Ресторан "Карасуно"

Комната, в которой рос Суга… Точнее, в которой рос Коуши, была маленькой. Все вещи в ней, соответственно, были такими же маленькими, просто чтобы в нее помещаться. Маленькая кровать с мягким вязаным покрывалом, маленькая подушка в яркой наволочке, маленький столик и маленький стульчик, маленькая лампа, маленький комод, наполненный настольными играми. Места для книг тоже было немного, и Коуши клал их, куда придется – на стол, на подоконник, на кровать и под кровать. Читать ему очень нравилось. И читать, и играть в настолки, а правила шахмат он выучил «быстро для своего возраста». Играть в них самим с собой было сложно. Коуши пытался не поддаваться себе и играть за каждую сторону так, как он играл бы против кого-то. Он постоянно проигрывал сам себе. Обычно Коуши, если не читал, подтягивал стульчик к окну и смотрел в него. Долго. Даже если ничего интересного за окном не происходило, ему нравилось видеть перед собой открытое пространство. Когда он уставал стоять на стуле, он возвращался за стол или на кровать и снова читал. Потом снова доставал шахматы. Снова смотрел в окно. Но сегодня все было хуже. По идее, должно было быть лучше, ведь Коуши уже шесть, и он наконец-то поступил в школу, причем ему даже не пришлось ходить в дошколку, как его сверстникам! Мама Коуши была преподавательницей в вузе, поэтому учить кого-то было ее призванием, а Коуши был только рад посидеть вместе чуть дольше обычного, чтобы немного почитать и разобраться в сложных темах. Он делал все, он даже смог выучить несколько цветов на английском, он был полностью готов, но, как назло, заболел прямо перед началом учебы. Сейчас он лежал под грудой одеял, с холодной тряпочкой на лбу, молча глядя в потолок. Все слезы он уже выплакал, так что оставалось только зло сопеть. – Ну не расстраивайся так, – гладил его по голове папа. – Считай, что у тебя выходной. Через пару недель школы ты, скорее всего, будешь хотеть полежать в кровати подольше. – Там все знакомятся, – пробурчал Коуши. – Друг с другом и с учителями. И им дарят что-то. – Ты еще успеешь со всеми познакомиться. – А что, если нет?! Папа вздохнул, подпирая подбородок рукой. – Что «нет»? Как ты можешь не успеть? Я не думаю, что ты будешь болеть больше недели, а если и будешь- – Больше недели… – с ужасом прошептал Коуши. – Вылечи меня! Прямо сейчас вылечи! – Прямо сейчас? – папа коснулся его шеи, проверяя температуру. – Ты уже лечишься, мы же выпили лекарство, помнишь? Коуши ненадолго притих, закрывая глаза и пытаясь полностью сосредоточиться на выздоровлении. Если они и правда сделали все, что могли, а он за пару часов так и не вылечился, дело не в теле, а в мозге, так говорила мама. Надо очень-очень захотеть выздороветь, и тогда, если ты правда этого хочешь, ты уже через пару минут начнешь чувствовать себя намного лучше, а если не начнешь – значит, в глубине души ты хочешь болеть. Коуши был уверен, что он не хочет. Прошло совсем немного времени, но он приоткрыл один глаз и сипло спросил. – Я выгляжу лучше? – Что? – Выглядит, будто я выздоровел? Мне кажется, что да. – Выглядит, будто у тебя все лицо в соплях, – достав салфетки, папа вытер его нос. – Сморкайся, а не проглатывай, наешься же. Из коридора раздался жуткий грохот, и уже через секунду в спальню влетела мама, мокрая от долгого бега. Коуши чуть приподнялся в постели, что далось ему с трудом из-за такого количества тяжелых одеял. – Мам! – Привет, милый, ты как?.. – наклонившись, она быстро чмокнула в щеку его, а потом папу. – Уже стало лучше? – Да! – Не совсем, – покачал головой папа. – Температура немного спала, но это только по моим ощущениям и после жаропонижающего. Пару дней полежит точно. – Как жаль… – с сочувствием вздохнула она, опускаясь рядом с кроватью. – Но ничего, ничего! Я забежала в школу, поговорила с учителями, ты ничего важного не пропустишь. Коуши, заныв, рухнул обратно на подушку. – Пропущу! Все первые уроки пропущу! Что, если я буду отставать?! – Не будешь, – отмахнулась мама. – Я посмотрела ваш учебный план, ты все это уже знаешь, к тому же я поговорила с учителями, и они готовы объяснить тебе что-то дополнительно, если вдруг у тебя будут проблемы. – О нет… – пробормотал Коуши. – То есть я не познакомлюсь с одноклассниками, а потом приду и сразу буду оставаться после уроков… Они точно подумают, что я дурак… Меня начнут хулиганы доставать! И говорить, что я дурак! Это еще хуже, мам! Это приходило часто. Либо как гром среди ясного неба, либо накатывало постепенно, так постепенно, что можно было и не почувствовать, как что-то меняется. Коуши чувствовал. Он почувствовал, как холодная тряпочка на его голове начинает проходить сквозь лоб, а одеяла плавно опускаться на матрас, будто он случайно наколдовал на себя какое-то злое проклятие, делающее его менее материальным. Конечно, он знал, что это происходит не на самом деле, но даже воздух вокруг него начал остывать, словно его здесь просто не было. Не было ничего страшнее этого ощущения. Он боялся его больше насекомых. Больше грозы. Вздрогнув, Коуши воскликнул. – Мам! – Что? – моргнула она. – Ты чего кричишь? Поймав ее взгляд, Коуши растянул губы в подобии улыбки. – Я… Спасибо, что попросила учителей. Я просто не хочу болеть, но все равно спасибо! Я буду оставаться после уроков, если понадобится! – Какой ты у меня умный, – весело фыркнула она, вытягивая руку и взлохмачивая его волосы. – Ау, горячий!.. – Но ты же не только за этим бегала? – многозначительно кашлянул папа. – Точно, совсем забыла… Сейчас! – мама ненадолго покинула комнату, а вернулась в нее, уже держа в руках новый ранец. Коуши распахнул рот. Конечно, он не забыл об этой традиции, он ждал этого подарка целый день, но немного боялся, что его подарят потом, когда он наконец-то сможет пойти в школу, а его дарят прямо сейчас! И он красивый, очень красивый… Коуши был недостаточно взрослым, чтобы понять, что ранец стоил денег, и много, зато именно из-за своего возраста он был защищен от чувства стыда за такие траты. Мог спокойно порадоваться. – Вау! Дай подержать! – Поздравляем, – улыбнулась мама, вручая ему рюкзак. – Мы с папой долго выбирали и остановились на этом. Он, конечно, довольно строгий, зато вместительный! – Не совсем строгий, – напомнил папа. – Там есть мышка. – Мышка! – закивала мама, наклоняясь и указывая на небольшой рисунок у застежки. – Или крыска, не знаю… Тебе нравится? – Очень нравится… – с восторгом выдохнул Коуши. – Спасибо, мам!.. Не успел он договорить, как она поднялась, поправляя юбку. – Уходишь?.. – Я устала, Коуши, – только ответила она, снова целуя его в щеку. – Я сейчас отдохну немного и вернусь, а пока с тобой посидит папа, хорошо? – Хорошо, – кивнул Коуши и молча проводил ее взглядом. Ну, не совсем молча, потому что сначала он закашлялся, слишком наигранно, чтобы она поверила, а затем начал громко обсуждать с папой, как ему понравился рюкзак, но мама уже ушла слишком далеко от комнаты. Оборвавшись на полуслове, когда дверь в родительскую спальню закрылась, Коуши опустил взгляд на свои руки и сжал кулаки. Разжал. Вроде он все еще здесь, а вроде и нет. – Она же сказала, что скоро вернется, – негромко сказал папа. – Не вернется, – поморщился Коуши. – Наверное, я расстроил ее, когда сказал, что то, что она поговорила с учителями, сделало все хуже… «Ты не можешь предугадать это» – говорил папа, и Коуши много лет не понимал, что он имеет в виду. Когда ему было шесть, когда ему было семь, когда ему было восемь, он все пытался и пытался выявить хоть какой-то алгоритм, по которому пару раз в неделю, а то и чаще, он исчезал. В том возрасте он этого не понимал, но его мама, как тактично иногда говорили люди, была «сложной женщиной». Дело было не в ее перепадах настроения, а в тех страшных моментах, когда никакого настроения словно не было. Когда она злилась и начинала кричать, Коуши хотя бы примерно понимал, что ему делать. Он извинялся и уходил в свою комнату. Или начинал плакать. Или даже кричал в ответ. Когда она была доброй, он мог поболтать с ней о всяком и полежать у нее на коленях. Когда она грустила, он мог принести ей воды и послушать о том, что ее тревожит. Хотя порой он думал, что лучше бы не слышал этих вещей. Слова использовались слишком взрослые, слишком неприятные, а Коуши все равно слушал. Потому что это было лучше моментов, когда взгляд мамы начинал проходить сквозь него, когда ему казалось, что он и правда становится невидимым. Это какой-то вид наказания? Она прочитала об этом в каком-нибудь журнале или, может, наслушалась от подружек? Мама переключалась по щелчку пальцев, и Коуши понимал, что уже неважно, что он ей скажет, ведь она его не слушает. Ее лицо становилось нейтральным, не выражающим никаких эмоций, и она просто смотрела телевизор, готовилась к работе или накрывала на стол, абсолютно игнорируя Коуши. А игнорировать его было сложно. Он дергал маму за юбку, он кричал ей в ухо, он громко плакал, он мог топнуть ногой, вот только ничего из этого не работало, пока она, по какой-то причине, не переставала на него обижаться. Был очень короткий промежуток времени, во время которого Коуши думал, что дело не в нем, а в маме. Он подумал, может, она просто такой человек, а может она болеет чем-то, что заставляет ее выключаться. Может, она делает это не со зла, и ей нужно долгое время набираться сил, чтобы включиться обратно. Он мог бы с этим жить. Наверное. Теория была опровергнута. Он хлопнул за собой дверью случайно, честное слово, случайно, но мама расценила это, как хамство, и снова разделилась с ним широкой невидимой стеной. У Коуши тогда не осталось сил ни на крики, ни на слезы, так что он пошел в свою комнату и посидел там немного, глядя в окно, в надежде, что мама придет мириться первой. Она не пришла. Тогда Коуши порылся в вещах и, найдя свой дневник, открыл его на нужной странице и просунул в щель под ее дверью. Не прошло и пары минут, как мама крепко обнимала его, хвалила за оценки, а еще говорила что-то про то, как эта «сучка Джун», которая постоянно трепалась о своей дочке-отличнице, сдохнет от зависти. Если честно, Коуши не помнил, о ком речь, и ему было все равно. В объятиях мамы всегда было очень тепло, даже несмотря на то, какими холодными были ее руки. Чем старше Коуши становился, тем больше убеждался в том, что проблема не в маме, а в нем. Что-то в нем есть такое. Что-то, на что не хочется смотреть. У него не задавалось с одноклассниками, да и с учителями тоже. Нет, его никто не обижал, учился он и правда отлично, ровесникам нравился, но Коуши не был уверен, что за пару лет школы хоть кто-то выучил его имя. О нем просто никто не помнил. Одноклассники обсуждали что-то, рассчитывали количество мест для мероприятия или праздника, и все время забывали его учесть. Если Коуши вежливо вклинивался, они сразу говорили: «Ой, точно, прости!», и все было хорошо, они были рады его видеть, были рады провести с ним время, но как только он замолкал хоть на минуту – он снова исчезал. Пока он молчал, он не существовал. Коуши знал ровно одного человека кроме себя с похожей проблемой, и этим человеком был его папа. Они жили в одном доме, Коуши видел его каждый день, и все равно, раскладывая посуду на столе, он мог забыть положить тарелку для папы. Клал две: для мамы и для себя. Наверное, папу надо было пожалеть, ведь у них была одна проблема на двоих. Коуши не хотел его жалеть. Он боялся, что это никогда не пройдет, и в будущем его, как и его папу, не будут помнить даже его коллеги. Даже его семья. Папа уделял ему минимально приличное количество времени. Мама уделяла ему много внимания, когда была в правильном настроении, и не уделяла нисколько, когда настроение было не тем. Коуши пытался найти отдушину в школе. Одно и то же. «Ты такой смешной!» «Ой, ты такой милый!» «Спасибо за помощь!» «Поверить не могу, что ты запомнил мой любимый цвет!» «Как ты разбираешься в этом всем? Ты такой умный!» «Спасибо», «спасибо», «спасибо», – говорил он, надеясь, что в этот раз этот человек точно его запомнит, потому что как можно забыть одноклассника, который подарил тебе такой милый подарок, который единственный знал ответы на контрольной, который проводил тебя до кабинета медсестры, когда тебе стало плохо? Но затем учитель снова говорил: «Просто спроси домашнее задание у своего соседа по парте», а одноклассник отвечал: «А, точно, а как его зовут?» И самое худшее – учителю приходилось открывать списки, чтобы вспомнить. И самое худшее – Коуши в моменты этих разговоров был прямо здесь, прямо в этой комнате. Поэтому он оставался один. В школе, на улице и, конечно, в своей маленькой комнате. Проводил свободное время за книжками или погрузившись с головой в учебу. Его даже ботаником не считали. Он не был изгоем, его не называли странным, он просто был… никаким. Если бы на нем зацепился ярлык «никакой», Коуши смог бы довольствоваться и этим. Он понятия не имел, какой он. Никакое определение, никакой комплимент не задерживались, не приклеивались к нему. Короткое взаимодействие, и он снова исчезал. Коуши не звал никого на свои дни рождения не потому, что его бы высмеяли за саму попытку, а потому что он боялся, до ужаса боялся, что одноклассники, даже если запишут это в свой ежедневник, в нужный день проскользят по надписи взглядом и забудут прийти. Если настроение у мамы было правильным, они праздновали втроем. Если оно было не тем, Коуши праздновал с папой. И ощущал, что празднует один. Как хорошо, что ему нравилось учиться. Все предметы так или иначе казались ему интересными, и Коуши мог надолго занимать свои мысли, решая пример по математике или читая что-то для литературы. Когда он называл правильный ответ, учителя хвалили его, и он ненадолго появлялся. Когда он приносил домой хорошие оценки, его хвалила мама, и он появлялся прямо по-настоящему. Учеба для мамы была важна. Ненадолго Коуши правда поверил в то, что нашел нужную стратегию. Он медленно вырастал из своей маленькой комнаты.

***

Однако сейчас Коуши девять, и он сидит на кухне, сминая в руках результаты теста. На нем, разумеется, красуется высший балл, но какой в этом смысл, пока мамы нет дома? За окном было темно. С возвращения из школы прошло много времени. Коуши все это время следил за стрелками на часах над холодильником. – Она поздно вернется, – сказал папа, и Коуши вздрогнул, потому что забыл, что папа находится рядом. – Я знаю. Я подожду. – Иди спать, покажешь утром. – Я не хочу утром, я хочу сейчас. Папа вздохнул и продолжил молча читать, лишь изредка поднимая на Коуши взгляд. Конечно, как только Коуши пришел домой, он тут же показал тест папе, и они обсудили, какой он молодец, как хорошо он разбирается в предмете, но этого было мало. Этого всегда было мало. Так что сейчас, спустя полчаса тишины, Коуши кашлянул и положил листочек перед собой, указывая на один из вопросов. – Вот насчет этого даже учитель был не уверен. Он сказал, что у меня неправильно, и я объяснил, почему решил так. Папа посмотрел на него, и Коуши тут же поморщился от стыда. Он это уже говорил. Может, час назад, но он уже прерывал тишину, чтобы выбить еще немного похвалы. – …И тогда он поставил тут «правильно», – непонятно зачем закончил он. – …Ага, – кивнул папа. – Да, я помню. Это здорово. – Угу. Помолчали еще немного. Коуши пробегался взглядом по вопросам, пытаясь вспомнить, про что еще он не говорил, только, кажется, он заставил папу слушать даже о том, как и почему он выбрал именно этот цвет ручки, хотя его одноклассники выбрали другой, и почему это было правильным. – Я просто… – снова начал Коуши. – Понимаешь, обычно учитель говорит писать черной, но я выбрал синюю. – Потому что черная растекается, – снова кивнул папа. Вот бы стереть ему память и рассказать все заново… Что еще тут обсуждать?! А если обсуждать нечего, то почему Коуши кажется, что этого недостаточно?.. – Я дома. Хлопнула дверь, и Коуши встрепенулся, оборачиваясь на вернувшуюся маму. Он мог бы поздороваться или обнять ее, но изо рта вырвалось только злое: «Почему тебя не было так долго?!». И вот снова ее взгляд начинает проходить сквозь него, хотя секунду назад такого не было. И вот снова она уходит в спальню, а Коуши чувствует, как проваливается сквозь стул. – Не надо… – лишь успел сказать папа, но Коуши уже бежал в комнату мамы, сжимая в руках тест. Распахнул дверь он прямо в тот момент, когда она переодевалась, но даже так мама не обернулась на него, так что он использовал оружие, которое готовил так долго, которое, несмотря на все, еще работало. – Я получил максимальный балл! Никакого ответа. Мама только сняла одежду и начала натягивать на себя ночнушку. На секунду он искренне подумал, что она его просто не услышала. – Я… Это был очень сложный тест, а я получил максимальный балл! Единственный в классе! – Коуши подошел ближе и сунул лист ей под нос. – Учитель выделил меня среди всех, представляешь? Тишина. Коуши чувствует, как босые ноги начинают погружаться в твердый пол. Это работало. Это работало. Слезы то работали, то нет. Любовь то работала, то нет. Но это работало всегда. Почему оно не работает сейчас?.. – Мам?.. Мам, я же… Он правда был очень сложным. Ее волосы были не такими, как у него. Более теплыми по цвету, ровными и красивыми, а не торчащими во все стороны. Она говорила, что ей нравятся волосы Коуши, но сейчас она, кажется, не помнила, Коуши вообще существует. – Мам, пожалуйста. Хватит. Пол холодный и очень твердый, а под древесиной уже идет какой-то камень, наверное, бетон, и пятки Коуши уже касаются его, уже начинают утопать и в нем. – Мам! Да посмотри же ты на меня! И лицо у нее было очень красивым. На нем были родинки, как у Коуши. И на руках, на шее, на ногах. У себя Коуши они тоже нравились. – МАМ! – уже кричал он, срываясь на визг. – ПОСМОТРИ НА МЕНЯ! Еще немного, и он уйдет под землю с головой, и никто этого не заметит. – ХВАТИТ ДЕЛАТЬ ЭТО! ПОСМОТРИ НА МЕНЯ! Тело у нее тоже было красивым. Коуши не очень разбирался в этом, но она заботилась о фигуре, так что, конечно, она была красивой, что бы она там ни говорила про то, что роды сделали с ней. Коуши не нравилось слушать о том, как он «испортил» ее еще до того, как научился понимать, где находится. Он все равно помнил все неприятные подробности, и ему было стыдно. Стыдно за то, что она часто плакала, глядя на себя в зеркало. Стыдно за то, как критично относилась к себе. Стыдно за то, как больно ей было. Где-то под его языком скопилась маленькая капелька яда, состоящая из слов, которые он никогда не произносил, но которые так часто слышал от нее. Те слова, которыми она сама себя называла. Поэтому, не раздумывая, Коуши прыснул этим ядом со всех сил. – Не понимаю, почему папа до сих пор хочет тебя. И она подняла взгляд. Коуши вздрогнул, но продолжил, с трудом вспоминая все, что слышал от нее. – Твои с-сиськи выглядят, как два… сдувшихся шарика, а он все еще с тобой. Почему он все еще не нашел кого-то полу- Пощечина была такой звонкой, что Коуши испугался скорее звука, чем самого удара. Выронив лист с тестом, он сделал пару шагов назад, широко распахнутыми глазами глядя на маму. – Совсем с ума сошел?! В ее глазах были слезы. Она смотрела на него так, как не смотрела еще никогда – невообразимо зло, и ее голос звучал надтреснутым от крика. Только когда пришла боль, Коуши коснулся своей щеки, снова посмотрел на маму, а затем выбежал из комнаты и, залетев в свою спальню, громко захлопнул за собой дверь. Тело трясло от страха, и Коуши сразу начал плакать, подходя к зеркалу и осматривая лицо. На нем не было никакого следа. Если честно, мама ударила совсем не сильно, скорее шлепнула, но этот хлопок заставил его почувствовать ногами пол. Ее рука не прошла сквозь него, и смотрела она ровно ему в глаза, и плакала она от его слов. Он был здесь. Поэтому Коуши отвернулся от зеркала, чтобы не видеть, как начинает улыбаться. Он все еще тяжело дышал, поэтому он быстро лег в кровать и попытался успокоиться, но у него не выходило. Коуши вообще не был уверен, что сможет так просто уснуть после того, как в полной мере узнал, каково это – быть здесь. «Уродина». Простое слово, но он слышал его часто. И он знает, что использовать в следующий раз. А еще он знает, что завтра маме станет стыдно, как было часто после всех раз, когда она делала кому-то плохо. Что она расплачется и обнимет его, что она будет извиняться, и это просто отлично, потому что Коуши изо всех сил сделает вид, что ему было очень больно, чтобы ему было, что припомнить ей позже, потому что она не изменится. Она всегда ранит людей, извиняется, а затем делает это снова и снова, но это хорошо. Это хорошо, потому что она будет просить прощения снова и снова, а значит – говорить с ним снова и снова. И он будет здесь.

***

С каждым годом отношения с мамой становились все сложнее, и Коуши все чаще думал о том, что ему уже, в общем-то, плевать. Плевать ему, конечно, не было. Как бы он ни старался, к двенадцати годам он не смог найти нужную последовательность действий: иногда оскорбления работали много дней подряд, а затем мама вновь переставала на него реагировать, но тогда могли сработать слезы или мольбы или, может, объятия и чашка с ее любимым чаем. Детская паника начала отступать, и теперь, когда все резко переворачивалось с ног на голову, Коуши умело группировался и продолжал раскачивать лодку в нужном направлении. Со стороны их взаимодействия выглядели очень странно, потому что секунду назад он мог крепко обнимать маму поперек живота, а сейчас уже кричал на нее, сам отбивался от чужих рук, но стоило немного подождать – и они оба плакали, обещая, что никогда так больше друг с другом не поступят. Шторм не прекращался, он и не планировал прекращаться, и Коуши научился метаться из угла в угол, чтобы поспеть за абсолютно хаотично меняющимся настроением мамы. Однако этого все еще было недостаточно. Сегодня, сидя на уроке, он тупо смотрел в свою тетрадь, потому что решил все чуть ли не за десять минут, и теперь приходилось ждать, когда учительница наконец спросит кого-то правильный ответ. Постучав по парте карандашом, Коуши вздохнул и осмотрел класс. Одноклассники, в большинстве своем, тоже почти закончили, разве что у парочки были проблемы, и они судорожно перешептывались, пытаясь хотя бы примерно понять, что от них требует задача. Глянув в сторону, Коуши увидел, что у его соседа по парте тетрадь была совершенно пустой. Коуши осторожно ткнул его пальцем. – А?.. – Тебе помочь?.. – шепнул он. Его сосед ему нравился. Он не очень много знал про Хаято, но у него были милые веснушки, а еще он очень интересовался всякими политическими штуками, хотя Коуши не был уверен, исполнилось ли ему хотя бы двенадцать лет. Еще Коуши знал, что Хаято был не из самой обеспеченной семьи, но оно и неудивительно – весь их район был таким. Вокруг вроде не царила нищета и полная разруха, а вроде всякие классные вещи видишь только в фильмах. Наверное, это должно было бы значить, что в школе никому нет дела до финансового состояния друг друга, но это не могло быть так, пока рядом были трущобы. Ребята из трущоб, если могли позволить себе учиться, а не работать, тоже ходили в эту школу, так что дети, привыкшие быть бедными, встретив кого-то беднее, становились на удивление злыми. Хаято был не из таких. Коуши нередко слышал, как он говорит, используя какие-то очень умные и взрослые термины, и, хоть Коуши политикой особо не интересовался, это выглядело трогательным. Наверное, Хаято повторял что-то за родителями. Знания таких умных слов все еще не могли помочь ему с химией. – Что?.. – Я могу помочь, – негромко повторил Коуши. – Давай я смешаю тебе быстро, а ты пока перепиши, что у меня в тетради. – Правда? – Хаято улыбнулся. – Спасибо! Пока Коуши выбивал из веществ нужную реакцию, Хаято судорожно списывал его решение. Ровно в тот момент, когда они закончили, учительница наконец подняла глаза от своих бумаг и спросила, кто готов дать ответ. Коуши поднял руку первым, но она просто проскользила взглядом сквозь него. Коуши нахмурился. – Кэори? – Ам… – девочка, сидящая за Коуши, неуверенно пожала плечами. – Я не… Я еще не закончила. Извините. – На перемене планируешь это доделывать? Ты мне за это время доплачивать будешь? – Извините, – подал голос Коуши. – Я решил. Учительница вздохнула и, поправив очки, кивнула. – Я вижу твою руку. Но ты все сделал раньше остальных, дай мне послушать их. Коуши молча опустил руку. Хаято неловко улыбнулся и коснулся его плеча, пытаясь приободрить. – Не обращай внимания… Она вообще злая. Но если ты все правильно сделал, то оценка-то все равно будет хорошей. Учительница уже двинулась дальше, кажется, из принципа спрашивая только тех ребят, которые очевидно не были готовы. Хаято спросил у Коуши что-то еще, Коуши не услышал, что именно. Немного посидев в тишине, Коуши встал, взял с парты стойку с пробирками и подошел к учительнице, тыча ей их чуть ли не под нос. – Сядь на место. – Эй, ты чего?.. – громко зашептал Хаято. – Эм… Коуши слышал эту паузу. Это Хаято посмотрел на обложку его тетради, чтобы вспомнить, как Коуши вообще зовут. – Коуши! Хватит, возвращайся!.. Коуши не сдвинулся с места. Он понятия не имел, что происходит в его собственной голове. Он почувствовал себя так же, как чувствовал дома, когда приближался очередной шторм, и когда метнуться в сторону надо было раньше, чем корабль перевернется. Ничего необычного сегодня не случилось. Ничего страшного уж точно. Но почему-то Коуши трясло. И он перевернул сосуды над головой учительницы, обливая ее неприятной смесью. В классе повисла гробовая тишина. Впервые шторм выплеснулся за пределы дома. И вот Коуши уже сидит за партой в пустом кабинете, уткнувшись лбом в стол. Было так страшно, что он совсем не знал, куда себя деть. Разговор с директором был ужасен, разговор с учительницей – тем более, а еще впереди были долгие отработки, встреча с родителями, объяснительная… И теперь в его дневнике впервые красовалась самая низкая оценка из возможных. Он сам не был уверен, зачем это сделал, но что он знал точно, так это то, что ему очень-очень жаль, и если бы он мог повернуть время вспять, он бы прибил себя гвоздями к стулу, чтобы не повторить эту ошибку снова. Еще одну встречу назначили здесь, и Коуши так и не смог понять, о какой встрече идет речь, и оставалось только трястись, надеясь, что они не передумали давать ему второй шанс. Что с ним будет, если его исключат?.. – Привет, Коуши-чан! Подняв голову, Коуши рефлекторно поморщился, как от яркого света. В комнате словно стало легче дышать, и запахло приятно-приятно, а не как обычно от сверстников – смесью пота и одеколона. На секунду даже показалось, что все будет хорошо, что сейчас его отпустят домой, простят и забудут все ошибки, и Коуши совсем не мог сложить в голове, откуда взялось это ощущение. Боже… Боже, это он!.. Поняв, кто стоит перед ним, Коуши чуть не раскрыл рот, но поспешил выпрямиться и сложить руки на колени, чтобы не показать своей паники. Вот, кого знала вся школа. Вот, чье имя никто никогда не забудет, и чью руку не проигнорируют на уроке. Он был одним из тех, кого называют «вундеркиндами». Коуши не знал точно, как тот учился, но предполагал, что просто блестяще. Это-то ладно, много кто хорошо учился… Несмотря на юный возраст, этот мальчик занимался чуть ли не всеми школьными активностями, всегда открывал и закрывал выступления на сцене, следил за порядком учеников своего потока, а еще, кажется, играл на скрипке… И, чего греха таить, он просто был сверхъестественно красивым. Коуши еще нигде не видел кого-то столь же красивого. Наверное, не родись мальчик здесь, на краю Республики, он без труда стал бы самой красивой моделью-ребенком страны. Светящаяся кожа, румяные щеки. Блестящие коричневые волосы. Светлая улыбка и голубейшие глаза. Его одежда всегда была белой, чистой, и, наверное, недешевой. По крайней мере, у других одноклассников Коуши такой не видел. Правда модель. Но мальчик не рекламировал одежду, не снимался в кино, он был прямо перед Коуши, одновременно реальный, а одновременно с этим – недосягаемый. И Коуши совсем не знал, что ему делать. – Ойкава Тоору, – с улыбкой представился мальчик, садясь напротив. – Если что, я могу обращаться к тебе по фамилии! – Я… К-Коуши – нормально, – кивнул он, хотя «чан» рядом с его именем немного смущало. – Тогда… Могу я называть тебя «Тоору»?.. Тоору приподнял брови. – Хм… Думаю, это будет более, чем честно! Как странно. Тоору смотрел на него всего несколько секунд, но как он смотрел… Наверное, это из-за светло-голубых глаз. Суженные зрачки, сразу внимательный, даже немного жутковатый взгляд. Зато Коуши мог не сомневаться в том, что Тоору смотрит ровно на него. А-а-а, на него смотрит Ойкава Тоору! Они разговаривают!.. Что Коуши должен делать?! Как должен себя вести?! Коуши нервно улыбнулся. – А я… А почему ты здесь?.. – Не переживай, это просто формальность! – отмахнулся Тоору. – У нас, вроде как, программа восстановления «проблемной молодежи», и я представляю ее в этом году для нашего потока… Страх вернулся. Коуши сглотнул. – «Проблемной молодежи»?..  Я… Я теперь, типа, с хулиганами?.. – Коуши-чан, конечно нет! – быстро замахал руками Тоору. – Это просто программа, не более! Мы, по идее, должны проводить профилактические беседы, но это не значит, что ты проблемный! Это был просто один раз, правильно? – опустив взгляд в блокнотик, который он успел достать из рюкзака, Тоору пробежался по записям. – У тебя потрясающие оценки, никаких проблем с преподавателями до этого, никаких опозданий или отработок… Взрослые только пугают тебя, никто тебя не исключит за один неопределенный момент! Слабо улыбнувшись, Коуши вытер мокрые ладони о штаны. – Это хорошо… Т-так, ам… Ты сейчас проведешь со мной беседу, да?.. – Только если ты готов, – с улыбкой ответил Тоору. – Я… Да. Да, думаю, я готов. А что будет потом?.. После того, как эта беседа закончится?.. Наверное, Тоору забудет про него. Ну и ладно. Этого пронзительного взгляда, этого ощущения материальности Коуши хватит не меньше, чем на неделю. – Отлично! – Тоору закрыл блокнотик. – Смотри, Коуши, главная проблема заключается в том, что, несмотря на твои оценки, школа, все-таки, место не только для набора баллов, но и для социализации. Общаясь с одноклассниками, ты учишься общаться с людьми своего уровня, а общаясь с преподавателями, ты учишься общаться с людьми выше тебя. В будущем, например, это будет твой работодатель. Наша школа воспитывает детей таким образом, чтобы много лет спустя ей не пришлось краснеть за них, понимаешь? Мы не хотим выпускать в Республику неквалифицированных ребят, которые в будущем будут- – Ты выучил этот текст? Тоору моргнул. – Что, прости? Коуши стыдливо прикрыл рот рукой. Он не планировал перебивать Тоору, боже, ни в коем случае, и уж точно он не планировал грубить… Это вышло как-то само собой. Так же, как сами собой перевернулись пробирки над головой учительницы. – Извини!.. – пробормотал Коуши сквозь ладонь. – Просто… Звучит, как будто ты его выучил. Не в смысле, что ты плохо говоришь, а просто… Извини... Ты можешь продолжать. Тоору смерил его неизменным внимательным взглядом. Он больше не улыбался так же широко, как раньше, и Коуши захотелось дать себе подзатыльник. – Да, ам… – Тоору качнул головой. – Так вот, если наши ученики в будущем будут позволять себе что-то подобное на рабочем месте, ты должен понимать, как это скажется на репутации нашей школы, и- – Но ты хотел бы поступить с ней так же. Рот сегодня не закрывался. Снова поймав взгляд Тоору, Коуши вложил все силы в то, чтобы не опустить глаза в парту. – Она же… Она сука, – тихо сказал Коуши. – Все так говорят. Ты хотел бы сделать то, что сделал я?.. Что с ним сегодня происходит?.. Это он так решил, что ему плевать, что будет? Или не чувствует ответственности, ведь Тоору забудет о нем, как только покинет кабинет? Или… Или ему кажется, что Тоору не забудет? Он разговаривал немного странно. Он назвал Коуши по имени уже три раза без какой-либо на то причины. Но он никуда при этом не подсматривал… Никаких шпаргалок. Запомнил? Запомнил так быстро?.. Тоору долго смотрел на него, а потом весело фыркнул. – Я не… Конечно нет, Коуши, я не могу себе такое позволить! Четвертый раз. – Если бы я сделал что-то подобное, меня бы, как минимум, выкинули со всяких постов, а я- – Но ты бы хотел? – Коуши чуть вытянулся вперед. – Если бы мог, ты бы это сделал? Тоору замялся, и этой заминки хватило, чтобы Коуши испытал абсолютно новое для себя чувство. По необъяснимой причине он очень хорошо понимал, что эта заминка значила. Он видел, что происходит у Тоору в голове, хотя прежде они никогда не разговаривали. Прежде никогда не смотрели друг другу в глаза. Коуши часто становился свидетелем того, как Тоору говорит. Тоору вообще говорил без умолку. Коуши видел это на совместных уроках, во время докладов, во время обсуждений, видел это, когда Тоору был на сцене, а на сцене он был постоянно, видел это, когда Тоору объяснялся с физруком, пытаясь убедить его повысить сетку пониже, чтобы остальные могли… И он никогда не сбивался. А сейчас сбился. Тоору обернулся, проверяя, закрыта ли входная дверь. После нескольких секунд тишины он едва слышно шепнул: – …Если бы я мог, я бы вылил эту дрянь ей в глаза. Чтобы она ослепла до конца своих дней. Коуши распахнул рот. Потом, не сдержав нервного смешка, прикрыл рот рукой. И теперь он впервые видел Тоору нахмуренным. – Ты этого не слышал! Коуши быстро помотал головой. – Я слышал только что-то про репутацию школы. Я больше никогда так не сделаю, если что, и мне очень-очень жаль. Профилактическая беседа очень помогла, и я ч-чувствую себя новым человеком. После недолгой паузы, Тоору, изучавший его взглядом, наконец-то позволил себе улыбнуться. – Я не… Я все еще должен рассказать тебе все до конца, так что не отвлекай меня! – Хорошо! – закивал он. – В общем… Ты должен понимать, что у всего есть свои последствия, и- – То, что она курит по пачке в день, точно оставило последствия… – Коуши-чан… – Тоору с трудом подавил смешок. – Перестань! – Но ты понимаешь, о чем я! – Коуши вытянулся еще немного вперед, и на этот раз Тоору вытянулся к нему в ответ. – От нее пасет, как от пепельницы, а она при этом ругает старшеклассников, как будто в жизни сигареты не касалась!.. Тоору отложил блокнот в сторону. – И это не наше дело, потому что она взрослая! – Может, от нее бы пасло меньше, если бы она умела чистить зубы?.. В смысле, они желтые… Тоору с улыбкой покачал головой. – Нехорошо осуждать кого-то за внешний вид, Коуши-чан… – Я не осуждаю… Просто она сука, так могла бы хотя бы быть симпатичной… Тоору рассмеялся во весь голос. Вообще раньше таких грубых слов Коуши не использовал, только с мамой, потому что от нее же и понабрался. Он не знал, что Ойкаву Тоору так легко развлечь. И не знал, что его искренний смех звучит так же прекрасно, как его обычный голос. – Тебя она тоже доставала?.. – спросил Коуши. – А кого нет?.. Она снизила мне балл за то, что я «сидел в закрытой позе», а это, видимо, значит, что я не уверен в ответе. – Какой ужас… – Все в порядке, – спокойно сказал Тоору. – Может, через пару лет у меня получится сделать что-то, чтобы она больше здесь не работала. Коуши приподнял брови. – Ого… Ну… Наверное, это правильно. Ей заняться нечем, вот она и… Хотя, если честно, мне она ничего плохого не делала, но- – Но ты исполнил мечту многих… – улыбнулся Тоору. – Правда, тебе все еще надо будет написать объяснительную уже лично для нашей программы… Позволишь помочь тебе? – Помочь?.. – М-гм, – мягко кивнул Тоору. – Помогу написать так, чтобы к тебе больше вообще вопросов не было. Только я, правда, скоро должен идти на репетицию, так что можем… Послезавтра? Коуши выдохнул. Наверное, по нему было видно, как он засмущался. По крайней мере, он чувствовал, как покраснел, и видел, что Тоору на секунду опустил взгляд на его щеки. Ха… Тоору звучал уверенно. Но Коуши увидел, что его щеки тоже несколько покраснели. Это что, сон?.. Сам Ойкава Тоору хочет провести с ним время? Ойкава Тоору? С ним?! Да, возможно, Коуши засмущался слишком рано, но даже если это пара лишних минут диалога… Ощущалось, будто на него пролился божественный свет. – Я м-могу пойти с тобой на репетицию, – пробормотал Коуши. – Если ты не против. В смысле, если я не буду мешать. – Ох!.. Ты любишь музыку? – Нет… Ну, я в ней не разбираюсь, – тихо сказал Коуши. – Но я слышал, как ты играешь, и это… Это очень красиво. Когда кто-то еще играет, вообще не так красиво звучит. Тоору покраснел заметнее. Поразительно. Коуши, не целясь, попадал каждым словом ровно в цель. Тоору что, до этого никогда ни с кем не общался? Или его никто раньше не хвалил? Или… Или в Коуши есть что-то особенное? Когда Тоору смотрит на него так, он чувствует себя очень особенным. – Я… Конечно. Точнее, спасибо! Точнее… – Тоору снова рассмеялся. – Боже, Коуши, ты совсем меня смутил! Да, было бы здорово! Пойдем! За этот короткий диалог Тоору назвал его по имени семь раз. Как Коуши выяснил очень скоро, Тоору вообще не до конца понимал общепринятую норму и использовал имя человека слишком часто. Коуши был не против. Позже Тоору сказал, что ему не требовалось проверять имя Коуши до их разговора. «Зачем мне?» – так он спросил. Тоору помнил его и без этого, ведь, цитата: «мы в одной параллели», и очень удивился, когда это удивило Коуши. Все годы до этого, все детство Коуши ощущалось, как тягучая однообразная масса. Через пару недель после встречей с Тоору жизнь Коуши перевернулась раз десять, и с тех пор она никогда не была прежней. Ему бы хватило и того, что когда он пришел в школу на следующий день, он услышал, как его обсуждают одноклассники. Они все еще не запомнили его имени, но кто-то говорил о нем, как о герое, кто-то, как о последнем идиоте, и Коуши с гордостью, с жадностью приклеил на себя эти ярлыки. Стоило ему набрать на следующей контрольной по химии высокий балл, и одноклассники обсуждали уже это. Они говорили, что его родители смогли подкупить учительницу, они говорили, что он никогда в предмете не разбирался, а сейчас резко набрал почти сто, они говорили, что он вообще всегда был знатоком химии, они говорили, и говорили, и говорили… Между делом, параллельно собираясь в другой кабинет или сидя в столовой, но они говорили. Коуши понял, что совсем необязательно становиться хулиганом, чтобы тебя запомнили. Непоследовательность запоминается лучше. Если тебя считают злым, люди запомнят, когда ты поможешь им с домашкой, если тебя считают добрым – запомнят, когда ты плюнешь им в лицо. Конечно, он не проговаривал это в своей голове, просто он понимал, где-то на уровне ощущений… И так же на уровне ощущений он понимал, что все забыли бы и это, если бы теперь Коуши не был в постоянном софите популярности Тоору. Коуши не мог поверить в происходящее ни в какой момент. Ни когда он встретил Тоору у своего дома – тот ждал Коуши, чтобы пойти в школу вместе, ни когда Тоору впервые подошел к нему во время перемены, будто они были друзьями все это время. И, конечно, Коуши не мог поверить в происходящее, когда они впервые поцеловались. Все это, кстати, они успели за пару недель. И у Коуши впервые появился кто-то. Не просто кто-то… У него появился Тоору. Коуши понадобилось много времени, чтобы привыкнуть. Он узнавал Тоору, уже встречаясь с ним, и вещи, которые он узнавал, порой могли его шокировать, но никогда не отвратить. Потому что Тоору был великолепен. Он был ярким, харизматичным, он был настоящим сверхчеловеком, он вставал с первыми лучами солнца, он занимался спортом, следил за своим питанием и гигиеной так активно, как, наверное, на всем белом свете никто не следил. Коуши мог понять, почему Тоору нравился большинству. Скорее было поразительным, что Тоору нравился не просто большинству – он нравился всем. Он умилял взрослых, очаровывал ровесников, он ослеплял своим светом, очаровывал своим голосом, он был поистине идеальным. Эта идеальность дорогого ему стоила. Но главным было то, что все людские проблемы обходили Ойкаву Тоору стороной. В их крошечном городке на краю Республики, после того, как они с Коуши начали встречаться, после того, как об этом все узнали… не случилось ровным счетом ничего. Никто не мог захотеть обидеть Тоору. А Коуши теперь был вместе с ним. И теперь, когда они проводили все время рядом, когда сидели вместе в столовой, когда Коуши помогал Тоору со всякими школьными активностями, когда Тоору приходил в класс Коуши буквально на каждой перемене, Коуши просто не могли не запомнить. Тоору был счастлив поделиться с Коуши своим светом, этой необъяснимой магией, и Коуши было плевать, что помнят его, только как «парня Ойкавы». Это комплимент, да еще какой. У Коуши начали спрашивать, как его зовут, и он отвечал «Суга». Потому что Коуши его называли родители и Тоору. Остальные пусть зовут Суга. Учителя и одноклассники больше не забывали его имя. Однажды одноклассник Коуши пригласил его на свой день рождения, и Коуши отказался. Боже, каким крутым он себя почувствовал. Отказался он не ради ощущения крутости, конечно, а потому что был занят. Они с Тоору проводили все свободное время вместе. И Коуши почти не сидел в своей комнате. Все чаще он был дома у Тоору, все чаще задерживался в школе или гулял на улице. И все реже задумывался о том, материален ли он вообще. Этих изменений в жизни точно было достаточно. Такие резкие, Коуши было немного стыдно, что он как будто тормозит и не может переварить все так быстро… Не хотел показать себя затворником, серой мышью и одиночкой, и пытался делать вид, что такое развитие событий его никак не поражает. Случилась третья вещь. Они с Тоору начали доверять друг другу сразу же. Коуши, потому что впервые получил кого-то, с кем можно поговорить. Тоору, как оказалось, доверился ему по той же причине. Они были разными, и все равно во всех случаях, почему-то, мыслили практически идентично. В какой-то момент они поняли, что им даже не надо разговаривать, чтобы понимать, о чем думает второй. Они любили и не любили одних и тех же людей, они считали скучными и интересными одни и те же книги. Находясь в своей маленькой спальне, находясь на вечных музыкальных репетициях, они никогда раньше не встречали кого-то, кто мог бы прочитать их мысли. И именно благодаря тому, как крепко они сплелись за такой короткий срок, Тоору рассказал ему. Они были в комнате Тоору. Дом у Тоору был роскошным. Коуши чувствовал себя предельно неловко, садясь куда-то, потому что ему казалось, что он так или иначе что-то испачкает. В доме были высокие потолки, красивые ковры и настоящий камин с подвешенной над ним головой оленя. Это была самая жуткая часть дома – слишком уж много мертвых зверушек, и Тоору они тоже не особо нравились, так что, к счастью, в его спальне такого не было. Длинная комната. Почти полностью белая. В остальном доме было больше цветов, но Тоору, видимо, определился с любимым цветом много лет назад. Коуши неуверенно смотрел на свое отражение в высоком зеркале, пока Тоору перерывал собственный шкаф. – Сколько у тебя белых рубашек?.. – Вот, примерь-ка это! – Тоору подлетел к нему, держа в руках одну из бесчисленных белых кофт. Коуши снял с себя свитер. Кофта, которую на него надел Тоору, открывала плечи, и она была приталенной, поэтому Коуши совсем растерялся, рассматривая себя в отражении. По понятным причинам рукава у кофты были длиннющие. – Она женская? – Угу... – Тоору поправил ему рукава. – Но мы можем носить, что захотим, правда же? Не переживай, проблем не будет! Коуши смотрел в зеркало. Он выглядел… симпатично, как ему казалось. Из-за женской одежды еще больше похож на маму, а мама была симпатичной. – Ам… Думаешь, мне- – Тебе так идет… – выдохнул Тоору. Он только перестал поправлять кофту на Коуши, и отошел, чтобы осмотреть его в полный рост. – Да? – слегка улыбнулся Коуши. Тоору держал руки на груди, широко улыбаясь. – Да! Больше, чем мне! – Ну что ты… – Забирай! Забирай, боже, как тебе идет белый!.. Коуши совсем смутился. Ну, раз Тоору так говорит… Да, теперь Коуши видит. Белый ему правда идет. И одежда такая интересная, а не футболки да свитера, которые он носит обычно… Коуши поймал взгляд Тоору в отражении. Тоору продолжал смотреть на него, на его кофту, и его улыбка стала чуть менее широкой. Он выглядел задумчивым. Коуши приподнял брови, но Тоору этого не заметил. После недолгой паузы Тоору моргнул и, вернув себе нормальное выражение лица, сел на кровать. – Кем ты планируешь стать, когда вырастешь? – А?.. – Коуши пожал плечами. – Оу, я не знаю… Может, учителем или что-то в этом роде. – Как мило! – Тоору закивал. – Тебе бы очень пошло! В маму, да? – В… Нет, просто. Просто учителем, – качнул головой Коуши. – Ты сильно этого хочешь? Коуши растерялся. Он знал, что Тоору тратил двадцать пять часов в сутки, занимаясь учебой, музыкой и спортом, и он подозревал, что для Тоору вся эта тема саморазвития и карьеры является первостепенной. Неужели Тоору ждал, что в этом возрасте Коуши уже все решил?.. – Я не знаю… – признался Коуши. – М-м! – Тоору выглядел довольным таким ответом. – Понятненько… Позволишь, я расскажу тебе, какие у нас теперь планы? Тоору говорил долго. Начал он с того, что упомянул Иваизуми, Коуши уже о нем знал. Иваизуми был другом Тоору по переписке и жил где-то далеко-далеко, они и познакомились-то чудом, на каком-то дурацком форуме много лет назад. И когда Тоору еще был маленьким мальчиком, Иваизуми рассказал ему, что у них, оказывается, все работает по-другому. Тоору пересказал Коуши какую-то забавную городскую легенду. Что-то про «команды», про «игроков», и слова там использовались, как в волейболе, и Тоору говорил без умолку, иногда срываясь на громкие вдохи, и Коуши никогда не слышал, чтобы Тоору говорил о чем-то с такой страстью. Тоору не планировал поступать в университет, не планировал искать работу. Тоору планировал что-то… Что-то свое. И, когда Коуши впервые все это услышал, он не сдержал смеха. Все пытался понять, в какой момент Тоору прервет эту странную, затянувшуюся шутку. Тоору не шутил. Казалось, парень Коуши верил в каких-то пришельцев и грезил не просто выйти с ними на контакт, а внедриться к ним на корабль и устроить там все по-своему. Коуши казалось, что они уже не в том возрасте, чтобы верить в подобное. Вот и еще одна вещь, которую он узнал о Тоору, и которая стала их общим секретом. Деваться было некуда. Коуши ему поддакивал. Это было несложно, особенно с учетом того, что из-за этой странной мечты Тоору жизнь их становилась все интереснее. Коуши начал носить белый постоянно.

***

Мама говорила, что Коуши – педик, и ей стыдно за него перед своими подругами. Коуши говорил, что мама – стареющая сука, и ему стыдно, когда она заходит за ним в школу. Мама говорила, что Коуши идет белый, и она говорила, что, если он будет аккуратен, он может брать ее одежду. Коуши говорил, что никому так не повезло с мамой, как ему, и что он обещает быть очень-очень аккуратным. На новые пощечины Коуши отвечал попытками толкнуть маму сильнее, чем обычно. На поцелуи в лоб отвечал объятиями. Игнорирование все еще было самым страшным. Загадочным, непонятным. Парализующим даже. Все остальное время Коуши чувствовал себя хорошо. Порой мама закатывала ему скандалы насчет его внешнего вида, насчет Тоору, насчет еще какой-нибудь случайной вещи, и тогда Коуши орал так, что срывал горло, и дверью хлопал, и посуду бил. Порой мама звала его посмотреть с собой сериал, и тогда они сплетничали про соседей, про маминых коллег, про одноклассников Коуши, и Коуши рассказывал ей про Тоору, а мама рассказывала ему про своих бывших молодых людей… От мамы он узнавал самые злые, самые ядовитые слова, и от мамы он узнавал, как сбивать кому-то температуру, и как заботиться о ком-то. Он мог бы так жить. Пока мама видела его, все было хорошо. Он легко перенимал ее настроение. Он легко выкручивал руль в сторону заноса. Но когда Коуши было тринадцать, он узнал, что мама беременна. Он лежал в своей кровати, молча глядя в стену, и думал, что ему делать теперь. До этого резкие изменения в жизни его только радовали, но к этому изменению он был не готов. Все закрутилось так быстро, и сразу поднялась страшная шумиха… Мама была счастлива. Коуши не помнил, когда в последний раз у нее так долго держалось хорошее настроение. Она не подливала масла в огонь во время ссор. Она не игнорировала его. Просто была занята другим. Дом почти сразу заполнился одеждой и игрушками для малышей. У них было не так много денег, чтобы все это покупать, поэтому вещи передавали родственники, соседи, мамины друзья, папины коллеги… Мама носила с собой записную книжку, внося туда все приходящие ей в голову имена, в один столбик для мальчиков, в другой – для девочек. Она всегда была с кем-то на телефоне, она смеялась, говоря, что живот еще совсем не видно, просто она не может заставить себя подождать с приготовлениями. Когда мама была беременна им, Коуши, она была такой же веселой? Может, все было хорошо, но началось только после того, как он родился? Может, это правда заставляет ее чувствовать себя счастливой? Или, может, она счастлива, потому что этот ребенок, вероятно, будет другим, не как Коуши? Коуши старался вести себя спокойно. Он понимал, что должен быть рад, ведь в их доме наконец-то царила приятная идиллия, и мама больше не ругалась ни с ним, ни с папой. Родители обнимались и целовались чаще, чем раньше. Они оба возвращались с работы так рано, как могли, чтобы провести больше времени вместе. Они были так воодушевлены, словно молодожены, словно этот ребенок был… Был первым. Посуда в доме больше не билась. Никто не кричал. Коуши должен был быть рад. Он представлял, как у него появится брат или сестра, и Коуши любил детей, а значит, и этого будет любить. И родители будут любить. Как трогательно, у Коуши появится кто-то, с кем можно будет поиграть, а когда сиблинг подрастет, Коуши даже сможет достать свои пылящиеся настолки или шахматы, но пока он будет маленьким, Коуши будет ему читать, и показывать мультики на кассетах, и, скорее всего, он переедет спать в гостиную, потому что ребенку нужна будет своя спальня. Его будут качать на руках и целовать в лоб. Ему купят ранец к первому классу и, возможно, даже не уйдут после этого в комнату до следующего утра. Папа будет говорить ему «мама любит тебя» без этого мерзкого «по-своему». А, может, папе вообще не надо будет это говорить. Может, брат или сестра Коуши никогда не будет сомневаться в этой любви. Папа, наверное, тоже будет любить этого ребенка больше. Коуши и папа не конфликтовали, они не кричали друг на друга, как Коуши делал это с мамой, поэтому и общения между ними никакого не было. Даже когда Коуши поставил родителей перед фактом, когда рассказал про Тоору, папа сказал только: «не понимаю я этого» и все. Больше тема не поднималась. Очевидно, ему было неприятно. Со вторым ребенком такого не будет. Коуши был черновиком. Это будет попытка номер два. Никто не задавался вопросом, куда девать столько вещей для малышей, как расположить их в таком тесном пространстве, потому что про существование Коуши и его вещей просто забыли. Когда Коуши было тринадцать, он впервые выбрался на улицу. Ему пришлось перелезть через еще не собранную маленькую кроватку, чтобы добраться до окна. Сначала план был в том, чтобы попасть под машину. Немного, чуть-чуть, но так, чтобы родители запереживали за него, чтобы они по-настоящему испугались. Коуши планировал сломать себе что-нибудь, что не жалко, например, левую руку. Только стоя рядом с оживленной трассой, он понял, как же это страшно. Долго там стоял, может, минут пятнадцать, и так и не решился сделать шаг вперед. Он пытался вспомнить все, чем его пугали. Страшными бандитами, взрослыми извращенцами, да бродячими собаками, в конце концов… Коуши пошел в трущобы. Жуткое место. Дойти можно было за полчаса, и когда он добрался, он понял, что вот здесь неприятности его и ждут. Нагроможденные друг на друга покосившиеся здания, ломающиеся подпорки, бесчисленные битые окна, тяжелый запах в воздухе и полное отсутствие света. Трущобы не спали. На негнущихся от страха ногах погружаясь в темноту, Коуши слышал, что в этих тесных закоулках, прямо на улице, сидят люди. Они не разговаривали. Кто-то курил. Коуши чувствовал на себе чужие взгляды. Он был в самом центре трущоб, когда в его сторону резко сорвалась громадная страшная псина. Собака пробежала мимо. Коуши прошел трущобы насквозь и с ним, маленьким мальчиком в чистой белой одежде, ничего не случилось. Коуши чувствовал жгучее разочарование. Он покинул трущобы и пошел в единственный ночной клуб, который знал. Он не знал, на что надеялся. Просто знал, что ночной клуб – рассадник проблем. Либо Коуши сможет напиться, и это будет очень плохо, и родители точно закатят истерику из-за его состояния, либо Коуши сможет нарваться на кого-то, для кого его юный возраст не будет преградой, и это будет очень-очень плохо. Чем хуже, тем лучше. Должно же случиться хоть что-то. Коуши, конечно, не впустили. Охранник посмотрел на него, как на полного идиота, и спросил, где родители Коуши. Коуши вернулся домой под утро, все так же через окно. Он лег обратно в кровать. Никто и не заметил, что он уходил. А еще никто не замечал, что эта кровать была слишком маленькой для него. Он пытался убедить родителей купить ему новую – побольше. Они отмахивались, то «подожди немного», то «дорого». Маленькая кроватка для ребенка, который еще и ребенком-то не был, видимо, дорогой не была. Они сидели на лавочке у школы, отдыхая после уроков. Небо было желтым, с длинными, серыми росчерками облаков. Коуши всю дорогу ковырял собственные ногти, пытаясь не заплакать. Все уже разошлись по домам, и двор был практически пуст, что позволило Коуши рассказать Тоору все, что успело произойти. Тоору смотрел на него с искренним сочувствием. – Мне очень жаль… – тихо сказал он. – Это глупо, – Коуши вздохнул, вытирая глаза. – Грустить из-за этого. Глупо. – Может… Может, все не так плохо? – Тоору коснулся его руки, неуверенно улыбаясь. – Ты ладишь с детьми! Из тебя получится отличный старший брат! Будешь, как… Как Саито? Коуши слабо фыркнул. – Только не это… С Дайчи Саито он особо знаком не был, они и разговаривали-то пару раз, в основном на уроках, но этих разов хватило, чтобы запомнить главное – у Дайчи было какое-то безумное количество младших братьев и сестер. Все они были из трущоб, денег у них не было от слова совсем, и Коуши не понимал, зачем при таком финансовом состоянии так активно плодиться. Впрочем, говорить это в лицо Дайчи было плохой идеей. Коуши знал, что Дайчи, как и почти любой ученик из трущоб, не постеснялся бы ударить кого-то в нос. Пару раз они пересекались по пути на учебу, иногда здоровались, не более, в том числе, потому что Коуши не сунулся бы в ту кучу малу, которая происходила вокруг Саито, состоящую из орущей оравы, которую он пытался довести до школы. – Не хочу, как Саито… – Я шучу, – улыбнулся Тоору. – У тебя же будет один сиблинг. Ну, если не близняшки… – Боже, близняшки!.. – Коуши ссутулился, накрывая голову руками. Тоору осторожно приобнял его за плечо. – Но, Коуши, правда, ты не думал о том, что тебе может понравиться ухаживать за братом или сестрой?.. – Думал, – после недолгой паузы признался Коуши. – Дети смешные… Думал, может, буду кормить его или купать, и… И полюблю. – И что надумал? Коуши немного помолчал, пытаясь решить, можно ли произносить такое вслух. – …Я не могу не представлять, как топлю его в этой чертовой маленькой ванночке. Или сую ему ложку с едой так глубоко в рот, что он давится. Ненадолго повисла тишина. Вытерев мокрые глаза, Коуши выпрямился и повернулся к Тоору. Тот продолжал смотреть на него с теплой улыбкой, держа руку на его спине. – Вот как… Коуши качнул головой. – Извини. Н-не хочу грузить тебя своими проблемами. – Эй! Твои проблемы – это мои проблемы! Тоору приподнял руку. На его запястье блестел тонкий серебряный браслет. Парный, у Коуши был такой же. Ну да… Проблемы Коуши и правда были проблемами Тоору. Потому что вообще проблемы кого угодно автоматически становились проблемами Тоору, его хлебом не корми, дай что-то исправить и починить. И все равно ощущалось, что когда Тоору пытался помочь Коуши, а не кому-то еще, это было по-особенному. Коуши слабо улыбнулся и посмотрел на свой браслет. – Ага… – Дай мне подумать пару секунд, Коуши-чан … – Тоору поднял взгляд к небу. – Значит, сиблинга ты не хочешь… Настолько, что боишься убить его, когда он появится! Коуши стыдливо поморщился. – Не прям- – Это нехорошо… Хм. Ладно! – Тоору улыбнулся ему, складывая руки замком. – Ива-чан рассказывал мне про одну штуку, его сестра испо… Господи, как же она называлась, – Тоору начал жевать губу. – Не помню… Не помню, но спрошу у него! И я более, чем уверен, что придумаю, как ее раздобыть! Коуши приподнял брови. – Я тебя не понимаю… Раздобыть что?.. – Решение! – просиял Тоору. Коуши любил свою маму, и она любила его. По-своему. Именно с ней Коуши делился важными для себя вещами, и именно с ней Коуши часто засыпал, пока они смотрели что-то по телевизору. Они были близки. Она рассказывала ему, как долго она пыталась забеременеть. Он не запирался, когда был в душе, на случай, если ей будет надо почистить зубы. Близкие, хорошие отношения матери и сына. Она до сих пор помогала ему с уроками. Он до сих пор носил воду ей к кровати. Иногда по утрам, иногда по вечерам, но он делал это с определенной регулярностью, и почти каждый раз слышал «спасибо, милый». Сейчас он молился всем богам на свете, чтобы папа не зашел на кухню. Раскрывая капсулу и высыпая порошок в воду, Коуши чувствовал, что делает что-то… Что-то серьезное. Что-то, что кажется ему несерьезным, поскольку физически действие не заняло у него дольше минуты, но что-то, что при этом серьезным является. Серьезным и бесповоротным. И Коуши не был до конца уверен, как понять, что все сработало, поэтому он не спал всю ночь, лежа в своей комнате и внимательно прислушиваясь. Родители легли спать. В доме стояла немая тишина. Только через пару часов Коуши начал различать негромкое ворчание мамы, перерастающее сначала в сдавленное мычание, а потом в настоящие крики. Топот в коридоре, и под дверью Коуши загорелся свет, а сам он накрыл голову одеялом, делая вид, что спит. Приехали врачи, а мама продолжала кричать. Коуши не мог понять, кричала она от боли или от страха. Когда он все же решился высунуться из своей комнаты, он увидел пару капель крови на полу, скривился и быстро спрятался обратно. И когда Коуши наконец смог увидеть ее лицо, искаженное болью и слезами, она обняла его так крепко, как, наверное, никогда не обнимала. Мама говорила что-то про ребенка, она пыталась успокоить то ли Коуши, то ли себя, но она рыдала и рыдала, обнимая его все крепче и крепче. И Коуши заплакал вместе с ней, пряча в ее плече и длинных волосах широкую улыбку. До этого он думал, что плачут от счастья люди только в кино. Когда Коуши было тринадцать, он узнал, что мама не беременна. И это было чудесно. Их дом стал громче, чем раньше. Идиллия пропала, и Коуши сразу почувствовал себя лучше. Маму штормило все чаще, и Коуши штормило вместе с ней. Это было привычно и это было приятно, потому что его комната оставалась его комнатой. Маму уволили, она начала принимать лекарства. Периодически. Периодически – нет. Никакой разницы не было. Коуши продолжал приносить ей воду. Теперь их ссоры могли тянуться часами, и мама орала на него, обхватив свою голову руками, как душевнобольная. Коуши научился кричать громче. Коуши чувствовал силу в своей громкости и больше никогда ее не сбавлял. Книги пылились под кроватью. Шахматы и настолки были закинуты в самые дальние углы.

***

За последующие четыре года случилось так много вещей, что Коуши уже не мог держать в голове их все. Когда ему было четырнадцать, он впервые увидел мертвое тело. И когда ему было четырнадцать, он понял, что Тоору не шутил про «игру» ни в какой момент. В ту ночь Коуши выплакал себе все глаза, понимая, что этой вещью он не может поделиться буквально ни с кем, даже с мамой. Он все равно пришел к ней плакать, просто не объясняя, из-за чего именно. Когда ему было пятнадцать, и они с мамой дрались, папа впервые оттащил его. Впервые его отругал. Он сказал, что Коуши пора понять – он растет, он становится сильнее, а его мама, наоборот – теряет силы с каждым годом. В пятнадцать лет Коуши впервые провел всю ночь на улице, неспособный дождаться утра в этом чертовом доме. В пятнадцать он впервые попробовал наркотики. В пятнадцать он все-таки смог попасть в клуб. В пятнадцать он начал лазить по крышам. А когда ему было шестнадцать, он начал уменьшать количество белых вещей в своем гардеробе. Он внимательно изучил то, что носит Тоору, и то, что Тоору нравится. И пошел в противоположную сторону. Он задыхался в этом белом, и ничего так не хотел, как свободы. Волосы, которые Коуши периодически отращивал от скуки, начали краситься в самые разные цвета. Он подкрашивал глаза черным карандашом. Он даже пупок себе проколол, боже, это было ужасно больно… Когда Коуши было семнадцать, он понял, что если не будет трястись от адреналина хотя бы час в день, он буквально умрет. На месте. Неважно, ради чьего-то внимания или нет, но он должен испытывать эту трясучку, он должен быть близок к чему-то опасному, избегать этого в последнюю секунду, а если вдруг день пройдет без этого… Коуши такого не допускал. Он пробовал все способы, до которых мог додуматься, и все равно скоро начинал ощущать, что вокруг становится странно-спокойно, и внутри становится странно-спокойно, и вот тогда становилось тошно. Казалось, именно в этой странной спокойности и произойдет что-то плохое. Он продолжал нарываться. Он уворачивался и успокаивался. На какое-то время. Много вещей успело произойти в их отношениях с Тоору. Это неважно. Тоору вообще больше не был важен для Коуши, вот так. Да, когда-то он провел Коуши в социум и научил его в прямом смысле общаться с людьми, но главное, за что Тоору можно было поблагодарить, так это за то, что он втянул Коуши в преступность. В смысле, Тоору-то это преступностью не считал, он делал все, чтобы подготовиться к своей ебанутой мечте, но факт оставался фактом – они пробирались в чужие дома, они набивали руку в избегании камер и систем безопасностей, и, если уж было нужно, Тоору мог кого-то убить. Коуши просто нравилось получать деньги. Много денег. Тоору больше мог не отдавать ему свою одежду – Коуши покупал все сам. Они планировали переехать в префектуру, в которой жил Иваизуми, и у Тоору там были свои наполеоновские планы, а Коуши… Наверное, будет с ним, куда же денется. Даже если все эти команды реальные, немного непонятно, что там делать Коуши. Ну и ладно. В последнее время Тоору перестал ходить вместе с Коуши. Его мания двинулась в другую сторону, он проводил почти весь день за столом, в каких-то бесчисленных бумажках, а грабить дома в одиночку Коуши побаивался. Типа, да, у него был пистолет, но стрелять-то он не умел, а дрался вообще из рук вон плохо… А еще, в отличие от Тоору, Коуши никогда никого не убивал. Оставалось надеяться, что не придется. Фу. Коуши думал перестать лазить к людям в дома. Не смог. Чем сложнее это было, чем опаснее, тем лучше ему было потом, когда он выбирался, даже если выбирался он не с сумкой, полной денег, а с каким-нибудь дурацким подсвечником. М-да. Много чего изменилось за эти пять лет. Он и дома-то больше практически не появлялся. Разделение в их городке на бедных и богатых было неадекватным. Да даже они с Тоору были тому примером. У Коуши была маленькая комната, а его родители все еще выплачивали кредиты. Дом, в котором жила семья Тоору, был лишь одним из их домов. Из-за трущоб рядом, из-за бедности вокруг, земля тут стоила сущие копейки, и много богатых людей жили тут либо на постоянной основе, либо периодически. Тоору объяснял Коуши, что из-за этого земля становится дороже и, возможно, для ребят из трущоб места скоро не останется. Он говорил это с величественным сочувствием, таким был Тоору. Лез он в дорогие дома, правда, не из-за своего благородства, а просто потому, что системы безопасности в таких местах были настоящим вызовом. Сейчас Коуши лазил туда рефлекторно. В обычных домах ему делать нечего – ни денег, ни красивых шмоток, которые при желании тоже можно было забрать себе. Да, в одиночестве было страшно, и он уже пытался решить, что бы ему с этим делать… А потом на протяжении нескольких недель Коуши не был один. Практически каждый раз, когда он наведывался к какому-нибудь богачу в дом, чтобы вытряхнуть из его сейфа все до последнего, из неоткуда появлялся этот загадочный незнакомец. Ниже Коуши, но плечистый, крепкий, с широкими руками. Он был в маске. И Коуши был в маске, вот так и встретились. Изначально вообще Коуши думал, что умрет от страха прямо на месте, и, чтобы не нарываться на конфликт, захотел отдать второму грабителю все украденные деньги. Тот показал жестом, что его это не устраивает. Тогда Коуши без слов предложил поделить, и это было уже ближе, однако этот идиот все равно не уходил, пока не нашел жителя дома, пока не выбил ему мозги, забрызгивая стены кровью. С тех пор это повторялось из раза в раз. Во-первых, хоть Коуши и успевал отвернуться, иногда он все равно не сдерживался, и приходилось искать место, куда можно сблевать. Во-вторых, он не понимал, к чему такая жестокость, если деньги уже были найдены. В-третьих, ему было очень страшно, ведь Тоору, хоть и убил нескольких человек, никогда не делал это так долго и кроваво. Это было быстро и почти всегда чисто. Да и за эти пару недель незнакомец убил больше, чем Тоору за всю жизнь… Жуть. Ужасно страшно. Однако незнакомец, судя по всему, не испытывал к Коуши ничего плохого. Из-за того, что они не разговаривали, Коуши казалось, что он случайно познакомился с бродячей собакой. Угроза как бы была, он слышал лай и видел зубы, но рядом с ним собака ничего особого из себя не представляла – иногда тупо шла рядом, иногда отбегала подальше и исчезала из вида. Где-то на их третью встречу Коуши обратил внимание на его очень неплохо сложенное тело... На пятую встречу начал щуриться во время улыбки, чтобы незнакомец даже через маску понял, что Коуши рад встрече. На седьмую встречу Коуши перестал уходить, когда незнакомец убивал очередную жертву, зачем-то пытаясь перебороть свой страх крови. Они никогда не разговаривали, никогда не видели лиц друг друга, но почему-то Коуши все равно начал чувствовать какую-то связь между ними. А когда однажды Коуши сделал какой-то дурацкий жест, пытаясь объяснить, что в коридоре есть кто-то еще, и незнакомец тут же понял его и прошел вперед, чтобы избавиться от свидетелей, у Коуши заболели щеки, настолько широкой была его улыбка. Все встречи проходили одинаково, пока однажды не произошло это. Коуши уже полчаса ждал, когда же его «напарник» наиграется. Он находился в другой комнате, но знал, что там, в спальне, все в крови, он даже отсюда мог чувствовать запах. Его уже стошнило в раковину, так что теперь он распахнул окно и высунулся в него, ожидая, когда же станет легче. Коуши сам не понимал, зачем дожидается незнакомца, просто это казалось правильным. Позже он будет благодарить себя за то, что решил раскрыть окно, потому что именно из-за этого он заметил машину полицейских, приближающуюся к дому. – Бля… – пробормотал он, быстро натягивая маску и возвращаясь к незнакомцу. Чтобы не обращать внимания на кровь вокруг, Коуши впился взглядом в чужой силуэт и задержал дыхание, хотя блевать было уже нечем. Схватив незнакомца за рукав, Коуши задергал его, пытаясь увести за собой, но тот никак не реагировал, продолжая наносить удар за ударом по телу. Он всегда носил с собой этот чертов лом, и он всегда использовал его чрезмерно много, господи, от звуков стало еще хуже… Коуши попытался объяснить ему что-то жестами, и получалось ужасно, да еще и увлекся незнакомец так сильно, что не оставалась ничего другого, кроме как подать голос. – Да пошли уже! Незнакомец обернулся на него, Коуши успел увидеть какой-то непонятный взгляд темных глаз. – Там полиция! – уже прикрикнул он. – Пошли! Незнакомец кивнул, и уже через секунду они вылетели из дома через окно, довольно мягко приземляясь на мокрую от недавнего дождя землю. Помогая друг другу, они смогли перемахнуть через забор и скрыться в ближайшем лесу еще до того, как машина подъехала к дому. За всякие следы Коуши никогда не переживал, потому что полиция работала спустя рукава, однако из-за такой близости красно-синего света все равно было безумно страшно, так что, когда они отбежали достаточно далеко и перешли на шаг, Коуши не сдержался и остановился, упирая руки в боки. – Ты нормальный вообще?! Нас могли поймать, а ты все не можешь добить чувака, который умер, типа, от первого твоего удара! Нельзя было просто забрать деньги и уйти?! Немного помолчав, незнакомец кивнул. – Да. Прости, Суга. Коуши вздрогнул. Голос был низким и казался очень знакомым, он начал судорожно примерять его ко всем людям, которые могли бы знать его имя… Он не успел додумать. Незнакомец снял маску. О боже, Коуши его знал, причем знал очень неплохо. Да, когда-то они едва общались, но уже очень долгое время Коуши ходил к нему домой, чтобы помочь его братьям и сестрам с домашней работой. Господи, да он же уже завтра планировал снова прийти, чтобы продолжить объяснять непростую тему по математике… Широко расставленные черные глаза, короткие темные волосы, царапины на лице. – Д… – отшатнувшись, Коуши не своим голосом заорал. – ДАЙЧИ?! Дайчи, неловко держа маску в руках, снова кивнул. Самая неожиданная встреча из всех, что происходили в жизни Коуши. Они оба понятия не имели, как вести себя в такой ситуации. Сейчас они стояли на безлюдной парковке, попивая молочные коктейли, заранее спрятав неподалеку сумку с награбленным. Выяснять, как они докатились до такой жизни, можно было долго, но сейчас Коуши больше хотелось прояснить другой вопрос. Недавно в школе был объявлен день траура. Тоору занимался организацией и Коуши, разумеется, помогал ему. Хоть в новостях о смертях таких «маленьких» людей почти не заикались, все одноклассники Хаято знали, что тот был найден мертвым в своей комнате. Конечно, тут же поднялась паника, люди начали превращать историю непонятно во что, словно сами там были и видели, что случилось. Кто-то даже говорил, что отец Хаято сам убил сына, и в это Коуши немного верил, потому что отец у него, вроде, был строгим до ужаса. А еще Коуши очень сочувствовал Дайчи, потерявшему своего молодого человека, но разговор об этом как-то не складывался, и только сейчас Коуши понял, почему. – Это ты убил его, верно? – спросил он, опираясь бедром о чью-то машину. – Я как-то даже не думал в эту сторону. Дайчи поморщился и кивнул. – …Да. – Что он сделал? – Ничего. Совсем ничего, – Дайчи опустил взгляд. – Это была случайность, я… Я не хотел этого. – Жаль, что так вышло, – вздохнул Коуши. – Он мне нравился. Коуши не был уверен, как работает его эмпатия. В какой-то момент он начал переживать, не социопат ли он вообще, но, вроде, нет, потому что если что-то происходило у него под носом или с тем, кто был ему дорог, ему было больно, очень больно. Если же было плохо кому-то, кто был далеко, и он не задумывался об этом, то он едва мог почувствовать хоть что-то. Поэтому Коуши старался много не думать. – Мне тоже. Постояли в тишине. Коуши еще раз окинул взглядом Дайчи и пожалел, что ходил на такие вылазки, совсем не подготовившись. Конечно, он мог вытягивать всем остальным, но когда ты потный, чумазый и уставший, привлечь человека уже сложнее, а Дайчи сейчас очень походил на того, кто ему нужен. Симпатяга… И так был симпатягой, а сейчас, с этим своим ломом… Прямо-таки плохой парень! – Ойкава знает? – А? – выплыл из своих мыслей Коуши. – О том, что я людей граблю? – Да. – Конечно знает, – отмахнулся Коуши. – Он был со мной. Потом, правда, сфокусировался на «более важных делах», ну и ладно... Мне в целом нравилось, пока ты не появился. Дайчи слабо улыбнулся, отводя взгляд. – Извини, не хотел мешать. Мне просто хотелось побыть с кем-то после того, что случилось с Хаято. Точнее, после того, что я сделал с Хаято. – Ну… – Коуши неуверенно улыбнулся в ответ. – Мне понравилось работать вместе… Из нас крутая команда. Правда, ты очень кровожадный… – Не переносишь кровь? – тихо рассмеялся Дайчи. – Ага, сразу тошнить начинает, а иногда- – Хочешь погулять? Коуши поморгал несколько раз, пытаясь понять, не ослышался ли он. В груди расплылось приятное чувство. Неважно, как плохо он сейчас выглядит, потому что Дайчи только что потерял парня, и плевать, что он сам его и убил. Ему нужна компания. И Коуши тоже она нужна. Как удачно все складывается. – Извини!.. – тут же смутился Дайчи. – Я… Сам не понял, зачем это спросил, я- – Пытаешься найти замену мертвому парню, – с улыбкой протянул Коуши. – Да, я понял. – …Прости. – Все в порядке, – хихикнул Коуши, помешивая коктейль трубочкой. – Я не против. Только давай сначала помоемся и переоденемся, а там уже решим, куда пойдем. Дайчи удивленно приподнял брови. – Оу. Но… Ойкава? Я не подумал, когда спрашивал, но он может… Расстроиться. – Правда? – засмеялся Коуши. – Ох, милый, я на это и надеюсь! Прелестная школьная интрижка, сладкая измена. Чтобы Тоору запереживал, чтобы было, что рассказать маме. Чтобы грабежи не прекращались. Чтобы у Коуши всегда была возможность вырваться из дома и залезть в новое пекло. Дайчи был таким простым парнем, Коуши было даже жаль так его использовать… Интересно, сколько это продлится? Месяцок, другой? Боже, он обожал свою жизнь!

***

Когда Коуши было девятнадцать, мама умерла.

***

Рядом не осталось людей, называющих его «Коуши». С папой он больше не общался, мама… А Тоору, чертов Тоору, оставил его после всего, что сделал. Все, кто остались в окружении Коуши, называли его «Сугой». Окружение это было небольшим, так, старые знакомые… Дайчи был важен. А больше-то, в общем, никто. М-да, Суга понятия не имел, как надолго это затянется. Его привлекала эта картинка отношений на стороне, интрижки с подтекстом: «у меня свои мотивы, у тебя – свои». И говорить такое надо, как в фильмах, сексуально держа сигарету и закинув ногу на ногу. Говорить надо обязательно с придыханием и пафосом. Каким складным все казалось в семнадцать лет, очаровательно. Сейчас Суге был двадцать один год, и их с Дайчи отношения успели сильно измениться. Кажется, они по-разному вспоминают тот самый момент, когда они «прямо по-настоящему начали встречаться», потому что Сугу назвать хорошим и верным партнером можно с натяжкой, но зато он никогда не убивал своих любовников, ха, один-ноль! Так что да, это все было одной маленькой интрижкой, однако Суге был двадцать один год, и они с Дайчи решились уехать из города. Вместе, собрав все свои вещи и, предположительно, надолго, если не навсегда. У Дайчи, конечно, тут семья, так или иначе он возвращаться будет… Суге возвращаться незачем. Да пошло оно все, честное слово. Бо́льшую часть времени он ощущал себя так, будто его стукнули сковородкой по затылку. Пришибленным и растерянным. Планы на жизнь становились размытее с каждым годом, сейчас вообще исчезли, и, вроде бы, Суга хорошо ощущал себя во всей этой неопределенности, в этом хаосе… Но ему нравилось иметь Дайчи рядом. Приятная конкретика – Дайчи был здесь. Изменившийся с того возраста не меньше, чем Суга. Готовящий для него Дайчи, засыпающий на его плече Дайчи. Человек, продолжающий атаковать людей ломом и выбивать из них дурь, которого при этом спокойно можно было назвать «стабильным». Дайчи был стабильным. Сугу хреначило во все стороны, но вне зависимости от происходящего, Дайчи всегда оставался на месте – там же, где Суга его и оставил. Суга старался держать себя в руках и делать вид, что он хотя бы примерно такой же стабильный, как Дайчи. Чтобы им обоим было спокойнее. И сейчас они покидали квартиру. Брали самое необходимое и закидывали все это в машину, чтобы впервые за всю свою жизнь выехать хоть куда-то за пределы этого тесного городишки. Оставался последний заход, и Дайчи остановился посреди комнаты, как будто не зная, что ему делать теперь. Суга подошел ближе и обнял его со спины. – Все нормально? – …Да. Да, наверное. – Ты же со всеми попрощался. – Знаю. Просто все еще не могу поверить, что мы делаем это, – Дайчи обернулся через плечо. – Боюсь, что захочу вернуться, как только мы выедем за город. Суга чмокнул его в щеку и, отстранившись, присел на кровать. – Они справятся. Не можешь же ты приковать себя к одному месту и надеяться, что так всех спасешь. – Я знаю… – присев рядом, Дайчи потер уставшие веки. – Да и вне города я могу помочь им больше, чем если буду торчать здесь. Суга с улыбкой кивнул. – А ты? Попрощался? – С кем? – фыркнул Суга. – У меня тут никого нет. «После того, как Тоору уехал» – тут же захотелось добавить ему. Он не стал. Флаг ему в руки. Пусть следует за своей ебанутой мечтой. Коуши будет в восторге, когда окажется, что все это было одним большим разводом. Тоору не добьется ровным счетом ничего и, возможно, сдохнет в какой-нибудь канаве. А Суга будет вечно свободным и вечно счастливым, вот так. Как бы то ни было, в этом месте ему больше делать нечего. – Твой папа? – спросил Дайчи. Суга ненадолго задумался, но качнул головой и улыбнулся. – Справится. Я же буду, не знаю… Деньги отправлять, писать… Приезжать, если придется? В общем, это не очень важно. – То есть, ты готов? – Да, – уверенно кивнул Суга. – Готов. Ты? – Да, – выдохнул Дайчи. – Поехали. Они собрали последние вещи и еще раз убедились, что не оставили здесь ничего важного. Суга нес две канистры бензина, Дайчи – большой чемодан, и он почти вышел из квартиры, но обернулся и, улыбнувшись, сказал: – Я люблю тебя. – О-о, милый… – с нежностью протянул Суга. – И я тебя. Дайчи пошел дальше, а Суга был вынужден остановиться. Всего на секунду, просто чтобы проглотить ощущение тревоги. Вот черт, кажется, он начинает иметь в виду то, что говорит. Непонятно, что будет с ними дальше. Непонятно, что технически может случиться с ними дальше. Суга не мог предположить, где они окажутся, скажем, через неделю, не то что через десять лет. И эта тревога, в отличие от тревоги «я люблю тебя»-слов, ему нравилась.