Цветочек вяленький

Город у нас маленький. Автовокзал в центре. Так же как и все магазины более-менее приличные. И гостиница. Так что я дождался открытия магазина электроники в кафетерии вокзала, купил телефон, чуть более дорогую модель, чем у меня была. Там же взял новую сим-карту. И, закинув рюкзак на плечи, пошёл пешком в гостиницу. Настроение было странным. Как бывает, когда тебе удалили зуб. Он вроде и болел, но чёрт, это твой зуб, он тебе был нужен. Жаль, что воспалился. И дырку всё время щупаешь языком. Чувство свободы мешалось с нелогичным чувством пустоты, было амбивалентным, неоднозначным. Да и не думал я, что когда-либо вернусь в этот город, за десять лет почти не изменившийся. Разве что поливальная машина, что медленно ехала вдоль клумб, прибивая дождём только посаженные, ещё слабые петунии, была современной, такие в столице утром катаются. Арендовал номер в гостинице, доплатив немного за поселение до двенадцати часов, принял душ и лёг спать. Постель была чистая, матрас удобным, а я был предоставлен самому себе. И впервые за месяц чувствовал себя полноценным человеком, а не приложением к кому-то. Никто не наваливался на меня в постели, не дышал в шею, не смотрел прилипчивым взглядом, не ждал от меня ответных чувств, не лез в трусы. В гостинице я оплатил пребывание в течение трёх суток. Перед тем, как переехать к родителям, надо было поговорить с папой. Я решился рассказать про дядю. А там пусть решает, кто ему дороже – сын или брат. Жить в гостинице или съёмном жилье я позволить себе не мог, если собирался свести метку, а с дядей – не собирался даже одним воздухом дышать. Это, конечно, принесёт папе боль. Но я тоже человек и не могу нести весь этот груз на себе бесконечно. Я берёг родителей от неприятной правды, а себя нет. Но, пожив у Сенцовых и посмотрев, как они опекают сына, решил, что тоже заслуживаю опеки и любви. Хоть немного. Хоть капельку. Если папа примет мою правду и мою сторону, предстоит сложный период. Это я давно свыкся с произошедшим, для папы же это будет шок, и ему придётся его осознать и пережить. Отца я вовлекать в это не собирался. Он сложный человек. И может просто убить дядю. Дядю не жалко, туда ему и дорога, а отца посадят. Если папа не примет причину моего исчезновения из их с отцом жизни – буду выкарабкиваться сам. Пересижу три дня в гостинице и уеду. Куда – пока не знаю. Я вообще не знаю, почему вернулся в этот город забытого детства и не забытого страха. Возможно, я устал стоять на пороге прошлого, всё время всматриваясь в те картинки, что прокручивало передо мной на репите. Там мне заламывают руки, там меня дёргают за волосы, там меня ломают. До основания, кроша в руках, растирая пыль и пуская по ветру. Но я упорно держу форму. Зачем? Может, потому, что только так я смогу наконец захлопнуть эту дверь и двигаться дальше? Открывать новые двери? История заканчивается там же, где и началась. И пришло время посмотреть своим страхам в лицо честно, открыто и в последний раз. Логично, что Сенцовы будут искать меня именно здесь. Если будут искать. Учитывая, какую сумму денег я украл и то, насколько потекла у Олега крыша по моему поводу... С другой стороны его родители будут рады, что наконец избавились от меня. А Олег просто перебесится. Он же получил в итоге, что хотел. Трахнул меня напоследок так, что искры летели. Поиграл и хватит. Сломанные игрушки избалованные дети обычно выбрасывают. Но даже если будут искать, то тут они бессильны. Они же не могут меня заставить вернуться. Это не их особняк с охраной и камерами, откуда нельзя было сбежать. Веник думал, что если игрушку сына привести в порядок и показать сладкую жизнь, она осознает, как ей повезло, и станет покорной. Но для меня "сладкая" жизнь не была аргументом. Теперь лишь от меня зависит выбор, послать их прямо с порога или немного поглумиться, перед тем как послать. Меня с Олегом связывает только метка, которую я уберу. Хотя она неплохо сработала "охранной грамотой", как показала поездка. Когда насекомое перестало её трогать, проявляя свою власть альфы, метка перестала меня беспокоить. Я потянулся. Чистое бельё по голой коже – это одно из любимых ощущений. Задумчиво почесал метку и, перевернувшись, уткнул нос в подушку, слабо пахнущую лавандой. Не знаю. Ничего пока не знаю, да и не совсем понимаю мотивы своих поступков. Но чувствую в себе силу всё же поговорить с папой, пусть разговор и запоздал на двадцать лет. Каким бы ублюдком Сенцов ни был, но он показал мне, что даже такой как я может быть востребован, нужен, интересен. Без логики. Просто сам по себе. Почему именно на мне закоротило Олега – второго рода вопрос. Важнее то, что даже у таких как я есть шанс на новую жизнь. Вернее, не новую, а другую. Без тянущего чувства вины, без самоуничижения, без скрупулёзного ковыряния в самом себе. Я поверил, что прошлое можно оставить за порогом. И в себя я поверил. Да, это не та форма, к которой я привык. В которой слежался. Но я больше не хочу быть предметом, я хочу быть материалом. Бросить себя в тигель, плавя, выжигая в огне весь мусор и грязь, оставляя лишь базу. Я не стану собой семнадцатилетним, нет уже наивности, юности, веры, что всё будет хорошо. Розовые очки бьются стёклами внутрь, раня глаза, заливая картинку кровью. Но чтобы всплыть, надо достичь дна, от него оттолкнуться... И тогда я смогу глотнуть воздуха, чтобы снова выжить. Проснулся я только к вечеру. Повалялся в постели, потягиваясь. Тело сладко ломило в пояснице и тянуло мышцы задней поверхности бедра. Вчера Сенцов сложил меня буквально пополам, закинув ноги на плечи. При мысли об одноклеточном член предательски дёрнулся, а метка зачесалась. Эй, тело, ты ведь не будешь скучать по нему и его жадным рукам? Член начал наливаться кровью, задница сжалась, метка запульсировала. Будет. Течка скоро. Если я планирую отказаться от губительного приёма подавителей, мне придётся сосуществовать со своей проснувшейся чувственностью. Поэтому я запустил руку под одеяло и вспомнил подростковый опыт самоудовлетворения. Оргазм не шёл ни в какое сравнение с тем, что было вчера у меня с Сенцовым. Он был смазанным, механическим и почти не принёс удовлетворения. Я коснулся испачканной рукой входа. Он жадно пульсировал и был влажным. Погрузив в анус сразу два пальца, второй рукой я коснулся напряжённого соска. Сжал. И застонал. Однажды Сенцов, поймавший меня на утренней эрекции в постели, навалился, но не нырнул привычно под одеяло. Он начал облизывать и покусывать напряжённые соски, а потом сосал их по очереди, пошло причмокивая, глубоко втягивая в рот, а рукой ласкал бешено текущий член. Я тогда кончил очень ярко и оргазм был немного другим, чем при оральной стимуляции члена. Поймав себя на том, что, вгоняя в себя пальцы и теребя сосок, фантазирую о Сенцове, мучительно застонал и снова кончил. На этот раз оргазм был более ощутимым, и я расслабленно раскинулся на кровати. Глубокомысленное и философичное "да блядь!" лениво плавало на поверхности сознания. Накачаю в сети порно, выберу себе альфу посимпатичнее среди актёров и буду дрочить на него. А ещё закажу в интернете игрушек для анальной стимуляции. Справляются же как-то омеги, которые выбрали одиночество. И пошёл этот Сенцов к чёрту! В памяти вдруг всплыл внимательный взгляд серых глаз под чёрной чёлкой. Никто и никогда не смотрел на меня так... Я заскрежетал зубами и пошёл в душ, включив воду похолоднее. Мне скоро тридцать восемь, а я всё туда же, старый урод! Ах, любящие глаза. Ах, он так на меня смотрел. Выебать он меня хотел, а не любить! И в тот момент я даже не понимал, что ни своих родителей, ни родителей Сенцова я старыми не считал. А себя же давно причислил к хламу, вышедшему в тираж. Человеческая психика такая странная штука.

***

Поужинать я пошёл в ресторан при гостинице. Аппетит у меня всегда был приличный. А сейчас вообще зверский. Я всегда хотел есть, когда нервничал. А учитывая, что за месяц своего заключения я одичал, отвык быть среди людей в незнакомом месте, а ещё мне и предстоял очень тяжёлый разговор с папой, заказ я сделал – двух альф накормить можно. Пока ждал заказ с кухни, дёрнулся позвонить папе, но сбросил вызов. Завтра. Пусть этот свободный вечер принадлежит только мне. Я не знаю, как папа отреагирует на то, что я собираюсь рассказать ему. И хочу побыть сегодня пока ещё сыном, а не шлюхой и уродом. Как говорят: альфа не вскочет, если омега не всхочет. Так, конечно, в захолустных городках говорят. Но мой город именно такой. Да, папа у меня не дед деревенский, а доктор, человек просвещённый. Но одно дело быть толерантным в отношении других. А тут сын родной. Был у меня в юношестве друг, Витя Ветров. Мы с ним вместе в детский сад ходили, а потом в школу. Тоже омега. Так вот однажды Витю его отец в подъезде застал целующим другого омегу. Скандал был ужасный! Мой отец, хирург и вполне современный человек, узнав об этом, вначале трепал меня на предмет, не было ли со стороны Вити ко мне поползновений. А потом запретил мне с ним дружить. Я запрет, конечно, нарушил. Витя был моим единственным другом. Но реакция отца меня тогда испугала ужасно. Я был счастливым ребёнком, у меня было отличное детство, родители никогда не давили на меня. Да и не до меня им, двум работающим людям, было. А тут такая истерика, экспрессия и угрозы. С Витей мы встретились тогда за гаражами. Он плакал, размазывая по хорошенькому личику слёзы, но говорил твёрдо, что от своей любви не откажется. Я обнимал его, поглаживая по спине. Мне было жаль Ветрова. Родители у Вити отняли телефон, компьютер, лишили карманных денег, запретили видеться с тем мальчиком категорически. Отслеживали все его перемещения. А ещё отец Вити пошёл к его омеге домой и поскандалил ещё и там. Вырваться Ветров ко мне смог только потому, что его в магазин послали. Он позвонил мне на городской и сказал только три слова: "За гаражами. Сейчас." Я гладил друга и вслушивался в его слова. Мне было странно. Казалось, что мы ещё такие дети, но нет, наивным ребёнком был только я. Витя был непреклонен в своём решении. С его омегой его никто не разлучит. Я помнил того мальчика. Самый обычный, ничего особенного. Учился с нами в одной школе, в параллельном классе. Витя сверкал глазами, сжимал хрупкие кулаки и поджимал тонкие нежные губы. Это так поразило меня тогда. Вот оказывается как люди взрослеют: принимая решения, пусть даже они болезненные или сулящие всеобщее осуждение и презрение. В то, что у Вити с его омегой настоящая любовь, я тогда поверил. Слишком решительным Витя был. И что всё выйдет – тоже. Жить в городе Вите нормально не дали, отец его орал, не сдерживаясь, когда застал сына на месте "преступления". Неудивительно, что все соседи узнали: Витя Ветров – гей, урод и извращенец. А через некоторое время об этом знал уже весь город. Такие новости разносит в маленьких городах как пожар. У Вити тогда никого не осталось, кроме меня и его омеги. Тот, кстати, не зассал, отношения с ним не прекратил, хотя травля коснулась и его. Тоже любил его, наверное. Хорошо, что буквально через неделю после скандала из деревни дед за другом приехал и забрал к себе. А потом и омежку его, от которого родители тоже отвернулись. Я за Витю рад был страшно. Мы с ним долго переписывались. В деревне люди на порядок добрее оказались. А может деда, председателя, боялись. Но когда меня изнасиловали, переписка прекратилась. Я Вите завидовал позорно, грязно. Он тоже пережил тяжёлый момент, но всё же смог стать счастливым. А я вот... не пережил. До сих пор это дерьмо внутри ношу.