Цветочек вяленький

Я встал, резко отодвигая стул и разворачиваясь к Сенцовым. Пути побега были ими перекрыты, но я и не собирался бежать. Я же не преступник. Фак! Как их не вовремя принесло. – Ты ничего с собой не сделал?! – кинулся Олег ко мне, хватая и тряся как куклу. Я даже отпрыгнуть не успел. Сенцов, несмотря на габариты, умел двигаться стремительно, как хищник. – Хрен тебе, – автоматически выдал мой рот. Он что, думает, я из-за него себе жизнь укорочу? Я, конечно, поломанный, но не до такой степени. – Слава Богу! – он вжал меня в себя так, что я пискнул. От него явственно пахло разогретой на солнце хвоей. – Как ты меня нашёл? – это важный момент. Насчёт города понятно, выбор у меня был небольшой. Но вот откуда Сенцовы узнали, что я буду в гостинице, а не по адресу домашнему припёрлись? – С папой твоим связался. Объяснил, что ты беременный от меня и гормонально нестабильный. Он согласился позвонить, как только ты выйдешь на связь. Меня окатило жаром, потом холодом, и голова слегка закружилась. Три предложения содержали слишком шокирующую информацию для моей психики. Я упёр ладони в грудь Сенцову, пытаясь вырваться, и он разомкнул руки, отпуская меня. Злость подняла голову. Я сощурился и посмотрел на Олега тяжело. Да он совсем охренел! Ничем не гнушается, ещё и беременность выдуманную приплёл! А папа! Как он мог?! – Ничего я не беременный! – выплюнул я. – Они тебе наврали, пап! – я обернулся к папе, одновременно злясь на него и ища защиты. Тот смотрел на меня странно. С радостью, сочувствием и грустью. – Беременный, сынок. Я видел твой анализ крови, ХГЧ определяет беременность на самых ранних сроках, – тихо сказал он. И улыбнулся. А я задохнулся от ужаса. Нет... Нет! Нетнетнет! Это ошибка! Горло сжало болезненным спазмом, я отшатнулся спиной назад, схватился за шею, потому что не мог протолкнуть воздух внутрь. Кадык ходил вверх-вниз, горло беспомощно сокращалось, но внутри будто ком встал, не давая сделать даже крошечный вдох. Меня накрыло паникой, что я не смогу больше дышать, задохнусь, умру от удушья. Я открыл рот и засипел. В ушах стоял гул, а перед глазами потемнело. Вдруг меня мощно ударили по спине, гася паническую атаку, переключая. – Дыши, Мирка! – сказал отец низким голосом, и меня окутало привычным, родным, успокаивающим запахом розмарина и речной воды. И я судорожно, рывками, втянул в себя воздух. Из глаз хлынули слёзы, и я бы упал, если бы не Олег, подхвативший меня у самого пола. Он шлёпнулся на пол, аккуратно усадил меня между расставленных ног, прижал спиной к груди. Уткнул нос в щетину на голове. Я ничего не понимал. Адреналин взрывной волной разошёлся по венам, сердце колотило в грудную клетку, из глаз текли слёзы совершенно бесконтрольно, во рту пересохло, а дыхание было поверхностным и очень быстрым. Я дышал как собака в стрессе. Совершенно тупая мысль о том, как хорошо, что ресторан пуст и никто не видит моего состояния, была единственной. Да какая мне разница есть, кто-то или нет, когда мне сказали, что я... беременный! Папа меня предал. Да и ещё отец взялся откуда-то. Мне стоит ждать появления дяди? Эта мысль так меня испугала, что я закрутил головой, но никого при этом не видел, взгляд просто не цеплялся ни за что. "Соберись, тряпка!" увещевал я сам себя, но никак не выходило. Сенцов, видимо почувствовал моё пограничное состояние, вжал в себя, обнял ещё крепче, потёрся щекой о макушку. Я дал себе ментальную оплеуху, подтянул сопли и раздул ноздри, делая резкий, глубокий прерывистый вдох. – Ты чего так испугался, Мир? Ребёнок – это цветочек, – сказал Сенцов негромко, и я почувствовал в его голосе улыбку. Удивительный, феерический идиот! – На могиле его папы, – просипел я. Моя саркастическая ипостась всегда поддерживала в тяжёлые моменты. Как костыль или как маска, скрывающая искажённое страхом и беспомощностью лицо. А ещё низкий голос альфы неожиданно помог мне собраться. Я будто опёрся на него, поднял глаза на папу, сфокусировался. За его плечом маячил Вениамин. Всё! Я больше не буду молчать! И жалеть никого не буду! Надоело! – Я бесплодный. Это ошибка! – громко и чётко произнёс я. Папа удивлённо поднял брови домиком, а рот принял форму буквы "О". – С чего ты решил, что бесплодный? – спросил отец. Я перевёл взгляд на него. Он хмурился. Под чёрными глазами были круги, нижняя часть лица тёмная от щетины. Он, похоже, прямо с дежурства сюда вырвался. – Мы же ходили с тобой к омегологу сразу после первой течки в шестнадцать. – У меня после изнасилования были множественные разрывы, слипчивое воспаление, рубцы. Омеголог, у которого я проходил плановый осмотр в институте, сказал, что шансов нет, если не удалить это оперативно и в ближайшие сроки. Я не удалил. Дети мне не нужны! Олег дрогнул крупно сзади меня. Папа ахнул и прижал руку ко рту, а Вениамин распахнул широко и без того огромные глаза. Оба отца-альфы глухо зарычали, сжали кулаки, набычились. Они были сейчас так похожи, что я залип на этой синхронности. – Кто? – прорычал отец, сверкая чёрными глазами, и мне стало страшно. Отец – это не сдержанный Сенцов-старший. Он горячий, порывистый и резкий. Открывать личность насильника нельзя! – Я не скажу, – помотал головой отрицательно. Не хочу, чтобы отца посадили за убийство. Дядя и так уже принёс вред моей семье. Из-за него я лишился голоса, любимого занятия, будущего. Из-за него я сбежал из города в семнадцать лет. Из-за него почти не общался с родителями, фактически лишив себя семьи. Из-за него уродовал себя, оставив надежды на семейную жизнь, отношения и просто секс. Теперь я знал, что секс бывает замечательным, что это не больно, не стыдно и не грязно. Дядя украл у меня молодость, двадцать лет жизни, родителей, любовь и уважение к себе, мечту выступать на большой сцене. – Мир! – давил отец. Поздно. Я уже не тот сопливый мальчишка, что испугался отца, запрещающего дружить с единственным другом из-за его ориентации. – Я не скажу! – раздул я ноздри, твёрдо глядя в глаза отца. Мы мерились одинаковыми взглядами. Но я недооценил своего отца. Тот перевёл взгляд выше. – Не давите на него! – сказал Олег, слегка покачивая меня. Он впёр меня на колени. Чтоб я, не приведи Господь, бесценную дырку не заморозил. Меня это вдруг выбесило невозможно. Я дёрнул плечами, пытаясь скинуть его руки. – Когда свадьба? – спросил отец, прожигая теперь глазами Олега. – Никогда! – В этом месяце! – сказали мы одновременно, но совершенно разное. – Мой сын рожать вне брака не будет! – переместил жгучий взгляд отец на меня. – Я и не собираюсь рожать! – сказал я, сбросил таки с плеч руки Олега и встал. Обернулся к о-па, застывшему словно статуя. Да, не так я планировал рассказать о произошедшем. Уж точно без физиологических подробностей. – А ты, папа, предатель! Если я сбежал и скрывался, значит у меня были причины! Он, – я дёрнул подбородком в сторону Олега, так и сидящего на полу, – спровоцировал у меня течку и трахнул. Эти, – кивок на Сенцовых-старших, – заперли меня в доме против моей воли и не выпускали. Нахрен мне не нужен ни их малолетний обсосок, ни брак, ни ребёнок, зачатый от насилия. Я больше не позволю ломать себя и свою жизнь! – Жизнь?! – Олег вскочил, навис надо мной. – Ты разве жил?! Ты себя уродовал, морду мазал какой-то фигнёй, от которой выглядел как зомби, и тряпки жуткие носил. И подавители горстями пил, от чего мясо на костях еле держалось! Ты себя практически уничтожил, стёр из не-жизни, по которой так страдаешь! – Не твоё дело, что я делал со своим телом! – резко двинулся я на Сенцова, и тот отступил. – Моё! Я тебя люблю! Я хочу, чтобы ты был счастлив! – Олег дышал часто, будто бежал. Он снова навис надо мной. Руки его сжимались и разжимались, будто он сдерживал себя, чтобы не схватить меня. – Нельзя сделать человека счастливым насильно! – сипел я в склонившееся ко мне лицо. Голос опять меня подводил. Глаза Олега, сейчас тёмные, как грозовое небо, беспомощно шарили по моему лицу. – Нельзя наказывать себя за то, что с тобой сделал другой человек! – закричал Вениамин, вклиниваясь между нами. Он трясся весь, как листочек на ветру. Из глаз текли слёзы, а губы кривились так, что он даже кричал невнятно, рвано. – Нельзя! Так ты не сделаешь ему хуже, только себе. Тот кто изнасиловал тебя, как сыр в масле катается, я уверен, а ты годами травил своё тело гормонами! Годами не знал, что такое секс, любовь, нежность! И ребёнок, который в тебе – не виноват! Ты хочешь наказать Олега и того, кто когда-то причинил тебе боль, а накажешь себя и малыша! А он ни в чём не виноват! Не хочешь его – роди и отдай нам! Мы заплатим тебе, и иди на все четыре стороны! – я перевёл взгляд на Веника. Такие же серые глаза, как у сына. Только испуганные. На грани паники. Он что, хочет этого ребёнка? Он так ему важен? – Не хочет рожать, пусть не рожает! Он мне дороже всего! И он прав, что его дело, что делать со своим телом! – зарычал Олег на о-папу, и Веник отшатнулся, с изумлением переведя заплаканные глаза на сына. – Если я тебе дороже всего, отъебись от меня, Христа ради, – сказал я своему неожиданному защитнику, полоснул взглядом по шокированному папе и сжавшему кулаки отцу и пошёл к выходу из ресторана. Меня всего колотило от эмоциональных качелей, на которых меня прокатило с ветерком. Даже подташнивало. Позади раздался горестный вой.

***

В номере я тщательно запер дверь, собрал вещи, бестолково кружа по комнате, решительно спустил сим-карту в унитаз и стёр два единственных контакта в телефоне. Папа. Отец. Покрутил трубку в руках. Звонить мне больше некому… Да и идти некуда. Меня опять замутило, и я метнулся к унитазу. Проблевавшись, я сидел на полу, прижавшись виском к холодному глянцевому ободку фаянса. Что же мне делать… Лучшую половину жизни я уже прожил, впереди только аборт, безденежье и одиночество. У меня было аж два выхода. В дверь и в окно. Если выходить в окно, то так, чтоб наверняка. Номер у меня на восьмом этаже. Внизу сложный козырёк. Шанс умереть сразу высокий. Низ живота вдруг конвульсивно сжался. Если я действительно беременный, то это не от течки. Течки у меня теперь минимум девять месяцев не будет. Господи, какой кошмар! Положив ладонь на плоский живот, я задумался. Охренеть! Беременный! Вот такого удара от судьбы я точно не ждал... А может Вениамин прав? Может заложенную в меня программу самоуничтожения пора остановить. Ведь если откинуть всю рефлексию в голове, кто меня ещё так будет терпеть, как Олег? Он поступил бесчестно в отношении меня, но я уже достаточно его наказал, а дрессировке он поддаётся вполне неплохо. И действительно, дяде нет до меня дела. Он ебал меня пару часов. А я ебу себя двадцать лет. Может пора разрешить себе немного счастья и эгоизма? Позволить заботиться о себе и опекать? И ребёнок тут совсем ни при чём. Тут дело во мне. Я впервые могу выбирать свой путь, а не ехать по заданной колее. Я и до этого мог, просто не осознавал так чётко. Страх говорил за меня. Сейчас я не боюсь. Умылся холодной водой и поднял заплаканные глаза к зеркалу. Человек по ту сторону стекла почти не знал счастья. Всё оно осталось за порогом юности. И сейчас на меня смотрели пустые, чёрные как омут, глаза. Говорят омут образуется там, где топится от несчастной любви омега. А у меня и любви-то не было. Зачем же я себя там, в этом омуте, утопил? Ребёнок и правда не виноват. Это пока набор клеток, но мне казалось, что он во мне затаился от ужаса, как паучок в пыльном углу, заслышавший звуки пылесоса. А вдруг именно ребёнок будет любить меня просто так? За то, что я – это я. Его папа. Самое главное существо. А не хороший сын, годный для траха омега, или сучка с завлекательным запахом. Мой страх, что ребёнок будет омегой... Ведь он может родиться бетой или альфой. Таким же красивым и сильным, как Олег, но не таким тупым. Сенцов не тупой, на самом деле. Просто юный, просто порывистый, просто Олег. Назову его тем же дурацким именем и вокруг нас с Веником будут одни Олеги. Я хихикнул. Да нет, это перебор. Кажется, у меня запоздалая истерика. Так дверь или окно? Окно сделает мой выбор окончательным, однозначным и бесповоротным. И завершит этот адский круг. Дверь же, как кроличья нора, несёт за собой многовариативность. Я могу уехать на технический этаж, выйти через складские помещения, раствориться в этом агрессивном мире. Работу летом найти не проблема, хотя для официанта я не слишком услужлив, для дворника не слишком вынослив, а для учителя, боюсь, выгорел. Но мало ли работ, где могут пригодиться мои знания? Или просто руки. Посуду мыть я точно смогу. Я могу спуститься в холл, где, уверен, сейчас мои родители и Сенцовы переваривают свалившуюся на них информацию. Смириться, сдаться. Быть покорным омежкой, альфа семья которого покроет позор нежелательной беременности, случившейся со мной в тридцать семь. Радоваться сытой жизни и регулярному сексу, который оказался неплох. Я могу выставить условия, давить, шантажировать их беременностью, истерить и отравлять всем жизнь, мстя своим родителям за наплевательское отношение и сформированное во мне недоверие к ним, Олегу – за то, что он Олег, Сенцовым – за потакание сыночку и полное игнорирование моих желаний. А могу позволить себе жить. Простить себя. Оставить в этом номере разочарование, боль, вину и стыд. И вверить себя в руки судьбы, которая никогда меня не жалела, но всё же дала возможность выбора. Так дверь или окно?