Цветочек вяленький

Когда в меня вошёл крупный член, я выгнулся и засипел от полноты чувств, от ощущения полноценности, гармонии. Тело радовалось большому члену внутри, плавилось от удовольствия, эйфории, предавало меня. Я только сейчас понял, чего меня лишил проклятый родственник. Ебал меня Сенцов долго и со вкусом. Покачивался то медленно, неторопливо, вынуждая скулить, просить, двигаться навстречу, обхватывать мощную талию ногами, в попытке притереться ближе, чтобы член вошёл глубже. То дико вбивал в пол, так, что смазка летела брызгами, яйца пошло шлёпались о ягодицы, а меня затылком било о дверь. Я цеплялся за сильные, скользкие от пота, плечи, запрокидывал голову, открывал беззвучно рот. Когда во мне распустился узел вязки, накрывший меня оргазм был такой силы, что я потерял сознание. Дальнейшее было смутным, жарким, грязным, сладким. Кажется были оргазмы ещё. Я что-то отвечал, о чём-то просил, с чем-то соглашался. Багровое марево удовольствия плавило меня, не давало опомниться. А потом стало тихо и томно. – Мир, – донеслось издалека. Меня так папа звал. Я улыбнулся, потянулся и зашипел от боли. Распахнул глаза и увидел над собой обеспокоенное лицо Сенцова. Я что, на уроке в обморок упал? Наверно, перед течкой… Кровь устремляется к кишечнику, и обмороки возможны, особенно с моим недобором веса. Течка… Блядь! Сенцов, нависающий надо мной, был мокрым, встрёпанным и шарил счастливыми глазами по моему лицу. А потом провёл пальцами по скуле нежно. – Ты испачкался в чём-то сером... Я оттолкнул его руку и попытался сесть. Спина саднила, голова болела, шею жгло, задница, что удивительно, не болела, но горела, будто в ней поршень побывал. Этот дебил попытался помочь мне, но я натурально в него плюнул, не в силах больше ничего предпринять. – Не трогай меня, мразь! – просипел окончательно сорванным голосом. – Мир! – обиженно-удивлённо воскликнул Сенцов. – Мирослав Борисович! – выплюнул я. – Мир, ты чего? Мы же теперь вместе! – заявил этот имбецил на полном серьёзе. – С хуя ли? – цензурно говорить с ЭТИМ я не мог. В голове были только маты и предлоги. – Так я тебя повязал, метку поставил, – Сенцов смотрел на меня со странной смесью гордости и вины. От его слов мне будто разрядом тока по телу приложили. Я задёргался и засипел: – Метку? Метку! Ты ебанулся окончательно, мистер Мускул! У тебя вместо мозга мышечная ткань? – мне хотелось орать, но выходящие из горла звуки были скорее похожи на хриплое мяуканье. От эмоций рвало, но я не мог выразить их голосом. – Мир, я же тебя люблю! – я опешил и вскинул на него глаза. Чего? – Я зе тибя люплю, – глупо передразнил я, всё ещё не понимая, как реагировать на эту чушь. Шутки Сенцова сейчас звучали крайне неуместно. – Нахуй ты мне сдался, отрок недоделанный! А я тебе нахуй сдался? – в голову ударило пониманием. Бля-я-я.. Меня трахнул собственный ученик! А я подмахивал, скулил, просил ещё. Мне конец! Придётся мне увольняться. Как я буду за квартиру платить? Сегодня же надо разослать резюме. Какое резюме?! Путь в профессию после произошедшего мне закрыт! Я вцепился в слипшиеся прядями волосы и завыл. – Мирушка! – сунулся ко мне Сенцов, и я ткнул его раскрытой ладонью в лицо. Этот уёбок даже не понимает, что своим членом сломал мою жизнь. Она и так не сахар была, теперь же окончательный пиздец. Я попытался встать, но не смог. Ноги разъезжались, тряслись, я был весь в сперме и смазке. Он меня беспамятного что ли ебал? Почему у меня вся грудь и живот в сперме? – Встать помоги, уёбок! – рявкнул я, и Сенцов засуетился, поднял меня на руки, как ранимую омежку, под плечи и колени. Прижал к себе. Могучая грудная клетка поднялась и опустилась в восторженном вздохе. Нет, он точно с диагнозом! – Отпусти меня. На пол поставь! Он послушно поставил, придерживая за талию. Утвердившись на ногах, я поморщился: из задницы потекло. Изогнувшись, я увидел, что это всё те же сперма и смазка. Сенцов меня решил в сперме утопить? Он что, год не трахался? Слава богу, крови не было, как в прошлый раз. Да и боли в том самом месте я не ощущал. Плечи от отвращения непроизвольно передёрнуло. Заживал я после дядиной «любви» долго. К врачам, понятное дело, не обращался. Благо родители медики, дома было полно медицинской литературы, препараты, так что лечил себя сам. Тампоны с лекарствами ставил, свечи противоспалительные. Но всё равно лихорадки не избежал. Горел так, что даже бредил. А на плановом осмотре у омеголога, через который прогоняли всех студентов-омег, врач мне сказал, что у меня там рубцовая ткань образовалась в следствие слипчивого воспаления, и что желательно её удалить оперативно, так как это может помешать мне в процессе оплодотворения и вынашивания плода. Так как никакие плоды вынашивать я не собирался, я покивал и к омегологу больше не ходил. – Я сейчас одену тебя и до машины донесу, – забормотал растерянно Сенцов. Он не ожидал от меня такой реакции. Интересно, почему? Он до этого только с радостными давалками дело имел? – Дверь закрыта, идиот! Позвони кому-нибудь из своих дружков-дебилов, кто нас закрыл. – Так ключ у меня. Я резко развернулся и, задрав голову, посмотрел в ненавистную рожу. – Так это ты нас запер, а не дружки твои? – зашипел я. – Я. Ты на меня совсем внимания не обращал, – сказал Сенцов с обидой в голосе и губки надул, одноклеточное. – Я решил действовать радикально. – Ради чего? – подъебнул я. Сарказм в такой ситуации – единственный способ не скатиться в истерику. – Мир! – обиженное. Блядь, я начинаю ненавидеть своё имя! – Значит так, Маугли! Ты сейчас открываешь дверь и вызываешь такси, а потом можешь нести свою тушу до машины. – Я уже не шипел, а клекотал. Ещё и тыкал в широкую голую грудь пальцем. Всё равно, что в стену тыкать. На метро я точно не доеду. Деньги у меня с собой были на подавители, так что такси могу себе позволить сейчас. – Зачем такси, Мир! Я хорошо вожу. За рулём с четырнадцати, а в шестнадцать права получил и уже год по городу езжу. – Нашёл чем гордиться, насекомое. Хотя в его случае не ссытся и ладно. Я задумался. Дать отвезти себя? Нет, не хочу дышать с ним даже одним воздухом. Хочу в душ, спать и пить. Пить! На столе стояла недопитая бутылка. Я поковылял к ней, скрутил пробку, но донести её до рта мне не дали. – Не пей! – бутылку просто вырвали у меня из рук. – Ты больной? – я был в бешенстве! – Там пробудитель… – виновато сказал Сенцов и отвёл глаза. – Чего? – я завис. Какой ещё пробудитель? – Пробудитель. Он течку провоцирует. Я знал, что у тебя скоро течка, и немного её ускорил. Я приоткрыл рот и вытаращил глаза так, что они даже слегка пересохли. Эта тварь спровоцировала у меня течку?! Как же жаль, что я такой слабый. Как бы я хотел сейчас ударить в это красивое виноватое лицо, вбивая нос в череп, мозжа вычурно вылепленные губы, выбивая зубы со слегка выдающимися остриями клыков! Я запрокинул голову и выдохнул через сжатые губы. Как же я его ненавижу, этого мажорчика! Захотел – взял. Такой же, как мой дядя. Такой же, как все альфы. Больше я ненавидел только себя. Что во мне такого, что они все кидаются на меня, как собаки на кости? Что?! Я урод, урод! Я понял, что нахожусь на грани суицида. Руки тряслись, а дыхание спёрло. – Мир? – тронул меня Сенцов, и я взорвался, со всего маху засадив ему по голым яйцам ногой. Так, что даже отбил её. Сенцов упал на колени, скрючился, вцепившись в свою яичницу, и глухо завыл. Я дрожащими руками натянул штаны, свитер, схватил свой портфель, опрокидывая над столом и тряся. Из портфеля посыпалась мелочёвка, ляпнулась тяжело книга, раскрываясь, бумажник, телефон. Схватив телефон и бумажник, я судорожно сунул их в карман сползающих штанов. И ушёл. Босиком.