Ресторан "Карасуно"

Он стоял на краю крыши, осматривая район новостроек. Достав из кармана резинку, он завязал свои длинные волосы в тугой пучок. Суга говорил ему это делать, чтобы волосы не мешали ему драться, но почти в каждом матче резинка так или иначе лопалась. Ему стоит начать носить запасные. – Асахи-сан? – спросил Танака, подлетая к нему. – Все круто? – А?.. – обернувшись, Асахи мягко улыбнулся. – Да, все хорошо. Я просто смотрю на эти белые стены и… Ну, ты понимаешь. – Не наша территория, – кивнул Танака. – И палиться на их фоне мы будем по жести. Нервничаете? Асахи покачал головой, снова поворачиваясь лицом к району. – Немного, но я не об этом. Я просто думаю, как им, наверное, сложно постоянно стирать с этих стен кровь... Может, будем сражаться чуть дальше от них? Ну, знаешь, чтобы завтра Датэко не пришлось все это убирать. – Не думаю, что кто-то из команды согласится делать что-либо, чтобы нашим соперникам легче жилось, – усмехнулся Танака. – Да, наверное… – протянул Асахи, поправляя пучок. – Но хотя бы я могу за этим следить. – Не надо! – гаркнул Нишиноя, который только успел к ним забраться. – Ты херней не страдай, не надо жалеть стены! И вообще, разве ты не любишь поганить белые чистые поверхности?! Асахи смущенно отвел взгляд. – Не то чтобы, просто... – Я помню, как ты специально пролил красное вино на свое белое платье! – Кстати да! – закивал Танака. – Асахи-сан, здесь все то же самое! Это уже не «портить стены», это украшать их! Вам Датэко еще спасибо скажут! Асахи тихо рассмеялся. Танака всегда был нежен с ним, а Нишиноя, кажется, научился этому у Танаки. Асахи было приятно, что из года в год они тратили столько времени на то, чтобы избавляться от любых, даже малейших причин для его беспокойства. Небо было темным, но с севера прибило смог завода, и Асахи не мог видеть звезд или луны. Он не хотел говорить кому-либо, что это еще один повод для его беспокойства. Дело было не только в этом. Он чувствовал себя хорошо, пока прохладный ветер гладил его шею и спину. Он чувствовал себя хорошо, разминая руки, осматривая этот угловатый район с такой высоты. Он чувствовал себя хорошо, слушая разговор Танаки и Нишинои краем уха, скорее фокусируясь на их интонациях, чем на словах. Но он чувствовал, что его сердце снова начало биться странно. С каждым месяцем это происходило все чаще. Асахи решил не думать об этом, чтобы в этот раз все прошло мимо, не заметив, не задев его. Он еще не сталкивался с таким на матче. Если оно и придет, пусть придет после матча, когда ему будет проще отойти куда-то, остаться наедине с собой. – Что-то ты зачастил всех атаковать в последнее время, братан! – заметил Танака. Нишиноя только отмахнулся. – Да я заебался либеро против либеро тока! Я ж, это, выбиваю их за минуту, а потом че? В стену тупить? – Работу свою выполнять, не? – со смехом предложил Танака. – Прикрывать нас, все такое? Ах, точно. Танака был прав. Нишиноя все чаще выходил не только против либеро соперников, но и против всех атакующих. Он просил Сугу или Дайчи ввести это в матч и тогда становился отличной помощью благодаря своим зубам и когтям, однако Асахи не мог не переживать – каждый такой выбор значил, что и Нишиною могут ранить все вокруг, а не один игрок со стороны соперников. Пока что, правда, Нишиноя справлялся отлично. И все же Асахи казалось, что это связано. То, что ему становится хуже. То, что Нишиноя выходит не только против либеро все чаще. Как будто Нишиноя пытается... Доказать что-то. Либо себе, либо Асахи. – Мальчишки, – позвал их голос Суги из наушника. – Давайте по местам, скоро начинаем. Вы готовы? – Да! – хором ответили Танака и Нишиноя. Развернувшись, они одновременно слетели с крыши вниз: Танака – по лестнице, Нишиноя – цепляясь за карнизы окон. – Ой, кстати, – продолжил говорить в наушнике Асахи Суга. – Ты в итоге купил средство для окон? – ...А? – Асахи покачал головой. – Разве не Дайчи должен был..? Суга тяжело вздохнул. – Нет, милый, не Дайчи. Тут рядом есть круглосуточные? – Пошлешь кого-то из нас во время матча? – Только после победы, – судя по голосу, Суга улыбнулся. – И не кого-то. Тебя. – Ну да, это будет честно... – Ты готов? – Асахи услышал, как Суга хрустит шеей, разминая ее перед началом. Асахи еще раз проверил волосы. – Кажется, готов. Они не были готовы. Белые стены, о которых так беспокоился Асахи, усложняли ситуацию во много раз – игроки Датэко, чья форма была такой же белой, просто сливались со зданиями, в то время как игроки Карасуно выделялись из-за черной одежды, позволяя соперникам замечать их почти мгновенно. Суга, как основной связующий, успел извиниться за этот просчет десятки раз, хоть на него никто и не злился, потому что атакующие совершали не меньше ошибок во время сражения. Датэко, в отличие от Некомы, было довольно сложно назвать бесшумными: тут и там постоянно слышались тяжелые шаги, иногда свист лезвий, рассекающих воздух, но это никак не помогало найти их глазами. Асахи даже не знал, как выглядит хоть один их атакующий, хотя уже успел получить пару ранений, в основном пришедшихся на руки и спину. Постепенно его черная форма покрывалась белыми следами и мелкой крошкой, которую оставляли после себя соперники. Он не чувствовал себя профессионалом. Он никогда не чувствовал себя профессионалом, никогда не мог полностью принять титул "ас", не мог принять то, что это – его работа. Ему нравилось относиться к игре проще, легче. Надеяться, что и игра относится к нему легче. Мягче. Асахи нравилось проводить время со своими близкими, ему нравилось перелетать с крыши на крышу, ему нравилось засыпать с рассветом и просыпаться с закатом. Ему нравилось ощущать кровь на руках, ему нравилось чувствовать пламя лицом. Матчи просто были прекрасным способом провести время. Ему не нравилось, когда он вспоминал, что это серьезно. Ему не нравилось чувствовать настоящую ответственность на своих плечах. Ведь если он начинал ее чувствовать, если концентрировался и понимал, где находится, что от него зависит- Разбежавшись, Асахи перепрыгнул на соседнюю крышу и продолжил нестись вперед, внимательно присматриваясь к зданиям. – Танака выбыл, – негромко сказал в его наушник Суга. – Сильно поломал руку. Схватившись за пожарную лестницу, Асахи слетел вниз, тяжело приземляясь на асфальт. Дыхание сбилось, но пока что он надеялся, что это связано с долгим бегом и общей усталостью. Он услышал какой-то шорох и резко обернулся, но за его спиной снова никого не было. Казалось, что Датэко находятся везде, словно они прячутся в стенах, выпрыгивают, добивают игрока и снова скрываются в белых кирпичах. Асахи даже не был уверен, смогли ли Карасуно хоть разок ранить кого-либо из их атакующих. Облокотившись о здание, он нервно выдохнул и положил руку на свою грудь, чтобы посчитать пульс. Нет, это слишком много, слишком много. Что, если прямо сейчас его сердце остановится? Что, если он не сможет вдохнуть? Кто же тогда обеспечит команде победу?.. Ладно, еще есть Дайчи, он точно справится… А что, если нет?! Что, если с ним уже что-то случилось?! Ха. А дышать и правда едва получается. – Нет… – пробормотал Асахи. – Только не с-сейчас, пожалуйста… Тело было непреклонно. Уже через секунду его руки и колени затряслись, в горле встал ком, а в животе словно завязали прочный тугой узел. Сердце билось все сильнее, угрожая сломать клетку ребер, в ушах поднялся оглушительный писк. Он не мог искренне думать, что это никогда не настигнет его на матче. Всю жизнь оно приходило, всю жизнь ловило его, где бы он ни был, о чем бы он ни думал до этого. С чего бы ему не появиться на матче, когда в крови так много адреналина, когда ставки так высоки? Так глупо было верить в то, что это не- Так глупо. Так глупо. Он глупый. Он кретин. Вытерев с лица пот, Асахи потряс руками, пытаясь сбросить напряжение, но, казалось, все стало еще хуже. Он не может вдохнуть, как бы ни старался. Он вот-вот умрет. – Милый? – снова позвал его Суга. – Дайчи тоже выбыл. Ты наша последняя надежда. – С-Суга… – просипел Асахи. – Стой, я- – Ой. Нишиноя сигналит SOS, – перебил его Суга. – Сможешь добежать и помочь ему? – Я… К-конечно, – кивнул он, прикусывая язык. Его состояние – только его проблема, так что команде, Суге незачем знать о том, что он, взрослый мужчина, в очередной раз разучился дышать. Сорвавшись с места, Асахи ринулся на поиски Нишинои, поворачивая, когда слышал соответствующую команду от Суги. На бегу он оттянул от горла воротник черной водолазки, но и это не помогло получить хоть немного кислорода. Белые стены вокруг него словно сдвигались, планируя сжать его, запереть, а затем и сдавить. На небе все еще не было звезд. Асфальт под ногами был покрыт белой крошкой. – Нишиноя! – прохрипел Асахи, наконец добежав до примерно нужного местонахождения. – Где ты?! В ответ он услышал лишь эхо собственного крика. Если Нишиноя молчит – это очень плохой знак. – Нишиноя! – Асахи побежал вперед, заглядывая в каждую подворотню, пытаясь найти глазами оранжевую форму. – Ответь что-нибудь! П-пожалуйста!.. Забежав в один из ближайших двориков, он резко застыл, парализованный страхом. Бешено стучащее сердце пропустило удар. Он впервые мог хорошо рассмотреть одного из соперников, но взгляд все не фокусировался на нем, постоянно опускаясь к барахтающемуся в воздухе Нишиное. Атакующий, обмотав его шею тонкой леской, поднимал Нишиною в воздух. Он вырывался, едва слышно сипел что-то, пытался освободиться, но его лицо становилось все синее, а движения все медленнее. Тонкая нить разрезала кожу на его горле, впиваясь все глубже, выпуская наружу все больше крови. Он не может вдохнуть, как бы ни старался. Он вот-вот умрет. Асахи никогда не понимал, как страх может кого-то мотивировать. Его он никогда не мотивировал. Страх накрывал его тяжелым одеялом, давил на кости и разгонял пульс, готовил к опасности, но при этом сковывал движения, как и сейчас, вынуждая его рухнуть на колени, не сводя взгляда с умирающего Нишинои. Его глаза закатились, а сквозь крепко сжатые зубы текла слюна, падая и разбиваясь пенистыми каплями об асфальт. Асахи может спасти его прямо сейчас, он знает, что может, но тело не двигается, а мозг не слушает, только визжит миллионом мыслей. Асахи медленно моргает и чувствует, как по щекам стекают слезы, перемешиваясь с потом. Он пытается подняться, но трясущиеся ноги не сдвигаются ни на миллиметр. Он слышит, что кричит ему Суга в микрофон. Суга кричит, что он самый бесполезный игрок команды, кричит, что лучше бы они никогда не встречались, кричит, что он опять распустил нюни вместо того, чтобы спасать друга. Дайчи наверняка уже в фургоне, и Асахи практически видит, как тот разочарованно хмурится, качая головой. Если бы Нишиноя сейчас мог говорить, он сказал бы, насколько ненавидит Асахи за его трусливость, за его тупые слезы и тупое учащенное дыхание, за то, что он, как обычно, не смог справиться даже с небольшим стрессом, тут же драматично делая вид, что ему плохо. За то, что он только жалеет себя. За то, что проходят долгие секунды, а он все не поднимается с колен, молча наблюдая, как Нишиноя последний раз дрыгает ногами, прежде чем обмякнуть в чужих руках. И, даже если это неправда, они имеют полное право испытывать все эти плохие вещи к нему. Это более, чем заслуженно. Кто-то пронесся рядом, случайно задевая плечо Асахи. Из-за слез он видит все очень размытым, но он понимает, что это Танака, который, наплевав на больную руку, набрасывается на атакующего, держа нож в зубах. Соперник от неожиданности отпускает Нишиною, и тот падает на землю, мгновенно распахивая глаза и начиная глотать холодный воздух. Хрипло кашляя, он чуть поднимает голову и смотрит в глаза Асахи, ничего не говоря. Через секунду подлетает Энношита и, подняв едва живого Нишиною на руки, кричит что-то Асахи, но он не может разобрать ни слова. Он хочет провалиться под землю прямо сейчас.

Потом все случилось так быстро... Асахи не особо успел понять, что натворил. Он думал, что случившееся – его худшая ошибка, но худшее было впереди. Они пытались поговорить с ним после матча, но все, чего он хотел – остаться в одиночестве. Дайчи все не хотел оставлять его в покое, он брал его за руки, потом за запястья, они уже были дома, и Дайчи, кажется, пытался усадить его на диван, чтобы все обсудить. Суга говорил больше, чем спрашивал, он был на нервах, он постоянно всплескивал руками, он тряс Асахи за плечи, чтобы он посмотрел на него. Они не ругали его, но так активно пытались вытрясти у него ответы, которых он не знал... Они ссорились раньше, разумеется. С Дайчи ссориться было сложно, но даже с ним у Асахи порой были конфликты. В долгих отношениях по-другому, наверное, не бывает. Асахи не знает, можно ли назвать то, что случилось в ту ночь, ссорой. Они стояли слишком близко, а трясучка после матча так и не прошла, и все мысли Асахи были заняты Нишиноей и тем, что ему теперь делать, и Дайчи снова схватил его за запястье, пытаясь усадить, а Суга снова раздраженно повысил голос, обращаясь к нему, и- И Асахи ушел. Собрал первое, что попалось под руку, и ушел. Уходить было бы легче, не так стыдно, если бы до этого он не оттолкнул их со всей силы. Губа Дайчи была разбита в мясо. Запястье Суги было вывихнуто. Асахи не хотел бить их, он не ударил, он просто попытался отодвинуть их со своего пути, но он всегда был слишком несуразно сильным, чтобы быть способным даже на такое простое действие. Он видел, что им больно, что они напуганы, и вместо того, чтобы помочь или хотя бы извиниться, он ушел. Нишиноя поймал его уже на улице, на рассвете. Асахи собрал все силы, чтобы сделать правильный выбор. Чтобы не прыгать с крыши, а сделать что-то по-настоящему правильное. И он сделал бы это быстрее, легче, если бы Нишиноя не вынудил его остановиться посреди улицы. Он был бледным. С окровавленной повязкой на горле, со злостью в глазах. Ему нельзя было говорить, и он просто махал руками, пытаясь объяснить все без слов. – Пожалуйста, не останавливай меня, – сипло попросил Асахи. – Пожалуйста. Нишиноя зло оскалился, толкая его в живот. Асахи не дрогнул. – П-пожалуйста... Этого не могло не случиться. Его волосы начали выпадать, под его глазами залегли темные синяки. Асахи чувствовал, что теряет вес быстрее, чем его набирает. Он пытался уйти быстрее, чем он осознает, что больше не может считать Сугу и Дайчи своими возлюбленными. Быстрее, чем поймет, что не попрощался с Танакой и Энношитой. Не попрощался бы и с Нишиноей, если бы он не поймал его здесь. Это было удобно. То, что Нишиноя не мог говорить. Асахи планировал уйти без лишних разговоров, но вот Нишиноя открыл рот и страшным, искаженным голосом проскрипел: – Т-ты ас или нет?.. Асахи вздрогнул. Ненадолго жалость к себе отпустила, и он обернулся к Нишиное, встревоженно поднимая брови. – Тебе нельзя- – ЗАВАЛИ!.. – рявкнул Нишиноя. Асахи видел, как этот крик ударил по его горлу. – ЧТО С ТОБОЙ, БЛЯТЬ, НЕ ТАК, А?! Асахи сделал шаг назад. Он сфокусировался лишь на том, чтобы случайно не ударить Нишиною так, как он ударил Дайчи и Сугу. – М-мало того, что не спас меня, так теперь еще и уходом своим наказываешь, а?! А?! – Я н-не... – Асахи сморгнул слезы. – Я не наказываю тебя, я... Я виноват, и- Нишиноя напрыгнул на него, цепляясь руками за его воротник. Кровь на его повязке блестела – из-за крика выделилась свежая. Его дыхание пахло чем-то тухлым, пока он надорванным голосом кричал Асахи в лицо. – Ты в-виноват! Еще как, сука, виноват!.. Так прими это, как мужик, а не как... Блять, ебанный трус! Слабак! – не отпуская его воротника, Нишиноя лягнул его в живот. Асахи не знал, что сказать. Нишиноя продолжал смотреть в его глаза. Может, Асахи часто казалось, что кто-то смотрит на него зло. Такой уж у него был характер. Но сейчас ему не казалось. Нишиноя смотрел на него с ненавистью. – С-сражайся, – Нишиноя шмыгнул носом. – Тряпка, с-сражайся! Асахи поморщился. Как бы ему ни хотелось оттолкнуть Нишиною, он не мог позволить себе сделать это снова. И уж тем более не мог сделать это после того, что Нишиноя сказал. – СРАЖАЙСЯ! – завопил в его лицо Нишиноя. – ЕСЛИ ПРОИГРАЕШЬ – ОСТАЕШЬСЯ! – Пожалуйста, – едва слышно взмолился Асахи. – Умоляю, п-перестань... – СРАЖАЙСЯ! – Х-хватит! Светало. Асахи забыл, что в это время на улице могут быть не только игроки. Какая-то женщина, и Асахи мог только похвалить ее за смелость, подошла, чтобы уточнить у Нишинои "знает ли он этого мужчину". Ну да. Особенно сейчас, когда Асахи был в таком состоянии, он выглядел, как преступник, пытающийся похитить человека. Несмотря на то, что Нишиноя держал его за воротник, для гражданских Асахи всегда выглядел опаснее. Как преступник... Он больше не преступник. Больше не игрок?.. Нишиноя совсем не справился с нервами. Асахи было жаль его, очень жаль, но он не мог помочь. Нишиноя набросился на эту женщину, чуть не откусил ей руку, там подтянулись другие люди, затем полиция... И это была третья ошибка Асахи. Он знал отношение Дайчи к полиции. Не только его, отношение всех из Карасуно. Знал, а все равно промолчал, когда Нишиною начали утаскивать. Нишиноя визжал, кричал и кусался. – ТЫ НЕ МОЖЕШЬ УЙТИ!.. – вопил он, надрывая голос все больше. – Я УБЬЮ ТЕБЯ!.. УБЬЮ ТЕБЯ, С-СВОЛОЧЬ!.. – и затем, уже тише, он просипел. – Асахи-сан... Асахи-сан, п-пожалуйста!.. И дверь машины захлопнулась. Когда бедная напуганная женщина извинилась перед Асахи и уточнила, знает ли он Нишиною, Асахи сказал, что не знает. Они встретились впервые. И, сказав это, он почувствовал, как выбросил в мусор все те годы, что они пробыли вместе. Все то, что Нишиноя ради него сделал. Все то, что Нишиноя в себе поменял, и этого, видимо, все еще было недостаточно. Нишиное будет лучше без него. И если ему придется немного поругаться с полицейскими, чтобы потом вернуться в команду героем, это отлично. Если он сдержится, наверняка сможет обойтись штрафом или чем-то в этом роде. Он либеро, он справится. Не справится – помогут остальные, не справятся и они – поможет Некома. Страх пожирал Асахи изнутри каждую ночь, каждое утро. Асахи заставлял себя переставлять ноги, чтобы хоть как-то сдвинуться с места. Он оставил всех, кто был добр и нежен с ним, чтобы сделать то, что ему казалось правильным. Он совершил три страшные ошибки и не хотел знать, что теперь они о нем думают. Он лишь пытался не сдаться окончательно. Не опустить руки как тогда, в его двадцатых. В этот раз никого рядом не будет, и ему надо учиться жить заново. С этим вечным ужасом в сердце. С постоянной неуверенностью во всем, что он делает.

***

Распахнув глаза, Асахи сначала даже не понял, что ему снова снилось прошлое. Медленно встав с кровати, он потер веки и огляделся. Палата была погружена во тьму, так что он довольно быстро пришел к выводу, что проснулся посреди ночи. Спать больше не хотелось. Асахи надел тапочки и, стараясь не шаркать, прошел к окну и раздвинул шторы. Он не помнил, когда была его последняя паническая атака. Когда лекарства начали работать, он вновь распробовал, какого это – чувствовать что-то кроме страха. Наконец-то Асахи вернулся к тому, что искренне любил – к музыке, к поэмам, к любованию природой. Сначала он был в плохом состоянии, но сейчас, год спустя, за хорошее поведение ему можно было выходить на улицу и гулять. Правда, приносить в палату вещи вроде сорванных цветов или найденных перьев птиц все еще было запрещено. Не сказать, что он чувствовал себя счастливым, но к счастью он и не стремился – он стремился к покою, к возможности вдохнуть полной грудью. Правда, Асахи устал обманывать себя, что уже который месяц в его сердце не расползается тоска по команде. Ему часто снились не столько моменты из прошлого, сколько размытые образы воспоминаний, звуков и запахов. Например, вчера он видел во сне свое фортепиано, на которое сверху кто-то поставил вазу с душистой сиренью. С некоторых лепестков капала кровь, и это заставило Асахи коснуться цветов, чтобы взять немного красного и себе, а затем перенести на белые клавиши. Когда он проснулся, он не смог сдержать слез. Ему бы очень хотелось рассказать психологам все, что происходит в его голове, но он просто не мог. Легче только собственноручно сдать своих бывших полиции. На самом деле, даже мысленно он не называл их "бывшими". Он не знал, как правильно их называть, поэтому, думая про них, использовал просто имена. Дайчи и Суга. Суга и Дайчи. Тяжело вздохнув, он присел обратно на свою кровать. Они писали ему так часто, как могли, что делало все только хуже. В основном Асахи старался не читать их сообщения, но они всегда могли убедить его созвониться хоть на минуту раз в неделю. Они просто хотели знать, как у него дела, работают ли лекарства, не надо ли что-то принести, и, господи, он бы отдал все на свете, чтобы снова увидеть их и крепко прижать к груди, но пока было рано. Таблетки начали работать на сто процентов не так давно, его психике нужно успокоиться... А еще, когда, наконец, он захочет встретить Сугу и Дайчи вновь, они уже двинутся вперед, забыв про него. И это хорошо. Вспоминать про них было больно. И про Нишиною тоже. Он просто не мог не скучать по ним, не прокручивать в голове все их милые диалоги, события, которые он был счастлив разделить с кем-то из них. Дайчи, когда смущался, забавно утыкался взглядом в пол. Суга, когда смотрел на солнце, часто начинал чихать. Нишиноя, когда был очень рад, оставлял на руках друзей десятки укусов. Видимо, Асахи выбрал судьбу, в которой он больше не увидит ничего из этого, и это било между ребер не слабее ножа, но ему все равно казалось, что это правильный выбор. Когда он перестает контролировать себя, он случайно делает людям больно. Да, у Суги и Дайчи тоже была такая черта, но если Суга даст кому-то пощечину, человеку будет довольно неприятно, а если Асахи даст кому-то пощечину, человек может ее и не пережить. Все относительно. На самом деле, перед сном он иногда представлял, как возвращается в команду. Эти руминации были такими затягивающими, что иногда Асахи убеждал себя в том, что все вернулось на круги своя, но затем объявляли отбой или приносили лекарства, и он снова оказывался здесь: в одиночестве, с легким привкусом воспоминаний о людях, которых, как он считал, ему послала сама вселенная. Видимо, она ошиблась с выбором. Фортепиано в больнице не было. Надев наушники, Асахи придвинулся ближе к краю кровати и, свесив ноги, включил одну из своих любимых композиций. Прикрыв глаза, он выдохнул и поставил руки на невидимые клавиши. Ему нравилось представлять, что они чуть загораются, когда он касается их подушечками пальцев. Правда, он все не мог сфокусироваться настолько, чтобы представить себе, как ощущается соприкосновение с инструментом, но это ничего, так тоже неплохо. Он играл, строя в воображении переходы нот, меняющиеся темпы, и старался изо всех сил не представлять, как кто-то обнимает его со спины или касается губами затылка. Рука дернулась в сторону, и воображаемый инструмент издал громкий фальшивый звук. Асахи медленно открыл глаза. Вот, что не давало ему покоя. Кажется, уборщица не проходилась вечером по их палатам, а вчера она выглядела безумно уставшей. Может, она заболела? Встав, он прошел к урне и, достав из нее мешок с мусором, вышел в коридор. Там он довольно быстро понял, что, получается, такая же проблема у всех пациентов на этаже, так что он бесшумно прошелся по палатам, собирая мешки с мусором и связывая их в один. Хоть пакет и получился громадным, Асахи почти не чувствовал его веса, тихо спускаясь вниз, к выходу. Улица встретила его приятным прохладным ветром. Собрав волосы в пучок, он перехватил пакет поудобнее и двинулся в сторону ближайшего бака, который знал. В голове все еще играла нежная музыка пианино, позволяя ему дышать ровнее, пока он проходит среди темных подворотен. Запрокинув голову, он попытался найти взглядом луну, но она, почему-то, уже давно не показывалась на небосводе. Асахи даже не заметил двух парней, идущих перед собой, настолько был увлечен поиском. Ему казалось, что есть что-то неправильное в отсутствии луны на протяжении стольких дней, хотя и понимал, что это может быть связано с тучами, накрывшими префектуру. Может, это просто погода, но такие вещи не могли хоть немного не тревожить. Складывалось ощущение, что вселенная хочет дать ему какой-то знак или предостеречь от чего-то. Но от чего?.. Он уже зарыл себя так глубоко, как мог. Он уже собственноручно перерезал все нити, ведущие от его сердца к сердцам других. Ох, он понятия не имел, что ему делать дальше... Зайдя за угол, Асахи услышал какой-то звук и рефлекторно замер, прислушиваясь. Он постоял так несколько секунд и, предположив, что источником звука была какая-нибудь птица, подошел к баку. Внезапно какая-то фигура, появившись из ниоткуда, выпрыгнула на него, громко крича. Асахи был уверен, что еще немного – и в этот момент он бы умер от инфаркта. – А-А-А-А! – заорал Хината, вставая на носочки, чтобы казаться выше.