ему придется проделать пешком. В обычных условиях он бы заложил на такое путешествие около двух дней, но учитывая серьезность травм Шуо... Ся Ляню не хочется тянуть. Проще всего было бы обратиться к Саньлану по духовной сети и попросить его подобрать Се Ляня по пути. Но для этого… для этого нужно было бы произнести пароль. Не один раз. И даже не два. А трижды. Ся Лянь... он не может заставить себя сделать это. К счастью, это не единственный вариант. Покопавшись в карманах, Се Лянь достает игральные кости, припомнив недавние слова Хуа Чэна: «Какое бы число тебе ни выпало, я приду». Он чувствует себя немного глупо, будто он снова маленький и ждет, когда матушка придёт забрать его с тренировки по боевым искусствам. Но Се Лянь и так не смог сопроводить их с Шуо в Призрачный город, и терять целых два дня лишь на дорогу кажется просто ужасным решением. Ему нужно узнать о состоянии Шуо как можно раньше. Но как только Се Лянь готовится бросить кости... Его останавливает неясный звук. Какое-то отдаленное, ритмичное клацанье, повторяющееся тук, тук, тук, за которым следует... Пение. Хриплые голоса, повторяющие в унисон: «Э-эй-ух, э-эй-ух!». «Э-эй-ух, э-эй-ух!». Обычный человек, завидев такое, тут же бросился бы бежать, но Се Лянь не двигается с места. По-настоящему увидеть он всё равно не может, и даже если бы мог — он слишком привык к присутствию призраков, чтобы испугаться, заметив плывущие к нему небольшие скопления демонической ци. Шестеро призраков несут что-то, окутанное тенью и туманом. Только вблизи можно рассмотреть их странную ношу, и ею оказывается… Паланкин. Роскошный, с расшитым балдахином, золотыми прутьями и алыми шелковыми занавесями, слегка колышущимся на ветру. Ся Лянь, не совсем понимая, что происходит, просто отступает с дороги, чтобы пропустить странную процессию. Неужели ему повстречалась богатая призрачная девица, что спешит на свидание к любовнику?.. Но духи, вместо того чтобы двинуться дальше, останавливаются прямо перед ним. Один из носильщиков поворачивает к принцу голову, его позвонки сухо скрежещут друг о друга. Они все — настоящие ожившие скелеты, и в демоническом свете паланкина их голые кости отливают золотом. — Прошу прощения, господин, — скрипит он, и между его зубов сыпется костяная труха. — Нас послал Владыка призраков, Хуа Чэн, дабы доставить наследного принца Сяньлэ. Это вы? Ох. Ох. Се Лянь убирает руку с Фансиня, лишь теперь понимая, что бессознательно потянулся к оружию. — Я... да, это я, — тихо подтверждает он. Едва он называет себя, как один из золотых скелетов тут же торопится отдернуть занавес паланкина. — Сюда, господин, сюда! — стучит челюстью другой скелет, протягивая принцу костяную руку. Сначала Се Лянь колеблется. В молодости родители часто настаивали, чтобы он путешествовал в паланкине, как и подобает человеку его статуса. Тогда принц отказывался лишь потому, что ему больше нравилось ходить пешком, а теперь… Се Ляню кажется неправильной сама мысль принять предложение — кто он такой, чтобы рассиживаться в такой роскошной повозке? — ...Это лишнее, лишнее, — бормочет принц, но скелет-носильщик настойчиво машет рукой. — Таков приказ нашего господина, боюсь, мы настаиваем! Раз уж если Хуа Чэн действительно приказал своим подопечным проделать весь этот путь... Се Лянь вздыхает и поднимается по ступенькам, позволяя скелету сопровождать его. Тут уж ничего не поделаешь. Внутри оказывается просторно — на одно лишь обитое бархатом сиденье легко уместилось бы двое, хотя до полноценного диванчика оно всё-таки не дотягивает. Се Лянь садится, подобрав под себя ноги, и откидывает голову на мягкую спинку. Едва принц устраивается поудобнее, носилки вновь трогаются в путь, на сей раз куда быстрее. Се Лянь готов поклясться, что они легко обогнали бы всадника на лошади, но тем не менее езда остаётся плавной — под мягкие покачивания паланкина он погружается в собственные мысли. Между Повелителями Ветра и Воды творится что-то странное. И дело не только в словах Ши Цинсюань (хотя её поведение в Башне Пролитого Вина было совсем на неё не похоже). Даже с Пэем, которого она открыто недолюбливает, Повелительница Ветра никогда не была столь резка, столь… Столь откровенно жестока. Одно это почти убедило Се Ляня, что Преподобный Пустых слов действительно околдовал её и затуманил разум. Подобный ход был бы логичен, ведь настроить Ши Цинсюань против её единственной семьи — значит усугубить её страдания, но… Если бы всё было так просто, Шу Уду не повел бы себя так… спокойно? Тот явно был задет за живое, но он не задавал вопросов и не выражал того замешательства, которое Се Лянь ожидал бы от брата, чья сестра внезапно с яростью на него набросилась. Вместо этого он просто заставил Ши Цинсюань замолчать и увёл её… Что сделал бы любой человек, которому есть что скрывать. И у Се Ляня есть причины подозревать, что так оно и есть. Ши Цинсюань была сама на себя не похожа с тех самых пор, как обратилась к нему за помощью, но её странности объяснялись страхом. Се Лянь уверен, что пока она во всём была честна с ним. А вот Ши Уду вёл себя странно — и уже довольно давно. Возможно, это слишком самонадеянный вывод, ведь Се Лянь познакомился с Повелителем Вод совсем недавно, однако… Его поступки противоречили всему, что Се Лянь предполагал о нём прежде. И его репутация, и положение в обществе диктовали совсем другой образ. Водяной Тиран. Известен своим эгоизмом, гордыней и безразличием к делам смертных. По удивительному стечению обстоятельств — любимец Цзюнь У. Се Лянь слишком хорошо знает, что влечёт за собой такой статус, и именно поэтому действия Ши Уду сбивают его с толку. Он помнит собственные беседы с императором, и немалая доля этих бесед была об учтивости и смирении. Качества, которые Повелитель Вод никогда не проявлял, за исключением… За исключением тех моментов, когда он публично и напрямую противостоял Цзюнь У. Он заступился за Хуа Чэна, хотя судьба демона, казалось, нисколько его не волнует. Он остановил ту пьесу во время Праздника Середины Осени. Эти два случая резко контрастировали со всем остальным, что Ши Уду делал в присутствии Се Ляня, — и в обоих моментах, хотя его поступки и были, по сути, добросердечными… Повелитель Вод не говорил сострадательно и не выражал заботы о тех, за кого вступался. Скорее… в те моменты он казался встревоженным, скрывая своё смятение под маской высокомерного превосходства. Словно он… чего-то боится. Или кого-то. Неужели этот кто-то — Преподобный Пустых Слов? Нет, так ничего не складывается. Даже если Ши Уду догадался, что Преподобный до сих пор жив, демон не трогал братьев долгих четыреста лет. Откуда Ши Уду мог знать, что он вернётся? И почему тогда Повелитель Вод вел себя так непоследовательно на Небесах, в месте, где ему — и Ши Цинсюань — было безопаснее всего? Напрашивается простой вывод: нечто на Небесах пугало его — или, по крайней мере, занимало его мысли настолько, что мешало рассуждать здраво. Но что могло испугать столь могущественного бога? И если что-то угрожает ему… Это проблема. Не только из-за силы Повелителя Вод и угрозы, которую она может представлять для всех них, но и… Потому что Се Лянь на самом деле не верит, что Ши Уду таков, каким кажется. Что он — эгоистичный, высокомерный человек, каким его, похоже, считают все, даже его собратья. Под тяжёлой бронёй из гордыни и презрения должен скрываться кто-то другой. Тот старший брат, которого Ши Цинсюань обожает, в которого безоговорочно верит. А ещё недавняя сцена у башни окончательно убедила его, что оценка Мин И верна. …Се Лянь больше не сомневается, что Генерал Мингуан и Повелитель Вод — любовники. И не в том поверхностном смысле, который люди обычно приписывают Пэю. То, как Генерал мгновенно и яростно бросился его защищать… Со стороны правду становится трудно отрицать. Пэй Мин — не просто друг Повелителя Вод… и даже не мимолётное увлечение. Он влюблён в Ши Уду. И по опыту Се Ляня, такое доверие и преданность от тех, кто тебя любит… не возникают на пустом месте. И тут у него в голове что-то щёлкает — так внезапно, что он даже привстаёт в кресле, хватаясь за подлокотник. То, что в этой ситуации не давало ему покоя, царапало сознание… Причина, по которой он был так уверен в своих суждениях о Повелителе Вод. Причина, по которой он едва не вмешался, когда Ши Цинсюань так резко набросилась на брата. Вот оно … Се Лянь поднимает руку и касается кольца поверх одежд. Повелитель Вод… За прошедшие века он встретил лишь двоих людей, напоминающих ему Хун-эра. Первым был Хуа Чэн, а второй… Это Ши Уду. Какое странное сравнение — ребёнок, рождённый в нищете, и Бог Богатства. Но это правда. Сравнивать Хуа Чэна и Хун-эра было легко, — они оба совершенно одинаково заботились о Се Ляне, вплоть до мелких манер и привычек. С первого взгляда Князь Демонов показался ему настолько знакомым, что с губ само собою сорвалось имя “Хун-эр”. Прошли века с тех пор, как привычная тишина после этого имени заполняла его настолько мучительным, всепоглощающим разочарованием. И даже если с тех пор Се Лянь подметил немало других сходств, спрашивать снова не было смысла. Преподобный Пустых слов напомнил ему об этом уроке судьбы. Есть лишь одна вещь, которой он боится даже сейчас, — и это вновь испытать ту же боль, ту же потерю. И, конечно же, он не питает иллюзий, что между Ши Уду и Хун-эром есть какая-то реальная связь. Они жили в разные эпохи, и даже возможность перерождения маловероятна. Принято считать, что прошлую жизнь души уже никак не узнаешь. Что всё в ней стирается, когда душа переходит из одного рождения в другое. Он знает об этом. Но ещё он знает, что почувствует Хун-эра в новом рождении, если встретит. Вопреки всякому разуму, вопреки всему, чему его когда-либо учили, Се Лянь верит в это. Нет, связь Ши Уду и Хун-эра проистекает из схожести их характеров, из того, как они относятся к дорогим людям. С такой степенью преданности, что подчас она кажется абсурдной. С любовью столь яростной, столь ослепительной… …Что она может обернуться безжалостным пламенем при любой угрозе. Се Лянь не сомневается, что, проживи Хун-эр достаточно долго, он стал бы неизмеримо силён. Возможно, даже сильнее него. Лишь бы защитить Се Ляня. Лишь бы он был в безопасности. Если бы жизни Се Ляня что-то угрожало… Хун-эр без колебаний бы пошел на всё, лишь бы устранить угрозу. А ещё… Хун-эр тоже бывал горделив. Никогда с Се Лянем — к принцу он всегда относился с величайшим смирением и почтением, — но с другими, несомненно. Но та самоуверенность, хоть порой и была следствием его игривой натуры, чаще всего проистекала из одного из двух чувств: страха или боли. И если Повелитель Вод чего-то настолько боится… Се Лянь не может не гадать, мучает ли его этот неизвестный враг. Больно ли ему? И если рассуждения Се Ляня верны, то кто мог бы —? Паланкин останавливается. Надо бы спросить, почему… Едва открыв глаза, принц тут же забывает все вопросы — окружающее его море багровой духовной энергии становится ответом само по себе. Мысли Се Ляня возвращаются к прошлому разу, когда его точно так же встретил призрак, пока он сидел в похожем (хоть и не настолько роскошном) паланкине. Но на этот раз, когда из-за занавесей появляется рука, Се Лянь протягивает свою без возражений. — Гэгэ, — с облегчённым вздохом произносит Князь Демонов, помогая ему спуститься по ступенькам. — Ты здесь. Се Лянь мягко сжимает его руку и старается держаться к Хуа Чэну поближе, пока тот ведёт его по улицам Призрачного Города. — Я обещал, что приду, как только смогу, Саньлан, — успокаивает его принц. — …Как Шуо? Едва он задаёт вопрос, как замечает кое-что ещё: улица непривычно тиха. В Призрачном Городе обычно куда оживлённее. — …Давненько не случалось, чтобы сильный Свирепый призрак подвергся подобному нападению, — тихо признаётся Хуа Чэн, направляя Се Ляня к Дому Блаженства. — Всем неспокойно. Особенно учитывая, что Небесные чиновники тут ни при чём, — будь жертвой очередная Сюань Цзи, народ бы посплетничал и успокоился. Сама виновата, что добивалась внимания Пэя, да и союз с Ци Жуном не принёс ей друзей в мире призраков. Но Жэнь Сун — совсем другое дело. Даже если бы он был слаб… Он находится под прямой защитой самого могущественного из призраков: Хуа Чэна. И если даже ему так досталось, как простым демонам обеспечить свою безопасность? Какой призрак мог вообще на него напасть? Се Лянь и Хуа Чэн идут по безлюдным залам Дома Блаженства, навстречу им не попадаются даже слуги, а тишину нарушает лишь… Брань. — ЁБ ТВОЮ МАТЬ, КАК ЖЕ БОЛЬНО! У Се Ляня перехватывает дыхание, и он бросается на звук этого голоса (пусть бранится сколько хочет, главное, что в сознании)! Когда принц врывается в спальню, Шуо поднимает на него затуманенный взгляд. Инь Юй как раз пытается зашить Шуо раны на шее, а призрак — не даться бывшему богу в руки. На лбу у Шуо выступил пот, а лицо покрывает болезненный румянец. — …Дянься? — сипит призрак сорванным голосом. На мгновение принц замирает, явно ошеломлённый, но быстро приходит в себя, торопливо подходит к Шуо и берет его за руку. — Я здесь, — шепчет Се Лянь, прикладывая тыльную сторону ладони ко лбу Шуо. И, почувствовав необычный жар, он хмурится, с беспокойством глядя на Хуа Чэна. Князь Демонов пожимает плечами. Скрестив руки на груди, он прислоняется к стене и наблюдает за ними с нечитаемым выражением лица. — Чем бы ни была эта тварь, её демоническая ци ядовита. Се Лянь приподнимает бровь. Он знает, что тёмная ци опасна для смертных, но… — Понятия не имел, что призраки могут болеть от энергии себе подобных. — Обычно нет, — соглашается Хуа Чэн, и его глаза становятся непроглядно тёмными. — Но не все призраки одинаковы. Более слабый призрак, к примеру, не смог бы подпитаться от Шуо — и уж тем более не оставил бы его в таком плачевном состоянии. И Се Лянь, похоже, быстро приходит к тому же выводу, что и Хуа Чэн. Та тварь намеренно оставила Шуо в живых. Иначе он уже был бы… — Он нашёл твой прах? — спрашивает Хуа Чэн, и голос его звучит спокойно, но под ним явно сквозит напряжение. Се Лянь деревенеет: он понятия не имел, что Шуо носит нечто столь ценное при себе. — …Нет, — бормочет Шуо, проводя пальцами по украшению на своей шее. Изумруд по-прежнему поблёскивает при свете свечей, невредимый, — и прах, скрытый за ним, остался нетронутым. Рваная рана начинается прямо под чокером. — …Ты что-нибудь помнишь о существе, что напало на тебя? — мягко спрашивает Се Лянь, всё ещё сжимая его руку. — Не особо, — бормочет Шуо, качая головой. — В голове всё расплывается, но… эта тварь сильна. То, как он произносит последнее слово — с беспокойством и страхом — пугает Се Ляня. Ведь… предположительно, есть лишь два призрака сильнее Шуо, и один из них никогда не причинил бы ему вреда. — …Это был Черновод? — тихо спрашивает принц, не видя, как Шуо и Хуа Чэн обмениваются напряжёнными, мрачными взглядами. — Нет, — Шуо качает головой, и теперь его голос звучит чуть твёрже. — Мы не враги, и я бы его узнал. Се Лянь кивает, не удивлённый. В конце концов, если Преподобный Пустых Слов и Чёрная Вода — один и тот же демон… То в истории получится очень уж много неувязок. — Ты смог разглядеть лицо этой твари? Се Лянь не удивился бы, если бы Шуо сказал, что не помнит или просто не узнал его, но… — …У него не было лица. Принц замирает, не зная, что и думать. — Ты имеешь в виду… — он с трудом сглатывает, борясь с мурашками, бегущими по спине. — …Он был в маске? — Нет, — Шуо медленно качает головой, хмурясь. — Просто… не было лица. Се Лянь сжимает его руку чуть сильнее. — Там, где должны были быть глаза, нос и рот, была просто… пустота, — бормочет Шуо, раздражённо сопя и потирая нос. — Помню, как он бежал ко мне на четырёх конечностях… почти как пёс, но не совсем, больше как… — …Паук? — тихо подсказывает Се Лянь. — Ага, — бормочет Шуо, и его пробирает дрожь. — Прямо как паук. Принц до сих пор видит это перед своим внутренним взором — искажённое, ухмыляющееся лицо твари, носящей кожу его отца; как она ползет к нему, словно насекомое, напевая ласковым голосом: Не бойся. Тебе приснился кошмар? Не… не бойся. — Не знаю, что было потом, — заключает Шуо, бросая взгляд на Хуа Чэна. — Следующее, что помню, — как ты нёс меня обратно в Призрачный Город. — …Тебе нужно отдохнуть, — бормочет Бедствие, отталкиваясь от стены и подходя к кровати Шуо. Остановившись рядом с младшим призраком, он закатывает рукав. — Когда силы вернутся, ты, возможно, вспомнишь больше. Он протягивает призраку своё запястье, и Шуо без колебаний принимает его. Се Ляня немного передергивает от звука вспарывающих кожу клыков (хотя кто бы говорил), а Хуа Чэн лишь наблюдает, как юноша пьёт его кровь. — Сейчас у него недостаточно духовной силы, чтобы самостоятельно очиститься от ядовитой ци, — объясняет он Се Ляню, пока Шуо делает ещё несколько жадных глотков. — Это самый эффективный способ передать ему мою. Что ж, Се Лянь и сам не гнушался такими методами, “подкармливая” время от времени Жое. Конечно, он также знает о других «эффективных» способах Хуа Чэна делиться силой, но… Они явно неуместны, ведь речь идёт о Шуо. С другой стороны, если это так… то почему между самим Се Лянем и Хуа Чэном такая передача духовной энергии уместна? Се Лянь с трудом сглатывает, отгоняя от себя мысли о возможных причинах и скрытых смыслах, пока Хуа Чэн не отдергивает запястье. Кожа призрака срастается даже раньше, чем он опускает рукав на место. — …Пойдём, гэгэ, — бормочет он, выходя из комнаты. — Нам нужно обсудить другие дела. Принц ненадолго задерживается на кровати рядом с Шуо, склонив голову набок. Для Се Ляня беспокойство Хуа Чэна о Шуо совершенно очевидно — Князь Демонов точно не стал бы предлагать свою кровь кому попало. Однако… Сам Хуа Чэн, кажется, не хочет показывать свои чувства. — … — Се Лянь в последний раз сжимает руку Шуо и нежно похлопывает его по макушке. — Я рад, что ты в порядке, — шепчет принц. — Я места себе не находил с тех пор, как на тебя напали. Шуо виновато опускает голову. — …Я больше вас не подведу, Ваше Высочество, — бормочет он, и в его голосе слышится горькое разочарование в себе. Напоследок погладив Шуо по щеке, Се Лянь поднимается на ноги, а потом делает кое-что невероятное. Он наклоняется вперёд, осторожно обхватывая руками плечи Жэнь Суна и… Притягивает его в нежное объятие. Самое что ни на есть настоящее. Шуо пораженно застывает, неловкий и напряженный, но не делает ни малейшей попытки оттолкнуть Се Ляня. Через мгновение принц отстраняется сам. — …Мне всё равно, сколько раз ты ошибешься и оступишься, — тихо говорит ему Се Лянь, качая головой. — Для меня важно только, что ты всё ещё здесь. Призрак молчит, только смотрит на принца широко распахнутыми глазами, и Се Лянь пользуется наступившей тишиной, чтобы поспешить за Хуа Чэном. Шуо нужен отдых. Возможно, ему следовало бы промолчать — он явно не тот, от кого Шуо хотел услышать эти слова. Но жизнь Се Ляня сложилась бы совсем иначе, если бы хоть один человек сказал ему это, и он знал, что Шуо нужно это услышать. Се Лянь находит Хуа Чэна в коридоре и тихо пересказывает тому, что произошло между Ши Цинсюань и её братом после ухода Князя Демонов. К удивлению Се Ляня, тот не задаёт вопросов и молча слушает, сложив руки за спиной. — …Ты в порядке, Саньлан? Князь Демонов встречает его взгляд и встает немного ровнее. — Что ты имеешь в виду, Ваше Высочество? Се Лянь пожимает плечами, сложив руки за спиной. — Ты просто… задумчивее обычного, вот и всё. Тебя будто что-то гнетёт. И с каждым днём всё сильнее. О, если бы он только знал. Хуа Чэн вдруг замечает, что они идут бок о бок, и даже осанка у них одинаковая, — и едва сдерживает улыбку. — …Ничего такого, о чём Его Высочеству следует беспокоиться, — отвечает Бедствие, качая головой. В конечном счёте, причина крайне проста. Если бы хоть что-то здесь зависело от Хуа Чэна, то у него не было бы от принца никаких секретов. Но у него нет выбора, нет даже тени выбора. Какое-то время они идут молча. Се Лянь не может знать об истинной природе мучающих Хуа Чэна мыслей, но демон видит, как ему неприятно, что от его беспокойства отмахнулись. И всё же следующие слова принца застают его врасплох: — Почему вы оба никогда мне не говорили? — Никогда не говорили что? — Что Шуо родился в Сяньлэ. Хуа Чэн резко останавливается посреди коридора. — …Его слишком уж современный акцент всегда казался мне странным, ведь Шуо древний демон, — объясняет Се Лянь, теребя край рукава. — Но я не придавал этому большого значения… до сегодняшнего дня. Пока Шуо не назвал его «Дянься». Он называл его так и раньше, много раз. Странно было не само слово, а диалект, на котором он его произнёс, — видимо, опустошённый и вымотанный призрак позабыл выученные привычки и вернулся к своему родному говору. Когда-то давно много кто произносил «Дянься» именно так; Се Лянь и сейчас время от времени слышит это просторечное произношение. От Му Цина. Он так и не избавился от акцента. И этот говор означает, что Шуо, скорее всего, был рождён простолюдином в Сяньлэ. — …Тебе придётся спросить у него самого, — ровно отвечает Хуа Чэн. — Я не знаю, по каким причинам он скрывал свое происхождение. Но теперь Се Лянь замечает кое-что ещё. Хуа Чэн… Чем-то недоволен. Се Лянь не слышал такого раздражения в его голосе даже когда бросился в драку с Преподобным и перестал отвечать Саньлану в духовной сети. — …Сань Л…? Се Лянь не успевает договорить: он оказывается прижат к стене. Не силой — даже сейчас Хуа Чэн не посмел бы — но руки демона по обеим сторонам его головы отсекают пути к отступлению. — Что, если я тоже родом оттуда? В тусклом свете коридора мерцают канги в глазах Се Ляня. Он смотрит на демона с недоумением. Взгляд Хуа Чэна не отрывается от лица Се Ляня, и если бы он мог видеть этот взгляд — измученный, полный бессильной ярости и разочарования — то догадался бы. Се Лянь бы его узнал. — …Я не понимаю… — Что, если я из Сяньлэ? Се Лянь замолкает, онемев от неверия, смятения и… Того ужасного чувства, что всегда приносило ему лишь боль. Искры, которую он столько раз пытался погасить, ибо она жжёт сильнее всего: надежды. — …Ты оттуда? Наступает долгая, тяжёлая пауза, — словно Хуа Чэн борется с чем-то внутри себя, и наконец… — …Нет, — выплёвывает он, делая большой шаг назад и вытирая уголок рта. Тыльная сторона его ладони становится красной. — Я родился в Сюли. И, о, он готов закричать… Впервые за восемь веков он смог сказать правду о своём прошлом и смертной жизни — но лишь ту её часть, которая будет для его бога совершенно бесполезной. И теперь он даже не может смотреть на Се Ляня, который… Который никогда ещё не выглядел столь удручённым. — …Ты пытался подразнить меня? — тихо говорит он, всё ещё прижимаясь к стене, хотя Хуа Чэн уже отступил. — Не смешно вышло. — Нет! — Князь Демонов резко качает головой. — Я бы не… — Тогда зачем ты это сказал? Хуа Чэн хочет ответить ему. Он отдал бы всё, лишь бы ответить ему. Как же это мучительно — видеть, как его бог разгадывает сотни загадок, больших и малых, — но никогда ту, что стоит прямо перед ним. Хуа Чэн продержался восемь столетий, лишь бы найти его и признаться. Но он не может. Из-за проклятия, от которого он не смог избавиться ни призрачным огоньком, ни могущественным Князем Демонов. И хотя эти мысли всегда были с ним, сейчас… они кажутся невыносимыми. — …Гора Тунлу, — бормочет он, проводя рукой по лицу. Се Лянь на мгновение замолкает, пытаясь отследить его мысль. — …Что с Горой Тунлу? — Она открывается, — сквозь стиснутые зубы объясняет Хуа Чэн. — Не сейчас — но скоро. И она… влияет на Бедствий. Отчасти это правда. Вот причина, по которой отчаяние и злость всё сложнее преодолеть, но не Печь сама по себе породила в нём эти чувства. — …Тебе больно? И даже сейчас, когда Хуа Чэну хочется рвать на себе волосы, что-то смягчается в его взгляде. — Нет, — тихо уверяет он Се Ляня, качая головой. — Дянься не должен себя этим обременять. — …И когда Гора Тунлу откроется… — Тебе не стоит об этом беспокоиться, Ваше Высочество. Когда Печь откроется, Хуа Чэн собирается быть очень, очень далеко от Се Ляня. В прошлый раз он прятался среди снов. Лишь раз Зов Печи сделался невыносим — в тот год был рождён Хэ Сюань. Нет никаких причин, способных помешать Хуа Чэну спрятаться снова. (Если, конечно, судьба и здесь не лишит его выбора.)

***

Выборы, в конечном счёте, — отвратительная вещь. Они кажутся пустыми и незначительными, особенно когда выбираешь бездумно. Когда тобой движет отчаяние. Но они растут и растут, впиваясь корнями в самую суть, пока та не треснет. Сестра Ши Уду больше не смотрит на него. Еда стоит на подносе у изножья кровати, отодвинутая в сторону — ни один кусочек не тронут. Она сидит к нему спиной, обхватив ноги руками и прижав их к груди, а её волосы свободно ниспадают по спине. — …Ты не сможешь держать меня здесь вечно. Повелитель Вод стоит в дверном проёме с каменным лицом. — Полагаю, в этом не будет нужды, — спокойно отвечает он и подходит, чтобы поднять пустой поднос. Обычно уборкой занимаются слуги, но… Он никого не подпускал к Ши Цинсюань с тех пор, как они вернулись. — Му Цин сказал, твои силы восстановятся примерно через месяц, — пожимает он плечами, упирая поднос в бедро. — К тому времени ситуация уже будет улажена. Из её груди вырывается недоверчивый смешок, и она сжимается чуть сильнее. — …Ты и вправду думаешь, что эту ситуацию можно просто «уладить»? — спрашивает она. Глаза у неё опухшие и красные. — Думаешь, этого я хочу? Ши Уду останавливается, не глядя на неё, его взгляд устремлён на закрытую дверь. — Мы обсудим всё позже. Ши Цинсюань резко оборачивается и впивается взглядом в его спину, комкая простыни. Сила Ши Уду всегда была для неё утешением. Он с детства был прочным и несгибаемым, как скала, и потому ей никогда не приходилось беспокоиться о собственной слабости. Но теперь… Ши Цинсюань прожила с чувством вины всего один день, и ей уже кажется, что её вот-вот раздавит. Если всё, что она узнала, — правда… То как он это выносит? Как может выносить сам себя, прожив под грузом этой вины четыре столетия? — Мы обсудим, чего я хочу… после того, как ты уже принял решение за меня, — говорит Ши Цинсюань себе под нос, качая головой. — Справедливо. — Думаю, мы с тобой не в том положении, чтобы обсуждать справедливость, Ши Цинсюань. Он кладёт руку на дверь, и она стискивает зубы. Её плечи дрожат от разочарования. — Дерзкое заявление для того, КОМУ ДОЗВОЛЕНО УЙТИ ОТСЮДА В ЛЮБОЙ МОМЕНТ! Взбешенная Ши Цинсюань кидает в него первым, что подвернулось под руку, но пресс-папье из закалённого стекла так и не достигает цели. Ши Уду ловит его одной рукой, даже не обернувшись. — К сожалению, ты не оставила мне выбора, — пожимает он плечами, ставя пресс-папье на прикроватный столик. — ВЫБОР ЕСТЬ ВСЕГДА! — Ши Цинсюань пылает гневом. — Ты просто принимаешь все решения сам и НИКОГДА не говоришь мне, что происходит! Эта… эта тварь рассказала мне, а не ты—! Её брат резко оборачивается, лицо у него мрачное. — Я не знаю, что тебе наговорила эта тварь, — ровно отвечает Ши Уду, не отступая и не отводя взгляда от её разгневанного лица. — Я знаю лишь, что ты мгновенно приняла её слова на веру, вместо того чтобы спросить меня! — ЧТО ТОЛКУ ТЕБЯ СПРАШИВАТЬ?! ТЫ НИКОГДА! НИЧЕГО! МНЕ НЕ РАССКАЗЫВАЕШЬ! Ши Цинсюань хотела бы сказать, что её гнев внушает страх. Что она из тех, кто может спокойно высказывать свои обиды, не запинаясь ни на одном слоге, но это не так. Злость и плач с детства шли для неё рука об руку: когда чувства берут над ней верх, то всегда проливаются слезами. Так случается и сейчас. Её брат всегда был другим. В гневе он становится ещё спокойнее — будто сама его кровь застывает. — С ЧЕГО ТЫ ВЗЯЛ, ЧТО ЗАСЛУЖИВАЕШЬ ПОПЫТКУ ОПРАВДАТЬСЯ?! Но не сейчас. Сейчас она видит, как его лицо искажается множеством разных эмоций. Страх. Боль. Сожаление. Стыд. — ПОТОМУ ЧТО Я ТВОЙ БРАТ! Они и раньше ссорились. Они же выросли как братья, в конце концов, — и многие из тех лет Ши Уду был подростком, растившим ребёнка в одиночку. Но брат Ши Цинсюань никогда не был таким. Его лицо искажает гримаса, глаза вспыхивают, а руки сжимаются в кулаки. — Может быть… — Он с силой швыряет поднос с едой на стол, отталкивая его в сторону. — Может быть, меня действительно нельзя простить. Может, тебе стоит отречься от меня, возненавидеть меня… но если я такое ужасное, неисправимое чудовище, — он с трудом сглатывает, прижимая руку к груди, почти теряя волю продолжать, но… Всё же выталкивает из себя слова: — Тогда хотя бы позволь мне самому в этом признаться! — Ты…! — Ши Цинсюань задыхается, сверкая глазами. — Ты ничего не отрицаешь, и думаешь, что имеешь на это право?! — Может, и не перед всем остальным миром, — мрачно отвечает её брат, качая головой. — Но перед тобой — да. По самой простой причине на свете. — Думаешь, я бы когда-нибудь так обернулся против тебя, не дав тебе и слова сказать в свою защиту?! — Тогда просто ответь мне, правда ли это! — Ши Цинсюань давится слезами, яростно вытирая лицо. — Что правда?! Между ними всегда была невидимая черта. Она существовала годами, но лишь один из них осознавал её присутствие. — Хэ Сюань, учёный из Богучжэня, — хрипит Ши Цинсюань, пристально глядя на него. — Ты поменял его судьбу с моей? И теперь… эта черта пересечена. — Поэтому Преподобный Пустых Слов оставил меня в покое?! Ши Цинсюань не знает, чего ожидала. Может, какая-то малая часть её надеялась, что он разозлится. Что он будет яростно отрицать обвинение. Возможно, что он почувствует себя преданным, потому что она поверила тому демону, а не ему. Но он не делает ничего из этого. Повелитель Вод… Вздыхает с облегчением. — Э-это… это…?! — Да, — ответ Ши Уду тих, но ударяет Ши Цинсюань в живот с неимоверной силой, будто камень падает с большой высоты. — Да, это правда. Она не знает, ожидала ли она, что он станет всё отрицать, стало бы ей лучше от его лжи… Но так почему-то ещё хуже. — …И ты не… — Ши Цинсюань с трудом сглатывает, на языке разливается горечь. — …Не собираешься попытаться оправдать свой поступок?! — Думаешь, я смог бы? — тихо спрашивает Ши Уду, глядя в лицо сестры. Может, и есть объяснения, почему он совершил нечто столь ужасное с невинным человеком — Ши Уду бесчисленное количество раз приводил их самому себе. Но нет ни оправданий, ни способа искупить вину. — Ты… — Ши Цинсюань рыдает, её лицо краснеет от боли и ярости. — И это всё, что ты можешь сказать?! Ты… ты требовал возможности объясниться, а теперь я напрямую обвиняю тебя, а ты и не отрицаешь?! — Я просил возможности признаться, — перебивает её Ши Уду ровным, будто бы неживым голосом. — И теперь я это сделал. Больше мне нечего сказать. Он поворачивается, чтобы уйти, но… — БОЛЬШЕ НЕЧЕГО СКАЗАТЬ?! — Ши Цинсюань трясёт головой, впиваясь ногтями в ладони. — КАК ТЫ МОЖЕШЬ ТАК ГОВОРИТЬ?! Повелитель Вод закрывает глаза. — Мне пришлось сделать выбор, — спокойно объясняет он через разливающуюся в груди боль. — Быть хорошим человеком или дать тебе шанс выжить. Когда он был слишком молод и не осознавал, каковы будут последствия. Что они по-настоящему будут значить. Ши Цинсюань смотрит в пол, и правда опускается на неё тяжёлым саваном вины. Пока её брат не продолжает: — К тому моменту я уже точно знал, что выберу. В первый раз Ши Уду сделал этот выбор, когда ему было десять лет. Последствия того самого первого выбора он ощущает до сих пор, столь же остро и явно, как и все остальные. Ши Уду продолжил выбирать то же самое все последующие дни. Потом ещё раз, когда ему было тринадцать. И ещё, в шестнадцать. Затем ему стукнуло семнадцать, и этот выбор снова встал перед ним. Обмен одной жизни на другую. И он чувствовал стыд и страх, опасался наказания, потому что украсть судьбу человека — дело кощунственное. Дело чудовищное. Ши Уду знал это. Но к тому моменту он уже перепробовал всё, и этот шаг казался очередной ступенью на пути, по которому он и так давно уже шел. — …О чём ты говоришь? — шепчет Ши Цинсюань, её голос дрожит. Её боль и гнев всё ещё здесь, скручиваются в тугой узел, переплетаются с виной и стыдом, но когда она ловит взгляд брата… То видит в его глазах боль. Боль, пронизывающую до костей. Ши Цинсюань никогда раньше не смотрела достаточно пристально, чтобы увидеть её. Ши Уду поднимает взгляд к потолку, медленно выдыхая. Есть вещи, которые он никогда не смог бы рассказать Ши Цинсюань. Вещи, которые, знай она о них, она не смогла бы вынести. Но очень, очень давно, когда он был молод… Один человек сказал ему правду. Тот же человек, который поведал, что от проклятий не убежишь. Юный заклинатель, представившийся Болинем. Ши Уду уверен, что имя было выдуманным. «Своей чрезмерной заботой ты делаешь из него легкую добычу». Ши Уду с трудом сглатывает, прижимая ладонь ко лбу. «Он не научится, пока ты не позволишь ему учиться». Он знает. Он знает это, и всё же… некоторые уроки слишком болезненны. — ПРОСТО СКАЖИ МНЕ! — кричит Ши Цинсюань. — О чём ты говоришь?! Ши Уду отнимает от лица дрожащую руку, но не оборачивается, продолжая смотреть на двери перед собой. — Как, по-твоему, нам удалось сохранить деньги? Его сестра замирает, приоткрыв рот, — она явно ждала чего-то другого. — …Что? — Ши Цинсюань… — Он вздыхает, обнимая себя одной рукой. — Тебе четыреста лет. Когда убили наших родителей, мне было десять. Ты и вправду думаешь, что все просто отошли в сторону? Позволили ребёнку управлять кланом и торговыми делами целой судоходной отрасли? Ши Цинсюань не двигается, её рот образует букву «о», глаза широко раскрыты. — Ты… — Она с трудом сглатывает, качая головой. — Ты был наследником. Наш дядя проследил!.. — Нет, — поправляет её Ши Уду. — Я был наследником, но, когда на кону столько денег, людям всё равно. Все сочувствуют жалостливой истории. Два юных брата, оставшихся сиротами из-за грабителей, — ужасная история. Но когда похороны прошли и слёзы высохли, остались двое беззащитных, одиноких детей… владеющих крупнейшим состоянием в Цинхэ. И Ши Уду, возможно, был невероятно молод, но он был достаточно взрослым, чтобы понимать, на что люди пойдут ради золота. Кого они убьют ради золота. И в мире, где они потеряли всё остальное, оставалось лишь одно, что он ещё мог обернуть в пользу Ши Цинсюань. Богатство. — Мне пришлось выбирать, чтобы удержать эти деньги, — бормочет Ши Уду, качая головой. — Мне пришлось выбирать, чтобы сохранить твою личность в тайне. Боковым ветвям семьи Ши потребовалось недолго, чтобы заметить отвернувшуюся от них удачу. Ещё меньше времени им понадобилось, чтобы прийти к единодушному выводу: они знают, когда начались их беды. Все в один голос кричали про день, когда родился Ши Цинсюань, и Преподобный Пустых Слов предъявил права на его жизнь. О, ужасное дело, — так они говорили. Жалко бедного мальчика. Но если одному ребёнку суждено умереть жалким и нищим… …Почему весь клан должен идти ко дну вместе с ним? «Если мальчика нельзя спасти, почему бы просто не покончить с этим побыстрее?» Ши Уду стискивает зубы — он до сих пор помнит все эти разговоры, не смолкающие даже при нём. Как все эти выжившие из ума богатые старики истекали слюной, считая чужие деньги. «Зачем затягивать мучения ребёнка, коль исход предрешен? Не лучше ли отдать мальчика демону сразу?» — Я сделал свой выбор множество раз, — тихо повторяет Ши Уду. — И я сомневаюсь, что перечисление их снискало бы мне благосклонность в твоих глазах или прощение. Мне не нужно ни то, ни другое. Ши Цинсюань смотрит на него, потрясённая настолько, что даже перестает плакать. — …Тебе не нужно моё прощение? — хрипло шепчет она. — Ты правда так думаешь? Она так много плакала за последний день, что сорвала себе голос. Её брат опускает взгляд на пол, спрятав лицо. — Даже если ты не простишь меня, даже если возненавидишь меня… ты жива, — его объяснение приглушённо, каждое слово произносится ровно. — И эти последние четыре столетия… ты была счастлива. — …Разве сейчас я выгляжу счастливой? — хрипит Ши Цинсюань, сведя брови. — И даже если была… все те годы… моя божественность… всё это — ложь! — Ши Цинсюань… — Ши Уду устало потирает виски. — Ты думаешь, что хоть что-то из этого правда? — Он указывает на окно, на сверкающие улицы Небесной Столицы, на богов внизу, спешащих по своим делам. — Ты действительно считаешь, что большая часть людей на Небесах заслуживали вознестись? Ответь мне честно. Ши Цинсюань молчит и принимается ходить из угла в угол, как запертый зверь. — Если бы Небеса строились для людей, которые заслуживают счастья, то ты была бы здесь, — невнятно говорит он (наполовину ей, наполовину себе). А Ши Уду бы никогда не вознёсся. — Но… это не так, это всё… — Что?! — резко обрывает она. — Я не понимаю, что ты говоришь! Она сидит на краю кровати — всё ещё злая, всё ещё обиженная, — но более всего сбитая с толку. Её брат мечется по комнате, его речь сливается в один неразборчивый поток… И это пугает её до беспамятства. — Вознесение не зависит от того, кто чего заслуживает! — Ши Цинсюань с трудом поднимается, опираясь о край кровати, прижимая одну руку к груди. — Неважно, заслуживала ли я счастья или была неудачлива… да, это ужасно и нечестно, думаешь, я никогда не мечтала, чтобы всё сложилось по-другому?! Но это была МОЯ СУДЬБА! И… и ты украл чьё-то будущее! Повелитель Вод не отступает перед обвинением. Не отрицает его. — И Я ЗАПЛАТИЛ! — Шу Уду бьёт кулаком о стену так сильно, что по мрамору ползёт трещина. — Я РАСПЛАЧИВАЮСЬ ЗА ЭТО КАЖДЫЙ ПРОКЛЯТЫЙ ДЕНЬ! Стоит словам сорваться с губ, как он замирает, отвернувшись от неё. Ши Цинсюань опускает голову и так сильно прикусывает губу, что рот наполняется железом и влагой. — …Как? Она не видит, как сжимаются его плечи. — Как ты заплатил, гэгэ? Ши Уду смотрит на своё запястье, чувствуя онемение. Будто он где-то очень далеко. Он вспоминает, как проклятая канга тянула его на дно, утаскивала во тьму. Как он утратил зрение. Как он мог лишь чувствовать, что с ним делают. «Ты знаешь, как выбраться». — …Было ли всеобщее обожание твоей платой? Оно было твоим искуплением? — бормочет Ши Цинсюань, её голос дрожит. — А может, это были молитвы? Верующие? Слава?! Может, ты заплатил, прожив века в сытости и богатстве?! — Ши Цинсюань… — Или ты заплатил тем, что оказался слишком высоко? Тем, что никто для тебя не был достаточно хорош? Поэтому ты всегда так давил на меня?! Потому что я никогда не была для тебя достаточно хороша?! — Я никогда не думал… — ТЫ НЕ МОЖЕШЬ ТАК ГОВОРИТЬ! — Она трясёт головой, её волосы выбиваются из прически. — Знаешь, что САМОЕ УЖАСНОЕ во всём этом?! МОЖЕТ БЫТЬ, я могла бы вознестись сама. МОЖЕТ БЫТЬ, я могла бы ЗАСЛУЖИТЬ это — НО ТЫ НЕ ДАЛ МНЕ ШАНСА! Впервые она видит, как её брат вздрагивает. — Что я должен был делать?! Ждать и надеяться, что ты вознесёшься быстрее, чем эта тварь убьёт тебя?! — ТЫ ДОЛЖЕН БЫЛ ВЕРИТЬ В МЕНЯ! — рыдает Ши Цинсюань. — Мне больше ничего от тебя не было нужно, разве ты не понимаешь?! Но единственное, во что ты когда-либо верил, — это ТЫ САМ! — Это неправда, Цинсюань. — О, прости меня, — усмехается она с презрением, — Ты веришь только в себя — и в блядского ПЭЯ, из всех людей! Он напрягается, втягивает голову. — Не впутывай его в это. — Может, ЭТО была цена, которую тебе пришлось заплатить?! Влюбиться в человека, которому на тебя ПЛЕВАТЬ?! В последний раз, когда они говорили о Пэе, Повелитель Вод решительно отрицал любые чувства глубже симпатии. — Ты НЕ ЗНАЕШЬ, о чём говоришь! Сейчас он ничего не отрицает, его руки сжаты в дрожащие кулаки. Она не знает. Ей неоткуда знать. В тот день он продал не только будущее Хэ Сюаня, но и своё собственное. Потому что, если бы не это… он бы сказал Пэю. Даже если бы это означало, что его возлюбленный уйдёт, Ши Уду сказал бы ему. Сказал бы ему, что каждый миг счастья на Небесах был счастливым лишь потому, что Пэй был рядом. Признался бы, как он боится, что Пэй покинет его. А ещё… Он попросил бы у Пэя помощи, даже зная, что не заслуживает её. Ши Уду сказал бы, что любит его, но… Наверное на каком-то уровне генерал уже знает. Невозможно так сильно, всепоглощающе, глубоко любить кого-то и хранить это чувство в секрете. Но Пэй терпелив и никогда не давил на него. — …Пэй, он… «Единственный человек, который всегда ставил меня на первое место». Ши Уду прикусывает губу, глубоко вдыхая через нос. — Он хороший человек, Ши Цинсюань. И когда меня не станет… ты будешь благодарна, что он есть в твоей жизни. В пылу ссоры она не замечает, что её брат сказал «когда». Не «если». — Благодарна?! — Она смеётся, надсадно и безрадостно. — Так какая же была цена?! Как ты заплатил? И даже теперь брат не отвечает ей. Ши Цинсюань хватается за спинку кровати, едва стоя на дрожащих ногах. — Ты не скажешь мне? — Она смотрит на него, в глазах щиплет. — Что бы это ни было, можешь ли ты посмотреть мне в глаза и сказать, что не заслужил?! Что это не было справедливым наказанием за содеянное?! Когда её брат отвечает, его голос так тих, что она едва может разобрать единственное слово: — Нет. Он знает, он… Ши Уду крепко зажмуривает глаза. — …Когда минует моя Кара, я найду Преподобного и убью, — медленно объясняет он. — После этого… если захочешь, чтобы я сдался, — я сдамся. Если захочешь, чтобы я ушёл в изгнание — уйду. Если… Ши Уду делает глубокий вдох. — Если захочешь, чтобы я больше никогда не показывался перед тобой, то так я и поступлю. Просто позволь мне… — Я не этого хочу. Ши Цинсюань качает головой, стиснув зубы. — Тебе предначертано было вознестись, гэгэ. Такова была его судьба. Брат Ши Цинсюань всегда был гением, редким, сияющим талантом. С самого рождения он был обречен возвыситься над другими. Но она… Она должна была умереть одинокой, несчастной смертью много столетий назад. Дурному началу дурной конец. До сих пор Ши Цинсюань держалась на плаву благодаря доброте — и жестокости — других. Может, от неё только и нужно было дать Ши Уду первоначальный толчок, причину действовать. Вот и весь смысл её судьбы — трагическая предыстория юного героя. Глава скорби, призванная сделать его сильнее. Ши Цинсюань всегда хорошо осознавала, что никогда не была главным персонажем даже в своей собственной жизни, и потому её единственной целью было хорошо проводить время и не мешать. Но теперь… она знает. То счастье… те годы, что она потратила впустую на гулянки и беззаботные глупости… Всё это принадлежало кому-то другому. И теперь её место в этой истории кажется излишним. Оно кажется… неправильным. — …Когда всё это закончится, я отрекусь от божественности, — говорит она с упрямой, звенящей окончательностью, и этим будто высекает слова в камне. — Так будет правильно. Наконец, её колени подкашиваются от изнеможения — но прежде, чем она успевает удариться об пол… Брат подхватывает её и опускается на колени с Ши Цинсюань в объятиях, низко склонив голову. Она вдруг чувствует что-то мокрое на своей руке. На мгновение она слишком ошеломлена, чтобы пошевелиться. Потом она протягивает нетвердую руку и прижимает её к щеке Ши Уду. Она тоже мокрая. — …Гэгэ… — …Тебе не следует вставать с постели, — его голос звучит всё так же спокойно, и только теперь Ши Цинсюань понимает… Её брат всё это время плакал. — Гэгэ… Он поднимает её, усаживает обратно на край кровати. Ши Цинсюань ждёт, что он снова попытается уйти или доказать ей, как нелепо её решение, какую она затеяла невероятную глупость, но… Повелитель Вод падает на колени. — Пожалуйста. Шу Уду вскидывает голову, и она впервые за долгое время ясно видит его лицо. Осунувшееся и бледное. Опухшие, налитые кровью глаза. Его щёки, мокрые от слёз. — Пожалуйста, — повторяет он, хватая обе её руки своими. — Я никогда не просил тебя ни о чём, Цинсюань… но, пожалуйста, не заставляй меня смотреть, как ты умираешь, — с трудом выталкивает он слова, сжимая её руки. В своих, которые бьёт крупная дрожь. Он гордый человек. Такие как он не просят. Не умоляют. Не падают на колени. Даже когда она сказала, что ненавидит его, он не умолял о прощении. Когда она отреклась от их родства, когда пожалела, что они связаны кровью, он не умолял её забрать слова обратно. Но теперь, когда она угрожает своему собственному будущему, Повелитель Вод падает на колени и просит о пощаде. — Я сделаю что угодно, — на мгновение лицо Ши Уду искажается, и всхлип вырывается из его груди, скручивает его судорогой. — Я расскажу всем, что сделал, я закую каждое из своих чувств проклятой кангой, я… — Он прячет лицо в её коленях, его тело сотрясается сломленным, беззвучным плачем. — …Отдашь всё, кроме собственного божественного статуса? — спрашивает Ши Цинсюань, разрываясь между болью от всего, что она только что узнала, и… Полной неспособностью смотреть, как плачет её брат. Он отвечает, и в тот момент его ответ лишен для неё смысла. Но позже она поймёт. И когда это случится, его слова снова разобьют ей сердце. — …Он не отпустит меня, — шепчет Ши Уду сорванным голосом. Может, с помощью проклятых оков, или шантажа… Но он никогда не позволит Ши Уду уйти без каких-либо обязательств. «Ты знаешь, как выбраться». Выход только один. Всего один. — …О ком ты говоришь? — шепчет Ши Цинсюань, опуская руку ему на макушку. — Гэгэ, я не понимаю… — Забудь, — рыдает Ши Уду, его руки сжимают её до боли, но она не жалуется. — Это не имеет значения, просто… просто не заставляй меня! Её старший брат всегда казался взрослым, даже когда не был. Она почти ничего не помнит об их матери, но одно из немногих воспоминаний, что она сохранила, — день, когда они пошли к морю. Ши Цинсюань всё пыталась заплыть подальше, а брат тянул её обратно. Мама тогда пыталась успокоить его: «Милый, мы приглядим за твоей сестрой, иди поиграй. Всё будет хорошо». Совсем рядом с мостков ныряли мальчишки постарше — какому мальчику хотелось бы возиться с маленькой неразумной сестрой, когда рядом такое веселье? Но её брат ни за что не хотел выпускать её из виду. Всё юношество он просидел в пыльных кабинетах, изучая договоры и счетные книги, а после этого его дни заполнились изнурительными тренировками — подготовкой к вознесению. Он никогда не казался ребёнком — до сих пор. Пока не упал перед ней, плача ей в колени: «Не заставляй меня». «Не заставляй меня». «Не заставляй меня». Потому что он вынесет что угодно и будет жить дальше, но он не сможет смотреть, как она умирает. Она слышит его рыдания, и как бы она ни злилась… что бы он ни совершил… Он всё ещё её брат. — …Даже после всего, что я сказала тебе, — тихо говорит Ши Цинсюань, глядя на него сверху вниз, — После того, как я год за годом тянула тебя вниз… единственное, чего ты боишься, — это потерять меня? Ши Уду сначала не отвечает, пытаясь отдышаться, но… — …Неважно, что ты делаешь, — бормочет он, поднимая голову. Его голос теперь так же хрипл, как и её, но слова звучат чётко. — Что ты говоришь мне, что чувствуешь ко мне, — он смотрит ей в глаза, и в его взгляде нет и капли неискренности. — Я всегда буду твоим братом. Теперь её руки вздрагивают в его, она колеблется. — А я… — его голос дрожит, но он продолжает. — Я знаю, что ты никогда не согласишься с тем, что я сделал, и что ты не простишь меня. Но Ши Уду не нужно её прощение, и он никогда не просил его. Те, кто пострадал от его действий, давно исчезли, и у него нет возможности загладить вину перед ними. Некоторые решения нельзя отыграть назад, как бы сильно ни хотелось, а… Ши Уду не хочет. Он сожалеет, но, если бы тот же выбор встал перед ним сегодня, он сделал бы его без раздумий. Он ничему не научился. Он не изменился. Он не заслуживает прощения. То, что он никогда не получит желаемого, справедливо и правильно. Но Ши Цинсюань… Она никогда не делала этот выбор. Она ничего не знала. — …Но я надеюсь, что когда-нибудь ты полюбишь другого человека безусловно, — заключает Ши Уду. — Потому что в моей жизни не было большего счастья. Вот ещё одна жертва, которую он принёс в юности. Он не знал всех последствий подмены судеб, но он об одном он был осведомлен ещё тогда. Хуа Болинь рассказал ему, откуда родом постигшее его сестру проклятье. Что на неё пал кармический долг — расплата за преступление, совершенное их предком много столетий назад. И это казалось до бешенства несправедливым. Почему его сестра, никогда никому не причинившая вреда, рождённая в этот мир невинной, должна платить за грехи мелочного старика, которого четыреста лет как съели черви? Переложить это проклятие на кого-то другого казалось закономерным решением, даже если он и знал, что это неправильно. …Жизнь вообще несправедлива. Так он говорил себе. Но он также знал, что из-за того, что он сделал с Хэ Сюанем, он наложил кармический долг на собственных потомков. Что дети в его роду будут прокляты уже из-за его собственных дурных поступков. И потому с юных лет Ши Уду знал, что сестра — самое близкое, что у него когда-либо будет к собственному ребёнку. Во многих отношениях он сам для неё — самое близкое, что было к родителю. Он растил её с тех пор, как ей едва стукнуло четыре. Он не был идеален. Он знает. Но он не любил никого и ничего в этом мире так сильно, как её, и всегда знал, что это единственное в нём, что хоть сколько-нибудь достойно прощения. Ши Цинсюань молчит, одна её ладонь гладит Ши Уду по виску, другая сжимает его руку. — …Мы обсудим всё ещё раз после твоей Кары, — тихо говорит она, потом добавляет: — И мы сделаем это вместе. Она не позволит ему принимать такие решения без её участия. Больше нет. — …Хорошо, — соглашается брат, его дыхание понемногу выравнивается. — Когда всё закончится… кто-то должен будет заплатить, гэгэ. — …Я знаю. О, он знает лучше кого бы то ни было. Повисает тишина, потом она спрашивает: — Ты не выпустишь меня отсюда, пока всё не кончится, ведь так? — Его молчание является ответом само по себе. — Уду… — Ты здесь для твоей же безопасности. Он поднимается на ноги, собираясь опять уйти, но Ши Цинсюань протягивает руку и хватает его за рукав. — Можешь сказать мне лишь одну вещь? — Он колеблется, но она упрямо цепляется за него. — Пожалуйста, гэгэ. — …Что? Последний вопрос, который задаёт его сестра… — Кто рассказал тебе, как подменить судьбы? …Это единственный вопрос, на который он не может ответить. — Когда ты это сделал, ты был ещё совсем юн, ты не мог знать, — тихо говорит Ши Цинсюань, её брови нахмурены. — Так что… кто рассказал тебе? Вряд ли это был старый заклинатель, учивший брата владеть ци на вершине горы: даже среди богов о смене судеб известно единицам, что уж говорить о смертных. — …Это не имеет значения, — голос Ши Уду отстранённый, тихий. — Но… — Я вернусь позже, — он поворачивается к двери. — Мне нужно кое-что уладить. — Как это может не иметь… Она не успевает договорить — хлопает дверь, и она остаётся в одиночестве. — …значения. Ши Цинсюань обмякает на кровати, уставившись в потолок, её мысли несутся в бесчисленных направлениях. Но кое-что беспокоит её больше всего остального. «Это не имеет значения». «Он не отпустит меня». «Забудь». Каждый раз, когда её брат — которого Ши Цинсюань знает лучше всех на свете! — произносил эти слова, в них сквозило очень редкое для него чувство. Беспомощность. Повелительница Ветра садится, уставившись на дверь. Тот, кто помог ему поменять судьбы, и тот, кого он боится… Одно и то же лицо. Но… кто может пугать её брата? И если он сам не собирается ей этого говорить… Ши Цинсюань решительно стискивает зубы. — …Нужно выбираться отсюда.