Цветочек вяленький

Через несколько дней я смог ходить. Я отсыпался, отъедался, потихоньку заживал и внешне, и внутренне. План побега, что я крутил в голове, помог мне терпеть Олега в постели. Я его не привечал, естественно, но почти не отбивался. Воздержание у насекомого чревато пробудителем в моей воде. До этого лучше не доводить. Вениамин, которого я про себя звал Веник, потащил меня по врачам, косметологам, магазинам, как только я встал на ноги. В больнице мне посмотрели связки, ступни, взяли кровь на анализ. Я ещё не говорил. Мог, но не хотел. Иначе выпаду из образа. Хотя гадости строчил, конечно. Задолбав Вениамина и Сенцова шутками про Олега до истерики. В косметическом салоне мне сделали маникюр, педикюр, пиллинг кожи, массаж и несколько масок на лицо, маску, стимулирующую рост волос, откорректировали форму бровей, чего-то делали с ресницами. Мастера лили мне в уши, какие у меня красивые скулы, губы, брови, нос, глаза и прочее, и прочее. Впрочем, неудивительно. Если бы мне платили столько за обучение детишек, сколько мастерам за их услуги, я бы учеников никогда не поддевал, облизывая эго их родителей на классных собраниях, как карамель. Не туда я пошёл, когда профессию выбирал. Сейчас бы горя не знал. Нанял бы себе бету-охранника и не подпускал бы к себе никого в радиусе двух метров. А теперь сиди, мучайся. Я на массаже, значит, лежу, а этот меня за руку держит, пальцы перебирает. Когда мне маникюр делали, за коленку держал. Спасибо что Веник меня ни за что не держал. И спасибо, что ошейник не надели. Пока. Веник как дирижёр, сидел в кресле, и распоряжался, маша тонкой лапкой. Отдав меня на очередную экзекуцию, утыкался в телефон. Вид у него при этом был, будто он диспетчер, координирующий полёты, а не изнеженный омежка. А потом Вениамин на мне оторвался в магазине одежды. Гонял как сидорову козу. Вначале охапками в примерочную вещи закидывал, потом заставлял показывать то, чего накидал, выходя на дефиле. – Мирослав, сделайте лицо попроще! – вещал он, сидя в кресле, с чашкой кофе, закинув ногу на ногу, когда я вышел в очередном наряде. – Вас портит недовольное лицо. Остальное всё прекрасно. Я оскалился и зашипел, как кот. Вениамин дёрнулся и пролил кофе на свой белоснежный костюм. Пока над ним суетились продавцы, Сенцов ко мне в примерочную впёрся, вжимая в стенку. Она ему как раз в облипочку была. Примерочная, не стенка. – Мир! Ты такой красивый. Я даже не представлял, насколько! «Деньги всем к лицу», подумал я. Но сам написал: «С утра на Олега напали умные мысли. «Не на того напали» – подумал Олег и стал думать, как обычно, о хуйне.» Олег задышал обиженно, а потом наклонился и лизнул меня в метку. Мудааак! Я бы хотел ударить его, но позволил себя обнять, подсадить, обхватил ногами. Сенцов припёр меня к стенке спиной, прихватил за ягодицы, начал их мять, тыкаясь и потираясь пахом, который бугрила жёсткая эрекция. А сам мордой в метку уткнулся и начал её посасывать. Прилившая к метке кровь совсем мне крышу сорвала. Я застонал сипло, грязно. У Сенцова руки затряслись, он сжал меня больно, задёргал бедрами и за шею снова цапнул, кусая. Я выгнулся, вжимаясь членом в подрагивающий альфий живот, и тоже кончил. К нам в примерочную в этот момент постучали, а он как зарычит: – Вон! Бедного продавца как ветром сдуло. А меня снова в оргазм бросило. Сидели мы потом ещё полчаса. Сенцов на полу, я на нём. В себя приходили. «Ну и что теперь делать? Я весь в конче, штаны и спереди, и сзади мокрые! Ты – похотливый козёл и мудак! »написал я, промахиваясь мимо букв и ткнул в довольную рожу. – Хочешь, вылижу тебя всего, – сказал он хрипло. «Олег был настолько загадочной личностью, что омеги давали ему просто из любопытства. И только Мирослав – из жалости.» Он обиделся. Вот прямо по-настоящему. Снял меня с себя, стащил одежду, вытер салфетками и, забрав испачканную одежду и салфетки, ушёл, хлопнув дверью. Дверью он хлопнул в первый раз. Зато припёрся Вениамин. Принюхался. Поджал губы, велел одеваться, сунув вещи в руки. Остальное сгрёб и ушёл. Как я потом узнал, Веник отобрал то, что я ещё не мерил, ориентируясь на собственный вкус. И ведь ни в чём не ошибся. Ни в размере, ни в цвете, ни в фасоне. Все вещи сели хорошо и смотрелись отлично, делая меня не костлявым, а изящным и изысканным. Одень пенёк, будет как летний денёк. Ехали домой молча. Вениамин на переднем сиденье, рядом с водителем. Мы сзади. Сенцов вначале отворачивался, глаза прятал. Потом притянул меня к себе, не глядя, уткнул нос в щетину. Я уже не упирался. Хрен с ним, пару дней потерплю. Пин-код карты Вениамина я подсмотрел ещё в салоне, когда он рассчитывался за услуги у администратора. Пин-код телефона узнал ещё раньше. План за несколько дней валяния на постели и рассматривания потолка созрел, был разбит на этапы, и теперь я просто ждал наиболее удачного момента. Одноклеточное поверило, что я смирился со своим положением. Вениамин тоже больше нотаций мне не читал и за сы́ночку не просил. Стишки мои про Олега они терпели. В то, что я слабый неадекватный идиот – поверили. Отец Сенцова, который тоже Олег, со мной почти не пересекался. Только несколько вечеров мы сталкивались за ужином, на которые я ковылял, делая вид, что ноги мои повреждены значительно сильнее, чем есть на самом деле. Мой обет молчания способствовал здоровой обстановке за столом. Все чинно стучали вилками и ножами и просили передать друг другу соль. Хотя на мой взгляд еда была идеально приготовлена. Однажды Сенцов-старший даже пригласил повара к столу, и назвав его "шеф", отдельно поблагодарил за медальоны из баранины. "Шеф" был чудовищного размера бетой, а рдел от похвалы, как омежка на первом осмотре у омеголога. Но медальоны действительно были потрясающими, так что я присоединился к овациям, шипя и посвистывая. Олег несколько раз подлавливал меня то утром, то в возбуждённом состоянии. Я хоть к сексу отношусь с брезгливостью, но физиологию никто не отменял. А вот подавители я отменил. Так что ко мне вернулись утренние эрекции, томление, смазка начала выделятся при возбуждении, появилась мерцающая восприимчивость к запахам. И чувственность проснулась: соски стали более чувствительными, мне снились эротические сны, стали приятны прикосновения, особенно к пояснице. Наиболее восприимчивым к прикосновениям я становился, если ощущал тонкий запах хвои. Я понял, что это личный запах Сенцова. И чувствовал я его, когда тот был возбуждён. А возбуждён этот мудак был почти всегда. Несколько раз я просыпался от минета. Если у меня мокрело между ягодицами, то Сенцов совал туда пальцы или язык. Метку я трогать запретил после случая в примерочной, написав, что если он будет через метку склонять меня к близости, я выжгу её плойкой, которой Вениамин косы свои вытягивает, или вырежу. После этого из наших комнат пропал утюг, плойка и всё острое, длиннее десяти сантиметров. Трахаться я тоже отказался категорически. Сенцов меня услышал и позволял себе только оральные ласки. Удачные обстоятельства сложились к концу третьей недели пребывания у Сенцовых. Мне уже поджимало, так как через неделю у меня ожидалась очередная течка и провести я её собирался без подавителя. И без Олежки с его членом наперевес. Сенцов-старший на какую-то конференцию уезжать собирался в выходные. Идеальный момент для побега. Ноги у меня совсем не болели, голос восстановился. Я отъелся даже немного. Ещё бы, по пять раз в день еду мне приносили. Волосы тоже начали расти, и на голове уже проклюнулся светлый ёжик. То ли витамины Вениаминовы, то ли маска для волос, то ли ещё что, но лысым я выглядеть перестал. Вениамин в салон меня возил как на работу: чётко раз в неделю, по четвергам. А в последнюю поездку ещё и кровь заставил сдать в лаборатории. Честно скажу, увидев себя после салона, в новых шмотках, не узнал в зеркале. Не то, чтобы я себя рассматривал, просто взгляд упал, и я не понял, откуда в доме незнакомая омежка. Тут омег кроме меня и Веника не было. Вся прислуга – беты, ну и два Олега – альфы. Поняв, что в зеркале не кто-то неизвестный, а Мирослав Одинцов собственной персоной, я завис, рассматривая незнакомое, новое существо. Кожа сияла, круги под глазами пропали, губы я не поджимал, и они вычурным сердечком смягчали нижнюю часть лица. Вещи по фигурке делали образ тоненьким и воздушным. Где надо – подчёркивали, где надо – скрывали. Отросшие волосы оттенили серым, что мне удивительным образом шло. Мне вообще экстремально короткие волосы шли, делая трогательным… Господи! Я такая омега! Всё, что я пытался в себе убить, вылезло с отменой гормонов подавителей и при относительно регулярном сексе. Как я буду теперь скрывать свою суть? – Доволен? – спросил Вениамин, наблюдавший мою реакцию. Я кивнул заторможено. Мне одновременно хотелось рассматривать себя дольше, любоваться и разбить лицо, как стекло, на множество осколков. – Расскажешь, почему себя прятал? Я помотал головой. Не расскажу. Достаточно, что Олег знает. Я до него никогда никому не рассказывал и не собирался делать этого в дальнейшем. Вениамин пожал плечами и ушёл давать распоряжение насчёт ужина. Я из салона всегда возвращался голодный, как будто после тренировки. Олег тоже маячил за моей спиной, рассматривая меня восторженно. Он к моему диалогу с Веником вроде бы не прислушивался, но когда тот спросил, почему я уродовал себя, Сенцовский взгляд затяжелел, а губы поджались. Мститель на мою голову. Сенцов несколько раз пытался узнать, при каких обстоятельствах я пережил насилие. И кто это сделал. Мне эти разговоры были неинтересны. Наоборот, любые воспоминания и напоминания о произошедшем были отвратительны. Поэтому я запретил затрагивать эту тему. «Сенцов, не поднимай эту тему! Она для меня закрыта и очень болезненна!» – Была бы закрыта, не была бы болезненна, – тихо сказал он. Я поднял бровь. Ты посмотри, какой психолог тут у нас завёлся. «Ты не проходил через это, и не тебе судить о моих чувствах. Я серьёзно говорю – отъебись! Ещё хоть один вопрос, и я объявлю голодовку!» Олег отстал. Судя по его виду, он ещё попытается вернуться к этому вопросу, но я, надеюсь, буду уже вне круга его семьи. Взгляд Сенцова прикипел к метке, что ярко выделялась на шее. Я потрогал её и поморщился. Олег её больше не касался, как я просил, но с каждым оргазмом она становилась насыщеннее. От метки был только один плюс – другие альфы теперь не могли ко мне приставать. Это считалось в нашем обществе неприличным. Так что метка была в некотором роде охранной грамотой. Это очень мне пригодится при побеге. Отдельное купе для омег я заказать не смогу по той простой причине, что не ходят в наш город фирменные поезда. Только проходящие, а там таких купе нет. Или автобусы. Я, конечно, возьму два места, как всегда это делал, чтобы избежать соседства, но не выкуплю же я весь автобус. – Она всё ярче, Мир, – заметил Сенцов, не скрывая гордости. – Ты всё же принимаешь меня потихоньку. Я посмотрел на него через зеркало, развернулся и с невыразимым удовольствием закатил звонкую пощёчину. И написал, что он собственник, мужлан и похотливый урод, пока он держался за горящую щёку ладонью. Ну и очередной стёб про олегов: «Олег залез на табуретку, И тут заходит Дед Мороз! Пришлось спеть песенку про зиму, А с суицидом подождать» Олег обиделся, он всегда так смешно обижается, и ушёл на тренировку. У них в особняке в цокольном этаже был тренировочный зал. Сенцов, которой доставал меня прилипчивым вниманием до того, что я строчил стишки один за одним, в итоге нарывался на что-то особенно едкое, обычно убегал туда стравливать эмоции. – Что ты опять ему сказал? – спросил Вениамин, глядя в широкую спину сына. Он вернулся в холл, привлечённый шумом. Я пожал плечами. – Он любит тебя, а ты издеваешься. Даже я себе такого не позволял, а ведь мой Олег старше меня на десять лет, и я ему нервы помотал прилично. Причём здесь отношения Веника с его альфой, я не понял. «Я не виноват, что он любит.» – написал я, показал написанное раздражённому о-папе и ушёл к себе в комнату. Мы не несём ответственность за чувства и желания других. Только за свои. А ещё я не виноват, что старше его на двадцать лет. Это он меня выбрал, а не я.