Цветочек вяленький

Сенцов, прижимающий меня спиной к груди, влажно шептал мне в затылок: – Ну Мирушка, ну не бусори. Побегал и хватит. Нам надо поговорить. Отец и папа хотят с тобой познакомиться. Ага, прям жаждут! Хотят посмотреть перед убийством на урода тридцатисемилетнего, что их сы́ночку растлил и с ума свёл. И ведь не докажешь, что он с ума сошёл сам по себе. Я ощутил себя чудовищем, что удерживает красавца в замке. Хотя какое я чудовище? Так, цветочек вяленький. Ехали мы долго. Показавшийся пригород был локацией для всяких элитных домиков от трёх миллионов и выше. Впрочем, вспоминая слова историка, ожидать, что у Сенцова трёшка в спальном районе, не стоило. Кто там у нас отец? Держатель пятидесяти одного процента акций Физера? Мне конец. Они меня могут в деньгах захоронить и не заметят этого в финансовом смысле. Всё время дороги зажавший меня в медвежьих объятьях Сенцов лил мне в уши какую-то ванильную дичь. Я не слушал, чтобы не получить приступ сахарного диабета, просто отключился. Мысли плавали по поверхности, и я не фокусировал на них внимание. Сенцовский друг видать тоже от этой ванильной чуши поплыл, потому что ошарашенный вид его не покинул. Он смотрел на меня широкими глазами и сглатывал периодически. Как я тебя понимаю, Суринов. Меня тоже тошнит! Особняк с затейливыми башенками приветливо открыл ворота и принял нас в свою утробу. Сенцов поблагодарил Суринова за помощь и отпустил. Надеюсь, Анатолия потом не уберут как свидетеля. Неплохой парень, хоть и альфа. Из подземного гаража мы поднялись прямо в жилую зону, не выходя во двор. Сенцов крепко держал меня за запястье. Будто отсюда можно убежать. На въезде в гараж пункт охраны. В гараже камеры. В лифте камера. Горячее кольцо пальцев на запястье рождало смутные ощущения. Как тогда, когда он держал меня в кабинете на полу за щиколотку цепко. От воспоминания меня одновременно передёрнуло от отвращения и окатило возбуждением. Я не понимал, к чему моя проснувшаяся чувственность. То ли к тому, что впервые со своего семнадцатилетия я пропустил приём подавителей, то ли потому что меня повязали, то ли из-за метки. Я не собирался вступать в отношения с альфой никогда, поэтому про метки знал лишь то, что проходят в школе. Метка – это укус альфы в омежью железу. При проколе слюна попадает в ток крови. Слюна альфы содержит гормоны и генетический материал. Омежья железа же отвечает за выработку гормонов. После попадания в неё гормонов альфы, она «запоминает» конкретного альфу и тело реагирует на него более бурно, «узнавая». Убрать метку тяжело, но можно. Для этого приходится проходить неприятную процедуру очистки крови и гормональные уколы прямо в железу. Внешне метка, после уколов и очистки крови, теряет яркость и постепенно сходит на нет, хотя шрамы от клыков остаются. Поэтому сведение метки не только крайне болезненно, но ещё и дорого. Надеюсь, родители Сенцова денег на эту процедуру не пожалеют, когда увидят такого «красивого» меня. Если не посчитают убийство лучшим выходом, конечно. Из гаража мы поднялись лифтом. Лифтом, блядь! Даже в моей пятиэтажке лифта не было. Я раздувал ноздри, потому что меня душило бешенство из-за глупого положения, в котором я оказался. Как всегда слабый, беспомощный, ведомый. Ненавижу себя! Да ещё и Сенцов смотрел на меня, как… Я даже не знаю, как назвать взгляд, полный восхищения. У меня отец так на гнойный перитонит смотрел, а папа – на шоколадный торт. – Хватит на меня таращиться! – не выдержал я. Насекомое ответило мне невпопад: – Мир, твой голос. От чего он такой? – у самого Сенцова голос дрогнул, и мне показалось, что я почувствовал запах. Хвойный, смоляной, будто разогретая на солнце сосна. Когда мой мир не был лишён запахов, я очень любил хвойный лес именно за этот запах. Я мотнул головой, и запах пропал. Отвечать я ему не стал. Не буду игнорировать – сойду с ума от злости, которой не могу дать выхода. Двери лифта бесшумно открылись, и мы вышли в шикарный холл. Сенцов потащил меня куда-то вправо, остановился у основательных деревянных дверей. Постучал. – Да, – раздался низкий голос. Хороший голос, альфячий, у омежек должны ножки подгибаться. Сенцов свой голос явно от отца унаследовал. – Отец, папа! Это он! – торжественно сказал Сенцов, ворвавшись в кабинет, таща меня на буксире, и выставил перед собой, притеревшись сзади всем телом. Вот его родители охренеют сейчас от «подарочка», что сынок притащил. Сориентировавшись, я внутренне хмыкнул. Картинка, представшая передо мной, напоминала сериал «Богатые тоже плачут». Шик, блеск, красота! За массивным столом красного дерева сидел альфа, такой же массивный и дорогой, сложив руки домиком. Широкие запястья, крупные ладони, мощные плечи. Дорогой пиджак сидел на нём ловко, хотя обычно классическая одежда на такой мощи смотрится нелепо. Альфе было около пятидесяти, и небольшая проседь уже тронула густые чёрные волосы. Глаза были голубыми и холодными. Оно и понятно, сыночек урода беспородного домой притащил. Сзади за правым плечом, положив узкую холёную руку на массивное плечо, стоял омега. Значительно моложе альфы. Хрупкий блондин с серыми глазами. Ухоженный, гордый, наполненный такой сияющей красотой, что было больно смотреть. Длинные светлые волосы были убраны в затейливую косу. Блондину на вид было лет тридцать пять. То есть родил он сы́ночку в совсем раннем возрасте. Бля, это реально смешно. Я, похоже, старше папаши Сенцова. Не удержавшись, я хмыкнул. Чётко выстроенная картинка для подавления меня. Очевидно, они плохо меня знают или Сенцов рассказал им тот же бред, что нёс в машине. Что-то на альфячем про ранимых, хрупких омежек. Я представил, что они сейчас перед собой видят: немолодой, некрасивый, лысый, измождённый омега с саркастической улыбкой и тяжёлым взглядом. Папаша Олега молодец, лицо удержал. Смотрел так же ровно, спокойно, даже не покривился. А вот отец принюхался и поднял бровь. Кажется, пахну я лучше, чем выгляжу. – Ты говорил, что ему тридцать семь, – проговорил он низким голосом. Шикарный бас. – Да, – Сенцов положил мне руки на плечи. Вроде как в поддержку. Знал бы он, как мне наплевать и на него, и на родителей, и на всю эту чушь с представлением семье. – Почему он выглядит как подросток? – потому что я чахлое чмо с недостатком веса, разве не понятно? – Я же говорил, что он красивый! Тут уже о-папа не выдержал, страдальчески закатив глаза, а-отец кашлянул, а я снова хмыкнул. Сенцовы разговаривали так, будто меня тут нет. Не удивлюсь, если они сейчас начнут убеждать Олежку, что я ему не нужен и как бы меня бескровно убить, чтоб ковёр не загадить, а потом половчее избавиться от тела. Хорошо, что я небольшой. Глубоко копать не придётся. Хотя, скорее всего, для этого у них есть специальные люди. – Мы запомнили, что ты нам говорил, Олег, ещё с первого сентября. Помолчи! – чего-то я не понял. Но в этот момент отец Сенцова обратил на меня голубые очи и молвил царственно: – Здравствуйте, Мирослав! Я Олег Игоревич Сенцов, а это мой муж – Вениамин. Мы родители Олега и рады приветствовать вас дома. Радостью Сенцовы-старшие так и светились, как чета Кюри. Так же концентрация Олегов на квадратный метр начала меня напрягать. Вспомнился глупый и смешной стих: – Олег, а кто это с Олегом?– Спросил Олега друг Олег. Олег Олегам: – Вот, знакомьтесь! – Олег, Олег, Олег, Олег! Не знаю, откуда в сети пару лет назад всколыхнулась волна шуток про Олегов, но она была настолько смешной, насколько и нелепой. И из-за этого диссонанса хорошо мне запомнилась. Не иначе предчувствие. Я внутренне хмыкнул и, разомкнув губы, сипло прошептал: – Приятно познакомиться! – неприятно нихрена! – Я Мирослав Борисович Одинцов. Учитель химии. – Благодарить за гостеприимство я посчитал излишним. От звука моего голоса вздрогнули оба родителя, а руки Сенцова, что лежали у меня на плечах, слегка сжалась. И он шумно задышал мне в затылок. Я попытался отстраниться, но мне не удалось. Некоторое время между нами царила тишина. Я просто ждал, мне было интересно, когда начнутся угрозы или предложения. Сенцовы переваривали явление Христа народу. – Почему вы лысый? – спросил неожиданное Вениамин. – У меня траур, – трагическим голосом сказал я. – По чему? – По утраченной девственности, – сказал я с пафосом и прикрыл глаза. Главное не ржать! Смотреть на охуевшего Вениамина и на ошарашенного Олега-старшего было просто невозможно. Олег-младший обошёл меня, обнял и начал сползать по мне вниз. Как беспозвоночное. Слизняк. Представив себе картину со стороны, меня накрыл приступ неконтролируемого смеха. Это пиздец! Я затрясся, засипел. Учитывая, что у меня были закрыты глаза, а у моих ног, обняв за бёдра, стоял массивный Сенцов, выглядело так, будто я рыдаю от горя. Слезу что ли пустить для достоверности? Я понимал, что сарказм в данной ситуации выйдет мне боком, но ничего не мог с собой поделать. Я не вывозил ситуацию. У меня была полноценная истерика, просто своеобразная. – Мир, Мир не плачь, пожалуйста! Я же не знал! – сбивчиво забасил Сенцов. Отсосал бы уже, раз так удобно пристроился. – Олег! – шокированный голос Вениамина, мелодичный, чистый, заставил меня открыть глаза. Эта протеиновая хуйня стояла передо мной на коленях, обнимая за бёдра, и смотрела снизу вверх с такой скорбной рожей, что меня затрясло от сдерживаемого смеха ещё больше. Кажется, я покраснел, потому что скулы залило жаром. Нет, это решительно невыносимо! Закрыв лицо ладонями, я действительно разрыдался. От смеха. Вокруг меня забегали, Сенцов наконец выпустил меня из медвежьих объятий, но чтобы обнять уже сверху, вжимая в грудь. Я рыдал в голос, если голосом можно назвать хрипы и клёкот, и совершенно бессовестно вытирал о дорогую рубашку, туго натянутую на широкой груди, слёзы, сопли и слюни. Когда я понял, что испортил Сенцовым-старшим весь спектакль, я зашёлся в новом приступе идиотского хохота. Да, у меня определённо истерика. Подняв заплаканное, рассопливившееся лицо вверх, к Сенцову, я прогнусавил: – Ударь меня! – хорошая оплеуха должна помочь при истерике. – Я не могу, – глухо сказал Сенцов. – Ебать ты меня можешь, а ударить нет? Бей! – вдруг разозлился я. Видимо, в моём изуродованном мозгу привычный паттерн не складывался. В прошлый раз после изнасилования дядя угрожал мне, дёргая за волосы, бил по лицу, унижал. Сенцов замотал головой, отступил. – Дебил! Оттолкнув Сенцова, я обернулся к его родителям. Отец так и сидел в кресле истуканом, но выглядел скорее несчастным, чем уверенным в себе. Кажется, он боится омежьих истерик. А о-папа заламывал руки и бегал перед столом, не решаясь подойти к нам. – У вас успокоительное есть? У меня запоздалая истерика, – спокойно сказал я и подтянул соплю. Не всё о сенцовскую грудь вытер. Вениамин подхватил трясущейся рукой стакан с чем-то мутным и сунул мне. Я хлопнул его одним махом. А потом пошатнулся. Понимая, что падаю, беспомощно оглянулся на Сенцова. Вот и поговорили.