Ресторан "Карасуно"

Комната, в которой рос Асахи, была тихой. Его семья жила в отличном районе, и дом был дорогим, поэтому весь он, и комната Асахи в том числе, был сделан так, чтобы не доставлять жильцам никаких неудобств. Дверь открывалась беззвучно, без скрипа, и ламинат тоже не скрипел, а поверх него был постелен мягкий ковер, скрывавший шум шагов. Комната Асахи была просторной и пустой. Предметы мебели и все, даже книги хранились не здесь, а в специально отведенном для этого месте в коридоре. Светлые стены, однотонные шторы, стол, за которым Асахи никогда не сидел. Его спрашивали, хочет ли он что-то сюда, хочет ли он повесить какие-то постеры или, может, принести игрушки, но Асахи никогда не мог решить, чего именно он хочет. В своей комнате рассматривать ему было абсолютно нечего. По крайней мере, пока световой день не подходил к концу. Асахи любил розовый прямоугольник, появлявшийся на его стене во время заката. Он любил едва заметные радужные блики от стекла, которые бесшумно крались по плинтусу в дальнем конце комнаты и испарялись с наступлением ночи. Асахи любил тьму, до которой не мог дотянуться свет уличного фонаря – эта темнота пряталась в ящиках его стола, под кроватью и в его рукавах. Асахи любил узоры, создающиеся под его веками, когда он крепко прижимал ладони к глазам. И поэтому Асахи любил свою комнату и такой, пустой, потому что пустой она на самом деле не была. Просто нужно было дождаться правильного момента. И Асахи проводил бы в ней дни напролет, изучая, как она меняется от времени суток, от погоды и от его настроения, он бы рассматривал все то, что рассматривал уже много-много раз, и это бы ему не наскучило. Но из комнаты его все-таки доставали. Асахи уже шесть, а это значит, что сегодня должен быть его первый школьный день. Это вызывало в нем мало каких чувств, кроме страха. В его семье к образованию относились серьезно, и, хотя обычно это ощущалось во время разговоров про университет, Асахи боялся, что на начальную школу это тоже распространяется. Он хотел бы отложить страх на потом. Да, он не мог унести с собой в школу розовый прямоугольник или радужные блики, но тьму в рукавах – мог. Он хотел бы начать переживать позже, когда станет старше, когда надо будет думать об экзаменах, о карьере… Но его старшие сестры относились к школе, к урокам и к домашней работе, как будто каждый балл на тесте решает их будущую судьбу. Пожалуй, Асахи надо относиться так же. Ему нравился его ранец, наверное. Будет странно, если в первый учебный день он будет смотреть только на него? Он не хочет смотреть куда-то еще. Не было ничего страшнее моментов, когда он пересекался взглядами с кем-то, кого не знал. Самая старшая из его сестер, Узуме, к своим тринадцати годам уже обзавелась сотней друзей. Они, правда, не проводили время вместе вне школы, но в школе тоже здорово – насколько Асахи знал, они каждый день собирались в библиотеке, помогали друг другу с домашним заданием и просто болтали. Узуме была яркой, активной и очень дружелюбной. Она позволила бы Асахи сидеть вместе с ними. Средняя сестра, Чиаса, была другой. Ей было одиннадцать, и отношения с людьми давались ей сложнее. Она говорила, что ей вообще все дается сложнее, чем Узуме, но Асахи не очень понимал, что это значит. Чиаса от природы была довольно угрюмой, однако это не помешало ей завести одну подругу, хоть они и часто ссорились. Может, она не хотела бы, чтобы Асахи становился третьим лишним, но она хотя бы подходила к нему на переменах поговорить. Младшая из сестер, которая была старше Асахи всего на четыре года, наверное, была больше похожа на него, чем остальные. Косуке была тихой, и, хоть она уже проучилась довольно долго, друзей она найти так и не смогла. Асахи правда сочувствовал, но, может, это значило, что они могли бы проводить время в школе вместе… Да, они были бы в разных классах, но в столовой они могли бы сидеть рядом. Не обязательно говорить. Просто сидеть. Ничего из этого просто не могло бы сбыться, потому что его сестры ходили в отдельную школу, куда могли ходить только девочки. Асахи вроде девочкой не был, поэтому его первый учебный день пройдет исключительно с мальчиками. Родители говорили, что выбрали эти школы, потому что они «очень известные» и находятся близко к дому. Если честно, Асахи лучше бы шел пешком два часа в совсем непопулярную школу, если бы это значило, что он там будет не один. Асахи сидел в гостиной, обнимая свой ранец. Он не хотел есть, поэтому не завтракал, хотя Узуме долго пыталась запихать в него хоть что-то. Гостиная была залита солнцем, и Асахи, помимо того, что трясло от нервов, еще и ужасно клонило в сон. Странное сочетание. Подойдя к Асахи, папа положил руку на его плечо. Асахи поднял голову. – Ну как, ты готов? Асахи медленно помотал головой. – Н-нет… Я… Точно должен идти?.. – Мы говорили об этом, – мягко улыбнулся папа. – Это же лучший день, там даже уроков быть не должно. Просто поболтаешь с одноклассниками, познакомишься поближе. Глазами Асахи пошел в папу. «Грустные глаза» – так про них говорили, и из-за этого, когда папа Асахи улыбался, он всегда выглядел немного печальным, но от этого очень нежным. Асахи опустил взгляд. – М… – только выдохнул он. – Опаздываем! – прикрикнула мама, вбегая в гостиную и чуть не врезаясь в папу. – Ты почему еще не обут-то, блин?! – Так у нас сын расклеился! – объяснился папа. – В школу идти не хочет! Мама посмотрела на Асахи, и Асахи снова отвел глаза в сторону. Вот бровями он пошел в маму. Она всегда выглядела нахмуренной, строгой, даже злой. По крайней мере, для остальных. Сейчас, когда она смотрела на него так же нахмурено, как обычно, Асахи понимал, что на самом деле она не злится. От этого было еще более неловко. Мама будет пытаться его уговорить и, как и папа, будет пытаться делать это мягко, а ведь они с папой и правда опаздывают. Они могли бы просто заставить его, но они были хорошими родителями, идеальными даже. И сестры его были такими же. Асахи никак не мог понять, почему за ними не поспевает. Узуме улыбнулась и, закинув рюкзак на плечо, подошла к Асахи. – Я разберусь, вы собирайтесь. Облегченно выдохнув, родители продолжили сборы. Асахи смотрел на Узуме снизу вверх, чувствуя, что начинает плакать. Он часто начинал плакать без причины. – Это всего несколько часов, – тихо сказала Узуме, гладя его по голове. – Очень и очень мало. – Угу… – Я отведу тебя в школу, а потом заберу. Мы же никогда не ходили вместе до школы, представляешь? А сейчас пойдем. Асахи мелко кивнул, вытирая глаза. – Тебе понравится… Дорога – класс, и там сейчас так красиво… А в школе ты вообще не заметишь, как быстро пролетит время. Хорошо? – Х… Хорошо, – пробормотал Асахи. – Я буду тебя ждать. Очень сильно… – Я приду, – улыбнулась она. – И папа прав, сегодня ты можешь не думать об уроках. Просто подружись с кем-нибудь. Это совсем несложно, надо просто- – Почему ты разговариваешь с ним, как с идиотом? – спросила Чиаса. Она как раз проходила рядом, чтобы сложить обед в свой рюкзак. – Знаешь, не все могут похлопать ресницами и влюбить в себя одноклассников за одну секунду. Асахи нервничает, потому что понимает, что не для всех все так просто. – Ты можешь не лезть? – огрызнулась Узуме. Они всегда начинали ругаться быстро, беспричинно. Асахи рассматривал гостиную. Он не мог разнять их, как бы ни пытался, а в какой-то момент понял, что и не должен. Никому не будет приятно, если его затыкать и утихомиривать. Так что сейчас он просто смотрел по сторонам, наблюдая за тем, как родители отвлекаются от сборов, чтобы поторопить Косуке, которая, как и он, не особо горела желанием идти на учебу. Ненадолго они пересеклись взглядами, и Косуке попыталась улыбнуться, но вышло кривовато. Наверное, тоже нервничает. – Бо-же-мой, сколько вас ждать?! Асахи обернулся на раскрывшуюся входную дверь. Мужчину, который сейчас вошел в их дом и начал в шутку лупить его папу портфелем, звали Рио. Асахи никогда не мог объяснить кому-то постороннему, кем Рио ему вообще приходится. Рио и родители Асахи познакомились еще в университете, и, когда Рио смог основать компанию, он взял их на работу. Их отношения сложно было назвать отношениями начальника и подчиненных. У Рио был свой дом, но появлялся он там нечасто – только если был завален работой, и ему нужно было больше пространства. В остальное время он жил здесь, и он готовил завтрак так же, как папа, и он укладывал Асахи спать так же, как мама. Гостевая спальня никогда не была «гостевой спальней», в ней лежали вещи Рио, его одежда и бумаги, и для машины Рио в гараже было свое место. Босс, начальник? Точно нет… В последний новый год мама уснула на плече Рио, и это выглядело так забавно, что они сделали фото – оно сейчас лежало в одном из альбомов. Друг семьи? Странное название. Рио не был «другом семьи», он был семьей… Но не дядя, нет. Асахи никогда так его не называл. Рио не был братом никому из родителей Асахи. В общем, это был третий взрослый человек, который мог бы попытаться растолкать Асахи в школу, если бы это уже не сделала Узуме. – Вы в последнее время все позже и позже выходите, – поцокал языком Рио, глядя на часы. – Понижу нафиг. – Когда проверка в следующий раз прибежит, под юбку мне плакаться не беги, – фыркнула мама. Подхватив папу под руку, она обернулась. – Всем удачи! – Вам удачи! – протянули сестры и Асахи вместе с ними. – Эй, Асахи! – позвал его Рио прежде, чем закрыть за собой дверь. – Хорошего первого дня в школе! Асахи не успел сказать «спасибо». Он был медленным. Первый учебный день сложно было назвать хорошим. Когда Узуме вела его туда, Асахи совсем распереживался, но он пытался сосредоточиться на дороге, которая правда была очень красивой. Когда же Узуме вела его обратно, Асахи смотрел только себе под ноги. Вернувшись домой, он прошел в свою комнату и, попытавшись бесшумно прикрыть дверь, опустился на пол. Это была настоящая катастрофа. Дышать тише у Асахи не получалось. Он всегда дышал слишком громко. Он вообще все делал слишком громко. Даже во время беспокойных утренних сборов, когда кто-то мог начать ругаться, а кто-то поторапливать остальных, он всегда был громче всех, хотя все, что он делал – это дышал. А если он пытался сделать что-то еще, становилось хуже, потому что говорил он тоже слишком громко, даже если переходил на шепот. И плакал он громко. И смеялся он громко. А если он чего-то пугался и вскрикивал, это был настоящий ужас, потому что у него самого уши закладывало от своего крика. Поэтому сейчас Асахи изо всех сил старался быть тише. Узуме поняла, что он устал, и не стала его беспокоить. Асахи пытался сдерживать свое шумное дыхание еще минуты три, а потом снял с кровати покрывало и достал из-под подушки книжку. С этой книжкой он подполз к окну и, усевшись на полу, спрятался в длинные шторы. Они были не плотными – увы, не идеально укрывали его от внешнего мира, но зато через них просачивалось достаточно света, чтобы видеть буквы. Вытерев слезы, Асахи раскрыл книгу на случайной странице и уткнулся взглядом в текст. Книги родителей были, в большинстве своем, посвящены машинам. Это неудивительно, потому что это было их работой. Книги сестер Асахи в основном состояли из учебников, что тоже вполне понятно. Теперь и у него появилось много учебников, но читать их, чтобы успокоиться, совсем не хотелось. Они были сложными, ассоциировались со школой, да и буквы в них были намного меньше, чем в тех, которые Асахи читать любил. В этой, например, как он понял за какое-то время чтения, рассказывалось про прекрасную пару. Асахи не был уверен, насколько они были прекрасными, потому что начал не с самого начала, но парой они точно были, так что и прекрасной, наверное, тоже. Юноша пришел в деревню к своей возлюбленной, собрав все цветы с ближайшего поля. Асахи несколько раз перечитал одну и ту же страницу, но там не было указано, какие именно цветы он собрал, так что Асахи решил представлять хризантемы. Они не были его любимыми цветами (с этим он еще не определился), они просто очень ему нравились, ведь лепестков было так много, что в цветок можно было уткнуться прямо лицом или даже пальцами, а он все равно возвращался к изначальному состоянию. Когда девушка коснулась руки юноши, Асахи выдохнул и приблизил книгу ближе к лицу. Строчка на этом кончалась, и дальше шел диалог, и было обидно, что автор не расписал этот момент подробнее. Асахи прикрыл книгу и, подняв взгляд к потолку, к шторным складкам, задумался. Если юноша долго собирал хризантемы, то его руки, наверное, довольно грубые. Все-таки, если ты собираешь все поле, то кожа просто не может остаться гладкой. А еще она не может остаться чистой – кожа наверняка стала зеленой и немного красной, но это уже от лепестков. Девушка жила в деревне, Асахи пропустил, насколько она занималась физическим трудом, но решил, что ее руки нежнее. Просто для истории, пусть они будут нежнее, чтобы руки юноши могли окрасить ее кожу в такой же зеленый и красный. А еще пусть ее руки будут холодными, как родниковая вода, пусть она только что стирала ткани, не ожидая, что возлюбленный появится так скоро. И тогда, касаясь его рук, она будет согреваться, а ему будет становиться холоднее, потому что это, наверное, и есть настоящая любовь. Поймав себя на том, что он улыбается, глядя в потолок непонятное количество времени, Асахи собрался и вернулся к чтению. В следующий раз он запнулся на слове «ибо», с которого начал свою строчку юноша. «Ибо, проходя все трудности эти, я не мог не думать о вас». «Ибо». Что такое «Ибо»? Может, это такое обращение? Не «любимая» или «сердце мое», что тоже очень красиво, а «Ибо». Может, это как-то связано с хризантемами? Может, это значит «прекрасная, как собранное мною поле хризантем»? Прижав книгу к груди, Асахи встал и вышел в коридор. Он не был уверен, сколько времени он провел за чтением, и не знал, кто уже вернулся домой. Он постучал в ближайшую дверь, и уже через секунду к нему выглянула Косуке. – Асахи? – Что такое «Ибо»? – быстро спросил он, забыв перестать улыбаться. – Это связано с хризантемами, да? – Э… – Косуке помотала головой. – Подожди, а контекст есть? – Ам… – опустив взгляд в книгу, он прочитал. – Ибо, проходя все трудности эти, я не мог не думать о вас. – А, нет, – осторожно улыбнулась Косуке. – Это как… «Потому что». То есть, ну… Не знаю, «Я заварила чай, ибо у меня болит горло». Так, правда, уже не говорят, но смысл тот же. Тебе надо посмотреть на предложение до этого. – …А, – только сказал Асахи. – …Понятно. Спасибо. Все теплота и легкость покинули его тело. Вернувшись в свою комнату, он положил книгу на тумбочку и завернулся обратно в шторы. Асахи не знал, почему ему снова стало грустно. Снова вспомнился сегодняшний день, снова пришло осознание, что на завтра уже что-то задали. Снова он начал дышать громче, чем следовало бы. Асахи шмыгнул носом, и получилось так громко, что он заткнул нос вовсе, чтобы больше не повторять этот звук. Возможно, ему было бы легче, если бы вокруг было шумнее, только никто никогда не был шумнее, чем он. Дома было тихо. Сестры сидели по своим комнатам, занимаясь, родители возвращались поздно, а район был образцово спокойным. Здесь не было птиц, чтобы они пели по утрам. Дороги были ровными, машины – качественным, поэтому даже они не шумели, проезжая под окном Асахи. Только Кау был громче Асахи. Как вовремя он решил о себе напомнить… Асахи вздрогнул, потому что его дверь с грохотом выбили две пятнистые лапы. Пес нашел его сразу и, вцепившись зубами в штаны, начал тащить их в сторону, чуть не разрывая. – Стой-стой!.. – попросил Асахи, выбираясь из штор. – Я здесь!.. А ты чего только сейчас пришел? Спал? Кау ничего не ответил, но радостно залаял и начал сражаться с ногами Асахи, то избивая их лапами, то кусая. Асахи улыбнулся, пересел на кровать, и Кау тут же оказался рядом. Кау был пятнистым, и в щенячестве, как рассказывали Асахи, ел траву в каких-то невообразимых количествах, поэтому его и назвали "коровкой", но на английском, чтобы звучало получше. А еще он был шумным. Он гавкал, рычал, пукал, хрюкал, храпел, царапал двери и выл. Недостаточно шумный, чтобы считаться «проблемным», но достаточно шумный, чтобы перекрывать собой Асахи. И это было прекрасно. Глянув на приоткрытую дверь, Асахи нервно выдохнул и погладил Кау по голове. – Я сегодня был в школе. В первый раз. Кау посмотрел на него секунд пять, прежде чем перевернуться на спину. – Мы… Знаешь, мы просто сидели в классе, и… И меня посадили назад, чтобы я никому не перекрывал доску, и это хорошо… – Асахи почувствовал, что его голос начинает дрожать, но Кау начал громко фырчать, отвлекаясь на угол его одеяла, и он продолжил. – В общем… Т-ты только никому не говори, ладно?.. Кау вгрызся в одеяло, все еще подставляя живот, чтобы его продолжали гладить. – В общем… – Асахи прикрыл глаза и всхлипнул. – Учитель говорил, и в-все молчали, а я… Ч… Ч-чихнул… Вспомнив, как все обернулись на него, и насколько оглушающе громко это было, Асахи опустил голову и уткнулся в живот Кау, начиная плакать. Кау из-за этого запинался и загавкал пуще прежнего, поэтому Асахи совсем не было слышно. Кау был самым хорошим мальчиком на свете, и Асахи не уставал говорить ему это. А когда родители вернулись домой, папа рассказал, что помогало ему справляться со стрессом в возрасте Асахи. Он сказал, что можно рисовать на ладони «человечка» и как бы съедать его, а вместе с ним и все плохие мысли. Стоило повторять это раза три, чтобы точно сработало, и, в целом, это и правда помогало. Асахи нравилось не столько есть воздух, сколько выводить что-то на своей ладони, визуализируя простой рисунок воображением. Но школа все еще была страшной. Асахи продолжал быть неуклюжим и громким. Он сломал столько стульев и парт, сколько никто никогда не ломал, при этом он не делал буквально ничего для того, чтобы они сломались. Он просто невовремя дергался или поворачивался, и вещи трещали и сыпались. Асахи правда не понимал, почему над ним не издеваются хулиганы. Он слышал, как порой кто-то говорил о нем, и это были обидные слова. Он видел, как люди чуть отходили, когда он проходил мимо, и это тоже было больно. Но почему-то никто из одноклассников никогда не пытался его ударить. Наверное, это хорошо, потому что он и так слишком часто плакал при всех. А еще в школе он узнал, что он «жирный», и совсем не знал, что теперь ему делать с полученными знаниями. Все вокруг было быстрым, холодным и резким.

***

Когда Асахи было девять, Кау не стало. Асахи не успевал за происходящим. Все случилось так быстро, он едва успевал понять, что случилось вчера, как сегодня случалось что-то новое. Кау не был молодым, но он не должен был так быстро заболеть. Не должен был так быстро ослабнуть. За какой короткий срок громкая собака может стать тихой, медленной. Кау нужна была помощь, когда он запрыгивал на диван или пытался с него спуститься. Кау больше не любил гулять. Кау больше не бежал на кухню, слыша, что кто-то достает его корм. Асахи гладил его так же, как раньше, и Кау не фыркал, не грыз одеяло и не бил его лапами. Кау просто лежал, и его бок неспешно поднимался, а потом опускался. Иногда он смотрел на Асахи, иногда – спал. Он спал почти все время. Порой Асахи не мог найти его во всем доме, потому что Кау стал сильно меньше, и он ложился спать в самые отдаленные комнаты. И он, и сестры гладили Кау перед тем, как родители его увезли. Этого было недостаточно, это не ощущалось, как прощание. Рука Асахи нагрелась об спину Кау, а когда его увезли, тепло продержалось на ладони Асахи всего минуту. И это же тепло уже никак нельзя было вернуть. Родители приехали обратно. Все, все из семьи плакали, но Асахи плакал больше всех, и не мог понять, как у остальных получается делать хоть что-то, кроме как плакать. Они стояли на заднем дворе, была ночь, и Асахи не мог перестать реветь. Папа вырывал яму уже минут десять. Мама ушла в дом, чтобы заварить всем чай. Косуке уткнулась Рио в живот, и он рассеянно гладил ее по голове. Узуме стояла рядом с ними, прикрыв рот рукой и отвернувшись. Чиаса на некоторое время ушла в свою комнату, чтобы побыть в одиночестве, но скоро вернулась. Теперь она была рядом с Асахи, то и дело снимая очки и вытирая глаза. Асахи задыхался от слез. У Кау был собственный гроб, и Асахи уже не дали посмотреть на него без крышки. Они засыпали гроб землей, и все грустили, все не могли найти нужных слов в эту ночь. А потом они двинулись дальше. А Асахи не смог. Он пытался говорить об этом с остальными, разделить с кем-то эту боль, это ощущение, что что-то столь драгоценное забрали у него так резко, без разрешения… Узуме, стараясь улыбаться, показывала Асахи фото, когда она сама еще была совсем маленькой, а Кау, крошечный щенок, сидел на ее руках. Чиаса негромко объясняла Асахи, что это не странно – украшать могилу. Люди приносят туда что-то, разговаривают с камнем, чтобы пережить утрату. Косуке же сказала, что пару раз говорила с Кау просто так, ничего не принося. Она признавалась в этом, будто ей было немного неловко. Родители, включая Рио, грустно смеялись и рассказывали, как первое, что сделал Кау в новом доме – написал посреди гостиной. Даже конкретное место показали. И Асахи, как они и советовали, старался жить дальше. Он даже смог принять то, что Кау никогда не вернется, он знал, что такое смерть. Но он не мог принять того, что не успел попрощаться. Гладить его по спине, когда он уже год не махал хвостом в ответ – не прощание. Один раз поцеловать его в уши, прежде чем его увезут – не прощание. Кау приходил к нему во снах. Асахи лежал в полудреме, чувствуя лапы на своей груди, но когда он открывал глаза, над ним никого не было. И Асахи плакал. Он плакал все больше и больше, и эти слезы были ужасными, они жгли лицо, и глаза от них болели, как от чистой соли. И плакал он так громко, как никогда бы не хотел плакать, он кашлял, сопли стекали по подбородку, а лицо становилось красным, только теперь рядом не было кого-то, кто мог бы перекрыть этот шум своим. Он плакал и сейчас, разрывая руками землю там, где был похоронен Кау. Грязь забивалась под ногти. Почва была довольно рыхлой, и Асахи ни в какой момент не ощущал, что устал. Слезы падали с его лица и, казалось, делали землю еще податливее, помогая ему. Это, должно быть, заняло у него час, если не больше… Он не пытался найти лопату или хоть какой-то инструмент, он просто рыл и рыл, пока не добрался до крышки гроба. Когда Асахи открыл его, он почувствовал резкий запах, и глаза могли бы начать слезиться, если бы не слезились и до этого. Асахи опустился вниз и тихонько обнял тельце, которое перестало быть таким теплым, каким было совсем недавно. Асахи гладил жесткую шерсть и осторожно касался губами влажного лба. Он прижимал Кау к себе и продолжал плакать, и плакал так долго, что слезы перестали жечь его глаза. Они стали какими-то приятно-прохладными, успокаивающими. Сейчас, когда Асахи успел понять, что они прощаются, он мог потратить время на то, чтобы сформулировать слова в предложения и произнести их. Да, на руках оставался странный склизкий след, а вся пижама пропиталась чем-то мокрым, но это все еще был Кау, словно спящий, просто немного деформированный и очень, очень холодный. Асахи держал и держал его, а пес согревался и согревался от его прикосновений и объятий. На дне холодной ямы, упираясь спиной в деревянный гроб, держа в руках влажного Кау и пропитавшись этим запахом насквозь, Асахи уснул намного спокойнее, чем засыпал в своей мягкой постели все предыдущие ночи. Проснулся Асахи от крика. Его нашла Косуке, и на ее крик сбежались остальные. Асахи разделили с Кау, насильно вытащили со дна ямы, и его то ли ругали, то ли успокаивали, и как только Асахи проснулся, он плакал, и плакал целый день после этого, и когда ложился спать в свою кровать, он тоже плакал. Он очень, очень скучал по Кау, и эта невыносимая тоска становилась слезами, и они были приятными. Кау все еще часто снился ему. Чуть просыпаясь, Асахи чувствовал ногами теплый бок и улыбался сквозь слезы. Он знал, что такое смерть. И смерть совсем не запрещала приходить Кау к нему во снах, в лае других собак или в мычании коров на экране телевизора. Асахи согрел его, поэтому сейчас бок, ощущаемый сквозь дрему, был таким теплым, и поэтому Асахи не спешил просыпаться. Если он откроет глаза, Кау придется уйти. Пусть полежит рядом еще немного, прежде чем побежать делать свои собачьи духовные дела… А когда Асахи было десять, Рио начал учить его играть на пианино. Оно стояло на втором этаже, под вечно распахнутыми окнами, и Асахи нравилось проходить рядом и бесцельно касаться клавиш. Во всей семье играл только Рио, поэтому и музыка была только тогда, когда он был дома. Однажды Рио как бы между делом предложил Асахи показать, как это делается, и от одного предложения Асахи уже несколько напрягся. – Твою маму намучали в детстве с этим пианино… – смеялся Рио, ставя руки Асахи в правильное положение. – Не знаю, мне всегда нравилось. Представляешь, ты приходишь домой, не знаешь, чем заняться – и садишься играть… – Я слышал, что этому сложно научиться… – неуверенно пробормотал Асахи. – Ты же, наверное, с детства умел… – А ты кто, взрослый что ли? – лишь отмахнулся Рио. – Просто попробуем. Если тебе не понравится – скажи, и мы перестанем. И Асахи попробовал. И ему понравилось. Было в Рио что-то такое простое и добродушное, что делало все объяснения не такими страшными, как в школе. Асахи понимал, почему сестры так хотят попасть к нему на стажировку, а потом и работать под его началом, как мама с папой. Наверное, если у тебя такой начальник, ты не побоишься прийти к нему и честно сказать, если чего-то не понимаешь. Потому что сейчас, день за днем объясняя одно и тоже, Рио совсем не раздражался и не ругался. И Асахи замечал это раньше, но по-настоящему прочувствовал только сейчас: Рио умел формулировать предложения красиво-красиво, как в книгах, и так понимать все было ощутимо проще. Компания Рио занималась автомобилями, и Асахи все еще не мог до конца понять, что это значит, но казалось, что для ведения чего-то такого технического не нужно уметь так красиво разговаривать. А Рио разговаривал. Он говорил: «Когда твои пальцы касаются клавиш, звучишь ты, звучит твоя душа, а не инструмент». И у Асахи начало получаться. Когда кто-то из родителей заикнулся про такую карьеру, он, правда, почти сразу начал бояться пианино, но Рио настоял на том, чтобы пока что это оставалось хобби, и все снова стало хорошо. Когда в его руках в последний раз содрогнулась утка, которую он нашел и задушил в ближайшем парке, он подумал, что было бы здорово написать про это композицию. Писать он их не умел, поэтому решил просто выбрать какую-нибудь из существующих, научиться ее играть и посвятить игру бедной маме-утке, которая умерла такой молодой, оставляя своих детишек-утят совсем одних. Ох, Асахи так любил грустные истории, и так плакал, когда чувствовал их… Если достаточно громко играть на пианино, собственный плач уже не кажется таким громким, и это тоже замечательно. Асахи старался играть так, чтобы быть тише пианино. Шум, создаваемый им с помощью инструмента, был мелодичным и красивым. Ему нравилось играть после школы, это помогало ему успокоиться, ведь в школе все шло из рук вон плохо. Пока что Асахи получал стабильные тройки. Предметы, особенно технические, давались ему тяжело, и если дома с помощью объяснений кого-то из семьи он мог понять хоть что-то, стоило ему прийти в школу или, боже, выйти к доске – все превращалось в кошмар наяву. – Если ты хочешь чего-то добиться, тебе нужно взяться за ум, – однажды сказала Чиаса, которая в основном помогала ему с уроками. Асахи смотрел на размытые от слез формулы. – …Д-добиться чего? – Чего угодно, – пожала плечами она и присела рядом. – Не плачь. Я же не говорю, что это невозможно. Я говорю, что тебе надо собраться. – Я не могу собраться еще б-больше… – тихо сказал Асахи. – Так только кажется, – видимо, попыталась приободрить его Чиаса. – Всегда кажется, что больше не можешь, но на самом деле можешь. Просто нельзя себя жалеть, понимаешь? Они сидели в ее комнате. Это была редкость, чаще они занимались где-то еще, и, поскольку в комнатах друг друга они были нечасто, Асахи хотел бы провести здесь время как-то иначе, не плача над математикой. После долгой паузы Чиаса вздохнула и махнула рукой. – Впрочем, думаю, тебя все равно возьмут в компанию. – Что?.. – моргнул Асахи. – Почему?.. – Ты мальчик, – просто ответила она. – Вас охотнее берут на работу. Ты можешь знать в десять раз меньше вещей, чем я, но этого будет достаточно. Асахи не любил, когда его сестры говорили про учебу или работу, а они говорили о ней почти всегда. И он не понимал, что конкретно сейчас пытается сказать Чиаса, потому что она обращалась как будто бы не к нему, говорила в воздух, просто жалуясь на что-то, что было для нее важным. И Асахи решил сказать то, что было важным ему. – Если честно, я не… Я не думаю, что хочу работать в… – он шмыгнул носом. – М-мне не очень нравятся машины. Чиаса приподняла брови, и Асахи испугался, что она будет пытаться его переубедить или, может, просто начнет ругаться и объяснять, почему Асахи неправ. Но даже линзы очков Чиасы не помешали Асахи увидеть, как ее взгляд смягчился. И тогда он подумал, что он всегда плелся в конце этой гонки, но те, кто бегут впереди, скорее всего, устают намного больше. И что, наверное, тяжело относиться максимально тепло к кому-то, кто бежит рядом с тобой, а тем более – обгоняет тебя. А еще ему казалось очевидным, что Рио возьмет на работу всех троих сестер, но, видимо, они этого еще не поняли. От слов вроде «стажировка» их глаза загорались красным, и они сразу думали, что это значит, что им надо друг друга поубивать или что-то в этом роде, и тогда Асахи точно не будет участвовать в этой гонке, потому что он не хочет убивать своих сестер. Он их любит, и они его любят. И друг друга они любят, даже если немного это подзабыли. Асахи мог это чувствовать.

***

К своим тринадцати годам Асахи стал выше не только всех своих одноклассников, но даже перерос приличное количество преподавателей, и это очень его расстраивало. К этому возрасту он знал, что был толстым, но становиться таким высоким было совсем необязательно. Когда он говорил, что хотел бы выглядеть иначе, люди думали, что он имеет в виду только вес, но он имел в виду внешность в целом. Его тело просто расстраивало его. Асахи чувствовал музыку, чувствовал чужой смех и слезы, он чувствовал дрожание земли от проносящегося в метрополитене поезда, он чувствовал непропечатанные на старых страницах буквы и сок, брызжущий из ягод, когда сжимаешь их зубами. Свое тело он не чувствовал. Он всегда ударялся лбом, не рассчитывая свой рост. Всегда гнул вещи, садясь и не рассчитывая свой вес. Всегда крушил, ломал, рвал и деформировал все, начиная с хрупких статуэток, заканчивая доверчивыми белками, не рассчитывая свою силу. Была бы его воля, он бы так не выглядел. Асахи долго думал, как бы он хотел выглядеть, но выбрать что-то одно было тяжело. Он не хотел быть телом в принципе. Он хотел бы быть утренним туманом или, если можно совсем размечтаться – горячим воздухом над свечкой в храме. Было бы очень приятно стать маленькой каплей росы на поблескивающей паутинке, а еще хотелось быть бликом от далекой звезды на зеркальной глади одинокого озера. Но он был собой. Тринадцатилетним парнем, который постоянно валит шкафы, неудачно оборачиваясь, когда его зовут со спины. Асахи не думал, что такое может произойти, но, кажется, он стал еще более одинок, когда вырос. С ним и до этого никто особо не общался, а сейчас ребята, совсем незнакомые ребята, начали сторониться его, как-то странно косясь и перешептываясь. Асахи долго крутился перед зеркалом, пытаясь понять, что именно напрягает их. Он, на самом деле, находил много причин, но, кажется, все не угадывал и не угадывал. А еще к этому возрасту Асахи понял, что считает красивым не все на свете, как считал до этого. Это заставило его почувствовать себя лицемером. Но… Но когда ты берешь возлюбленного в парк и, достав нож, доставшийся тебе от папы, вырезаешь на дереве ваши инициалы – это красиво. Неважно, разойдетесь вы на следующий день или нет, потому что это память. Если бы Асахи был деревом, он был бы рад видеть на себе чужие вырезанные инициалы. Однако видя, как дерево спиливают, чтобы проложить в этом месте новую дорогу, Асахи не мог не плакать. Не мог не испытывать слабой, но злости. Когда ты нападаешь на человека, которого ненавидишь всей душой и начинаешь избивать его в кровь – это красиво. Асахи так, конечно, никогда не делал, он никогда никого не ненавидел, но в фильмах и книгах это было красиво. Но когда одноклассники выбирали кого-то козлом отпущения и начинали шептаться за его спиной, а порой даже ранить его физически, это не было красиво. За этим не было никакого мотива. Это не было личным. Если Асахи становилось слишком тошно, он начинал додумывать. Так было легче. Он думал, что это дерево погибнет, но по дороге, которую здесь построят, будут ездить люди, каждый со своей историей. Может, рядом построят автокинотеатр, и парочки будут приезжать ночью, парковаться и смотреть кино, сидя прямо в своих машинах, держась за руки. И когда кого-то обижают, это ужасно, но, может, этот главный задира влюблен в бедного парня. И когда-нибудь, когда-нибудь, он все поймет, они будут долго говорить о своих чувствах и тоже возьмутся за руки. Когда он додумывал, все становилось красивее, а ему становилось спокойнее. Это ощущалось так же, как подниматься на второй этаж этого тихого дома и начинать играть на пианино. Когда Асахи было тринадцать, он увидел свою старшую сестру, Узуме, плачущей. Он и до этого видел ее плачущей, но в этот раз она выглядела как-то иначе. Ранним утром он пошел в туалет и встретил ее в ванной комнате, стоящей перед зеркалом. Было сложно понять, что она делает, потому что она словно пыталась помыться в раковине, хотя ванна была совсем близко. Узуме продолжала мылить руки и проводила по уже покрасневшим шее и ключицам, по груди и плечам, оставляя на пижамной майке темные пятна воды. Узуме было двадцать. Ее взгляд был не таким «злым», как у мамы или Асахи, и она хорошо этим пользовалась, умея проводить пару линий косметикой и украшать себя всего за секунду. Она умела улыбаться ослепительно ярко, очаровывая людей вокруг, но Асахи знал, что дома она улыбается по-другому, более искренне. Обе эти улыбки были очень приятными, он изучал их всю жизнь. Но сейчас она как-то странно кривила губы, и ее лицо выглядело треснутым. На нем не было настоящих трещин, но выражение лица было таким, словно внутри нее разбилось что-то очень хрупкое, и теперь она не знает, как собрать все эти крошки обратно в прекрасное и цельное произведение. Ее глаза были красными от долгого плача. Ее плечи тряслись. – Оу… – негромко выдохнул Асахи, опираясь о дверной косяк. Узуме обернулась и, смутившись, быстро вытерла веки и криво улыбнулась. – Доброе утро, я… Не увидела тебя. Т-тебя пустить? И голос ее звучал необычно. Очень сипло, с таким болезненным надрывом. Немного помолчав, Асахи мягко улыбнулся. – …Знаешь, ты сейчас очень красивая. Он не знал, что было плохого в том, что он сказал, но это точно была ошибка. В этот день он впервые увидел вторую сильную эмоцию Узуме – бешеную злость вместе с отвращением. Не сказав ни слова, она резко оттолкнула его и громко захлопнула дверь прямо перед его носом. Было как-то неправильно плакать из-за того, что на тебя разозлились, когда ты, очевидно, виноват, так что Асахи быстро вернулся в свою комнату и спрятался там, чтобы никого не смущать. Плакал он снова громко, но надеялся, что Узуме все еще стоит с включенной водой и не слышит этого. Он ее, по крайней мере, не слышал. Ей, наверное, тоже надо поплакать так, чтобы никто не слышал. Когда она ушла из дома, Асахи выдержал долгую паузу и наконец позволил себе пойти в туалет. Спустившись на кухню, он немного подумал и решился уточнить у всех собравшихся за завтраком. – А… Узуме в порядке?.. Сестры подняли головы от тарелок и вопросительно взглянули на него. – А что? – спросила Чиаса. – Заболела? Выглядела нормально... – Она плакала... – негромко сказал Асахи. – Одна. П-плохо плакала. – Плакала? – с волнением переспросила Косуке. Родители тоже растерянно переглянулись, и мама снова повернулась к Асахи. – Когда это было? Сегодня? – Может, парень? – неуверенно предположил папа. – Или просто стресс?.. Рио, подперев щеку рукой, посмотрел на папу. – Тебе стоит поговорить с ней, а не гадать на кофейной гуще. – Какой ты умный… – огрызнулся папа. – Девушки ее возраста могут плакать из-за множества личных причин. Порой их лучше не трогать. Асахи ненадолго задумался, поднимая взгляд к потолку. Поэтому Узуме так разозлилась? Потому что он ее «тронул»? О нет, если бы он знал, что так делать нельзя, он бы не стал… – Я думаю, это может быть связано с тобой, Рио, – вздохнула мама, наливая всем чай. – Со мной? – удивился он. – Да она с ума сошла из-за этой стажировки, места себе не находит… – Стоп-стоп-стоп, – замахал руками Рио. – Зачем ей переживать? Я уже сто раз ей объяснял, что она точно будет с нами! Таких талантливых еще поискать надо! Почувствовав, как похолодел воздух вокруг, Асахи повернулся на сестер и вздохнул. Казалось, они тут же забыли, что Узуме нехорошо. Они обе начали выглядеть по-злому сосредоточенными, даже младшая Косуке, которая начала отличаться таким настроением совсем недавно. Наверное, доросла. Асахи до такого дорастать не хотел. В любом случае, с Узуме они помирились этим же вечером. Она извинилась, и Асахи извинился, но он так и не смог понять, что случилось, а больше всего его удивило, что Узуме позвала его на ночь в свою комнату. Асахи в комнаты сестер старался не заходить, хоть ему и было очень любопытно, а тут его пригласили, еще и ночью… Только в это время он мог увидеть, что у Узуме в комнате, оказывается, есть милые светильники, которые кажутся яркими только в полной темноте. А еще кровать у нее меньше, но это, наверное, логично – Асахи бы такую сломал. – Побудешь тут?.. – негромко спросила она, садясь на матрас. – Конечно, – кивнул Асахи. – Мы будем что-то делать? – …Нет, – покачала головой Узуме. – Если честно, я просто хочу поспать. И, если бы ты мог… Побыть тут, было бы здорово. Асахи снова ничего не понял, но ему было и не нужно. Узуме выглядела уставшей, он не был уверен, как его присутствие может ей помочь, и это было неважно – оно, видимо, помогало. Узуме укрылась одеялом и, положив голову на подушку, прикрыла глаза. Асахи присел на пол и, спросив разрешения, положил подбородок на ее кровать, чтобы лучше слышать, что она говорит. – Как у тебя дела в школе? – едва слышно спросила она. – Нормально. Как всегда. – Понятно. Нравится кто-нибудь? – Я не знаю… В смысле, да, конечно, но… Но я никого не знаю так близко, чтобы влюбиться, наверное… Узуме мелко улыбнулась. – Я имела в виду просто «нравится», но так тоже можно. То есть, пока на горизонте никого нет? Асахи совсем смутился. – Нет… Я… Я и не очень планирую, что будет. – Ой, да ладно тебе… – только зевнула она. – Почему нет? Ты добрый, милый и сильный, настоящий мужчина. Или кто-то сказал тебе, что это не так? Асахи вспомнил многие слова, которые слышал в свой адрес за спиной, но не был уверен, какое привести в пример, так что просто сказал. – Я толстый. – Ты массивный, – фыркнула Узуме. – Ничего с этим не сделаешь, это не плохо. Попробуй… Не знаю, подкачаться, если хочешь. Про парней не скажу, но девчонки таких любят. Асахи запомнил. Наверное, они с Узуме говорили о разном, однако если кто-то будет общаться с Асахи хотя бы из-за внешности, будет здорово. Кто угодно по какой угодно причине. Хоть обмолвиться парой слов было бы чудесно. Они поболтали еще немного, прежде чем она уснула. Асахи не знал, что случилось потом. Видимо, кто-то из родителей все-таки поговорил с ней, потому что больше он не видел, чтобы она плакала. А еще больше они так не разговаривали, хотя лучше ей, очевидно, не становилось.

***

Когда Асахи было пятнадцать, он впервые поговорил с родителями о своем будущем. До этого он обсуждал это только с сестрами, в первую очередь, чтобы как-то смягчить их, чтобы объяснить – он им не соперник. Они снова были дома. Семья Асахи периодически выезжала куда-то на отдых, они даже были за границей, однако происходило это редко, а когда они были не в поездке, они всегда были дома. Асахи целый день слонялся от стенки к стенке, а сейчас сидел в спальне родителей, и из-за этого происходящее ощущалось, как «серьезный разговор». Он сидел на краю их большой кровати, рассматривая фотографии на стенах, а папа ходил туда-сюда, слоняясь от стенки к стенке, прямо как час назад это делал сам Асахи. Мама сидела на кресле, Рио стоял у двери, опершись о нее. Он единственный не выглядел напряженным, и Асахи не понимал, почему. В конце концов, речь шла именно о его компании. – Понимаешь… – уже в который раз начал папа. – Если ты пойдешь куда-то еще, тебе будет сложнее. Здесь мы всегда сможем тебя подхватить, как-то помочь… Асахи опустил взгляд. – Я знаю… – И, может, тебе просто боязно? Ты младший, и думаешь, что тут большое давление или что-то в этом роде… – Я не- – Все совсем не так страшно! – сказал папа. – Как раз потому что ты младший! Всегда кто-то поможет с экзаменами, с работой… Асахи молчал. Папа смотрел на него некоторое время, а потом наклонился, положил руки ему на плечи. – Извини. Хорошо, если не это, то что? Тебе что-то нравится? Асахи медленно помотал головой. – Какие-то предметы в школе?.. Какие-то занятия? Асахи снова помотал головой. Он не хотел быть таким человеком, а все равно им являлся. Он не знал, чего он хочет. Он знал, чего он не хочет. Машины и все, что их касалось, вызывало в нем усталость, на каком-то этапе раздражение, и он не понимал, как его семья может вкладываться во что-то такое душой и сердцем. Любые науки, в которых были цифры, не вызывали у Асахи ничего, кроме страха. Все остальное… Тоже. Он любил читать, но он не умел делать это профессионально. Он не замечал ошибок в тексте, не мог понять, что хотел сказать автор, а что – герой, и он не умел писать сам, не хотел даже пробовать, чтобы не обжечься. Когда он углублялся во что-то, когда чувствовал хоть намек на давление, он переставал чувствовать к делу что-либо. Ему становилось страшно, ему становилось дискомфортно, и все, что он хотел – вернуться домой и рассматривать закатный свет на своей стене. – Ну… Асахи, – папа вздохнул. – Должно же быть что-то. Что угодно, мы поддержим тебя в чем угодно, но это что-то должно быть. Человек без дела и с ума сойти может. Асахи смотрел в сторону, на подушки родителей. Недавно постиранное белье приятно пахло. Ему было абсолютно нечего сказать в свою защиту. Он и не планировал защищаться, он просто решил сказать все, как есть. И снова тишина, тянущаяся дольше, чем в предыдущие разы. – Нам не хотелось бы тебя потерять, – негромко сказала мама. Асахи вздрогнул и повернулся в ее сторону. Она перебирала край своего рукава. – В смысле?.. – сипло спросил он. – В смысле, что тебе нужно какое-то дело. Чтобы ты был в порядке, – мама потерла переносицу. – И, если бы ты был с нами, нам было бы еще спокойнее. Мы бы знали, что ты не… Никуда не пропадешь. Асахи слегка приподнял брови. – Куда я могу пропасть?.. – Ты делаешь это. Периодически. – Делаю что?.. – Ты помнишь, с чего начался этот разговор? – спросил папа. – Мы были в гостиной. Что потом? Асахи смотрел на них поочередно и не понимал, о чем они говорят. Ну да, они были в гостиной, и Асахи сказал, что не хотел бы работать с ними, а потом… Наверное, они поднялись сюда. Он нервничал, поэтому отвлекся на вены, проступающие на его руке. Он рассматривал их очень долго, и он помнит, как подумал, что вены похожи на изображение удара молнии – такая картина, не фотография, висела у них в школе, и ее уголок был слегка помят, хотя она находилась под стеклом, и Асахи нравилось смотреть именно на этот уголок, потому что в этой школе, совершенной и чистой, был вот такой маленький дефект, который никто не заметил, и он казался Асахи отдушиной во время долгих перемен… – Асахи? Он моргнул и сфокусировал взгляд на маме. – А?.. Мама поджала губы. – Ты не должен потеряться в… В этом. Тебе нужно что-то, чтобы не сидеть дома, чтобы общаться с другими людьми. А если ты будешь хорош в чем-то, ты наберешься смелости, и… Асахи тихо вздохнул, складывая руки на коленях. Рио все это время молчал, но сейчас выпрямился и обратился к маме с папой. – Давайте я попробую. Оставьте нас, что ли? Родители переглянулись и покинули комнату. Рио прикрыл за ними дверь, и Асахи просто понадеялся, что Рио так же спокоен, каким кажется на вид. Если сейчас он начнет ругаться, Асахи либо расплачется, либо уйдет, и расплачется потом. Рио присел на край кровати рядом с Асахи. Асахи долго смотрел в стену, перебирая пальцами. – Они… Они считают меня странным? – тихо спросил он после долгой паузы. – Считают, что я могу «потеряться»?.. – Да, пожалуй, – кивнул Рио. – Оу… Асахи моргнул и почувствовал влагу на ресницах. Все в этом доме чувствуют себя так одиноко?.. Или, может, только он, потому что он странный? Может, никто больше не чувствует себя так плохо? – Ты злишься на меня за то, что я не… – Асахи не смог закончить предложение. Рио мягко улыбнулся и покачал головой. – Совсем нет. Я сразу понимал, что ты пойдешь куда-то еще. – Потому что я странный?.. – Зачастил ты с этим словом… – Рио обернулся на дверь, снова посмотрел на Асахи. – Знаешь, меня тоже часто считали странным. В детстве так тем более. Это не что-то, о чем стоит переживать. Асахи поморщился. – Но ты умный… И т-трудоголик. Это другая странность… Рио рассмеялся и залез на кровать с ногами. – В этом мы с твоими родителями немного отличаемся. Им, понимаешь, очень важно все время что-то делать… Они такие, как бы… Суетливые? Асахи слабо кивнул. – И сестры у тебя такие же. В них много энергии, они хотят вкладывать ее в какое-то дело, хотят видеть результат, а если он в цифрах – вообще здорово. Вот они трудоголики. – А ты?.. Рио с улыбкой склонил голову. – А я считаю свою работу красивой. Поэтому я здесь. – М… Машины? – неуверенно спросил Асахи. – По-твоему, они красивые?.. – У всех свои понятия о красоте. – Рио погладил его по голове. – Мне нравится, когда работа становится ювелирной… Мне нравится запах новых машин, мне нравится, как много людей нужно, чтобы создать что-то такое сложное… И, конечно, мне нравится работать с твоими родителями. Главное – любоваться тем, что любишь, каждый день. В этом и секрет счастья для людей вроде нас с тобой. Асахи вернул взгляд на фотографии на стенах. Рио убрал руку с его головы, и Асахи потребовалось время, чтобы сформулировать вопрос. – Ты любишь маму и папу? Рио улыбнулся. – Люблю. – А они тебя?.. – И они меня. Видишь, о чем я говорю? – Рио легонько пихнул его в плечо. – Я живу не ради цифр, как тебе может показаться. Я живу ради красоты. И ты тоже, верно? – Наверное… Наверное, да. – Значит, этим ты пошел в меня, – улыбаясь, заключил он. – Так что, конечно, ты не сможешь работать со мной. Ты займешься чем-то своим, будешь любоваться чем-то своим. Неважно, странно это или нет. Асахи слабо улыбнулся ему в ответ. Он старался помнить о том, что родители не злятся на него. Они переживают. Асахи отличался от них в чем-то очень для них важном, в чем-то фундаментальном, и теперь Асахи понимал, что они боятся, что он случайно выскользнет из их рук… Но Рио же не выскользнул. Он нашел что-то свое. Что-то, в чем он видит красоту, хотя Асахи не видит, хотя родители не видят так же, как Рио. Рио выглядел счастливым человеком. Он был расслаблен, он часто улыбался, и он был не таким торопливым, как все остальные. Он мог подойти к пианино и сыграть что-то одной рукой для удовольствия, не вкладываясь в музыку так, будто это была карьера всей его жизни. И Асахи решил ждать. Ждать, что его призвание, что-то такое же драгоценное, сокровенное, как для его семьи это были авто, придет к нему само собой. Он продолжал наблюдать за птицами в небе, продолжал срывать цветы на улице, продолжал «теряться», как это говорили родители, и он ждал. Но он рос. И школа никуда не девалась, экзамены никуда не девались, и эта ничем не объяснимая гонка между его сестрами никуда не девалась. Асахи был признателен, что Рио сказал ему «не торопись», однако он уже не был уверен, что весь мир может сказать ему то же самое. Он рос, и никакое призвание к нему не приходило. Он просто делал то, что должен был, так же как остальные, не дотягивая даже до последнего места.

***

Когда Асахи было семнадцать, он выглядел на тридцать. По крайней мере, это то, что он слышал за своей спиной. От спорта его тело и правда не стало меньше. Иногда даже казалось, что наоборот. Ему нравилось, что если он тратит несколько часов в день на упражнения, то мышцы становятся тверже, а если расслабляется и дает себе передышку – на животе снова появляются складки. Приятно осознавать, что его тело может меняться, пусть и не становиться утренним туманом, как он мечтал в детстве. Асахи было совсем не скучно висеть на руках или отжиматься. Обычно он сбивался со счета и просто продолжал делать упражнения автоматически, погрузившись в свои мысли, и так он проводил за этим делом долгие часы. Спорт помогал хотя бы немного любить свое тело так, как он любил чужие. Не потому что ему больше нравилось то, что он видел в зеркале. Он начал чувствовать свое тело, он начал чувствовать его впервые за всю свою жизнь. После долгих тренировок все болело. Когда Асахи тянулся за чем-то на верхних полках, мышцы отзывались искрами, а когда он ложился или садился, они начинали гудеть, как улей. А еще, оказывается, он безумно потел, когда уставал, и это тоже было здорово. Его тело было живым. Оно было горячим, мокрым от пота, оно было мягким, и оно было твердым, оно было непостоянным. Ненадолго Асахи даже подумал, что оно, возможно, красивое. Но он передумал, когда наконец-то понял, почему его не особо задирали все эти годы. Видимо, его боялись. Асахи знал, что он всегда был крупным, а еще что выражение лица у него «недружелюбное», в маму, но он не знал, что это такая серьезная проблема. Сейчас, когда он мог погнуть арматуру голыми руками, его начали бояться только больше. Шепотки за спиной перестали быть злыми, скорее напуганными, и это было хуже. Теперь даже из жалости с ним никто не будет общаться. В семнадцать лет Асахи обнаружил, что если он нервничает, он умирает. Буквально, не в переносном смысле. Если Асахи слишком пугался чего-то, он так часто дышал, что начинал задыхаться. Сердце сходило с ума, и тело, которое Асахи совсем недавно благодарил за сотрудничество, снова оборачивалось против Асахи, и горло сжимало, а ужас, переполнявший его, нельзя было сравнить ни с чем. Он знал, что рано или поздно умрет от недостатка воздуха, но пока что обходилось – он прятался куда-нибудь, терялся, и смерть обходила его стороной. Наверное, Кау просил ее дать ему пожить еще немного. Спасибо. Узуме давно получила работу у Рио и съехала. Странным было то, что она почти перестала общаться со всеми, с Асахи в том числе. Асахи боялся, что это и есть взросление. Сначала – непередаваемая грусть на лице, а потом – полная изоляция в работе. Единственная, с кем Узуме хоть как-то пересекалась – это Чиаса. Асахи помнил, как часто они ругались раньше, и не очень понимал, в какой момент они стали друг другу ближе, чем кто-либо еще. Но это было хорошо. Пока Узуме общалась хоть с кем-то, Асахи мог верить, что она в порядке и не зарабатывается до смерти. Чиасе тоже было это нужно. Асахи видел, что она погрустнела. Это точно взросление, Асахи не видел ее плачущей в ванной, как Узуме, но Чиаса в целом стала рассеянной, совсем не такой раздраженной, как раньше, а ее лицо было печально разбитым. Асахи предполагал, может, его сестры разгонялись в этой гонке так сильно, что, когда можно было начинать тормозить, они терялись? Может, когда они достигали того, чего хотели, им становилось плохо?.. Ну, раз они «трудоголики». Наверное, жить без цели для них тяжело. Общался Асахи сейчас только с Косуке. Она единственная из сестер пока не доросла до этой фазы, когда они выглядели разбитыми, но и она сейчас была слишком занята, чтобы поговорить долго, по душам. Она уже сдала экзамены, и сдала их прекрасно, поэтому полностью сфокусировалась на устройстве на работу. Родители тоже были все в работе. Рио – вместе с ними, и сейчас они занимались каким-то «расширением», поэтому Рио даже не всегда ночевал здесь, засиживался в своем доме или в офисе, разбираясь с непонятными для Асахи сложными вопросами. И, хоть в доме кроме Асахи было четыре, иногда даже пять человек, ему было до смерти одиноко. Часто бывало такое, что за сутки он не говорил ни с кем, ни с одной душой. Иногда это затишье тянулось на протяжении нескольких дней. В школе он тоже был один. Раздельные парты создавали иллюзию, что все одни, но эта иллюзия рассеивалась на переменах, особенно на обеденных перерывах. Асахи занимал какой-нибудь столик и садился кушать, все еще наивно надеясь, что к нему кто-нибудь подсядет, может, просто потому что человеку не хватит места за другими столиками, но этого не происходило. Если людям не хватало мест, они ели стоя или теснились за другими столиками, но не за его. Он даже немного отодвигал стулья рядом, а за них все равно никто не садился. Как-то Косуке, улыбаясь, рассказала, что до нее дошел слух, что Асахи продает наркотики и избивает задолжавших ему денег несчастных или что-то в этом роде. Она улыбалась, потому что это было бредом, но в этот вечер Асахи снова плакал. Когда школы не было, Асахи не мог не спать днем. Он выключался с первыми лучами солнца и просыпался, когда оно садилось – в самое тихое и безлюдное время. Он открывал окно нараспашку, чтобы слышать, как люди разговаривают на улице. Не с ним, но можно представлять, что с ним. Разговоров не было. Их улица была беззвучной. И их дом, и его комната. И Асахи снова был самой шумной бестолочью на свете. Господи, сколько шума же он создавал в этом одиночестве. И один же свой шум слушал. Они не общались с Чиасой уже долгое время, но когда она съехала, стало еще больнее. Людей вокруг становилось все меньше.

***

Когда Асахи был двадцать один год, он разучился чувствовать музыку вокруг. Гонка, в которой он не хотел участвовать, все равно его настигла. Милый разговор с родителями давно забылся, особенно потому что тогда он был про «далекое будущее», а сейчас было жуткое, леденящее сердце настоящее. Никому не было дела до ряби, пробегающей по краям осенних луж, пока Асахи не мог ответить на базовые школьные вопросы. Учителя требовали от него какого-то решения, они были хорошими, они пытались помочь ему с выбором университета, и Асахи не знал, как объяснить им, что… Асахи «терялся» все реже. На это не было времени, и Асахи сидел с учебниками, готовился, и экзамены со скрипом и пересдачами, но были сданы, и пока Асахи никуда не поступил. Он хотел подождать, всего немного, может, пару месяцев, прежде чем что-то решать… И сейчас ему был двадцать один год. С Косуке произошло то же самое, что произошло и с остальными сестрами, и тогда Асахи потерял последнего собеседника. Когда она, коротко обняв его на прощание, съехала, Асахи остался в доме родителей один. Он не знал, как продолжать рисовать символы трех человек на ладони, если этих трех человек больше нет рядом. Поэтому он перестал. Он не знал, что ему делать дальше. Вот оно, финиш, та точка, которой он боялся, он знал, что она не может не наступить, и все равно был в ужасе, оказавшись здесь. Он должен поступить куда-то. Он должен найти работу. Он должен съехать. Он должен начать жить, он должен продолжать бежать, понятия не имея, куда и зачем он бежит… Боже, да Асахи же ничего не умеет. Ему нравились вещи, абстрактные вещи, размытые образы и наложения ощущений, которые он порой и в слова сформулировать не мог, не то, что построить на этом карьеру, он вообще не хочет никакую карьеру!.. Да и эти вещи, все то, что он находил прекрасным раньше, больше не давали ему тех же ощущений. Асахи чувствовал что-то, что-то глубоко внутри, как будто в нем осталось совсем немного того, что позволяло ему обращать внимание на эти вещи, как постепенно забываемый навык, забываемый язык. Он не рассматривал темноту в своих ящиках, бросая в них учебники и закрывая после работы. Он не следил за розовым закатными прямоугольником, раз за разом изучая один и тот же набор университетов Республики. Он не помнил, когда в последний раз садился за пианино. Поэтому сейчас он просто слонялся из угла в угол, не понимая, что ему делать дальше, а дышать становилось все сложнее и сложнее. Все, что осталось у Асахи – это слезы, и слезы помогали ему пережить каждый день и каждую ночь. Напоминание от тела, что оно еще живо. Сходя с ума от одиночества, от страха, Асахи лежал ночью в своей спальне, уставившись в стену, и он почувствовал слезы на глазах, когда к нему заглянул Рио. Его давно не было дома, и Асахи понятия не имел, как именно им говорить по душам, потому что он уже не знал, что сказать, и он не знал, что Рио может сказать, чтобы успокоить его… Но просто чье-то присутствие ощущалось, как слезы. Приятно. Как будто Рио было достаточно всего лишь зайти в его комнату, чтобы Асахи стало легче. И они поговорили. Точнее, говорил Рио. Он говорил нежные, прелестные вещи, и он снова формулировал все так красиво, так трогательно, пока ложился рядом с Асахи и клал руки на его живот, и он продолжал говорить, прижимаясь крепче. Асахи молчал. Когда Асахи был двадцать один год, он понял, что юноша не собирал никаких хризантем своей возлюбленной. Там не было слова «хризантемы», «ибо» – это синоним «потому что», да и вообще это просто сказка. Никто не мог бы собрать целое поле цветов. Кау умер, болея. Он ничего не чувствовал, когда Асахи обнимал его там, в земле. Он не приходит к нему во снах, потому что он мертв. Это просто гниль под твердой почвой. Пианино – это просто музыкальный инструмент. Нажимая конкретную последовательность клавиш, ты заставляешь его издавать звук. На дороге, которую построили на месте срубленного дерева, не будет автокинотеатра. Это просто одна из миллиона, миллиона бессмысленных дорог. Ее тоже будут ломать, чтобы потом построить две, а потом три, а потом четыре новых дороги. Хулиган, задиравший парня, не влюблен в него. Когда парень спрыгнет с крыши, хулиган, прочитав об этом в новостях, не узнает его на фото. Это просто травля. Ему будет все равно. А Рио, его родитель, его ближайший человек, не был ценителем прекрасного, он не был недопонятым гением. Он был болен. Возможно, они болели чем-то одним. Асахи ложился к Кау в гроб с той же уверенностью, с которой Рио ложился в его кровать. Асахи тогда тоже не считал, что делает что-то плохое, хотя Кау не махал хвостом. И тело Асахи, хоть и могло меняться, было просто телом. Оно не могло стать туманом или воздухом, бликом – тем более. Оно не могло просочиться сквозь чужие руки и сбежать через окно. Оно могло просто лежать на одном месте, трясясь. Асахи не мог придумать ничего красивого в том, что происходило сейчас. А еще он снова был слишком шумным. Чертово тело не делало ничего. Оно просто лежало и лежало, а легкие сдавило, а в горле и сердце стало очень-очень больно. Асахи снова почувствовал, что сейчас умрет. Он задыхался, даже немного надеясь, что в этот раз он потеряет сознание и не очнется, но этого не произошло. Он просто оглушительно громко дышал. Это все. Асахи не «терялся», не уходил в свои мысли, не уходил в размышления о чем-то, что казалось ему красивым, потому что он больше ничего не считал красивым. Его глаза были сухими. А на следующее утро Рио вел себя так, будто ничего не случилось. Он болтал с родителями на кухне, он помахал Асахи рукой так же, как махал каждое утро до этого. Папа сделал им завтрак, мама растрепала Асахи волосы после сна, а Рио спрашивал у него, не нужна ли ему помощь с поступлением куда-то. Асахи долго смотрел на него, не уверенный до конца в том, не сошел ли он с ума, не приснилось ли ему это. Он сказал, что помощь пока не нужна, он еще не определился. Рио сказал, что ему некуда торопиться. В следующий раз, когда Асахи чувствовал объятия Рио своей спиной, ему было так же плохо. И в следующий раз, и в следующий. Он думал, что, может, привыкнет. Он не привыкал. Он не мог понять, почему голос, который ему так нравился, говорил те же приятные слова, что и раньше, но сейчас это ощущалось так паршиво. В какой-то момент он подумал, что, наверное, его лицо теперь такое же разбитое, как у его сестер. Рио шантажировал их? Давил на то, насколько им была нужна это работа, пользовался тем культом, который они выстроили вокруг карьеры? Он мог пригрозить им тем, ради чего они старались каждую минуту своей жизни – обучением, очередной стажировкой, работой? Так, чтобы они не дергались. Так, чтобы не говорили никому. И считал ли он это шантажом? Или воспринимал это как свою версию мягкого «не переживай» и «ничего плохого не происходит»? Зачем ждал, пока они вырастут?.. Если бы это началось раньше, Асахи бы успел привыкнуть. Может, он бы смог ценить это, может, это помогало бы ему чувствовать себя менее одиноким. Проходили недели. Он не привыкал. Он не работал на Рио и не планировал работать, на нем бы шантаж не сработал. Асахи был больше Рио раз в пять, он мог остановить все в любой момент, хоть физически, хоть криком, чтобы разбудить родителей. Он их не звал. Не двигался, не шевелился, даже не пытался перехватить его руки. Шантаж был не нужен, Рио было нечего бояться. Асахи не надо было давать поводы для молчания. Однажды Асахи оказался на вечеринке. Он и раньше был в местах, где шумно играла музыка и было много людей, но ему там не нравилось, потому что даже там он умудрялся быть громче остальных. Сейчас родители взяли его с собой, то ли чтобы он развеялся, то ли чтобы он хоть с кем-то познакомился. Асахи просто был рад, что ему не надо проводить этот вечер дома. Какие-то парни начали болтать с ним, и он быстро понял, что они приняли его за кого-то другого. Не буквально, просто то, как они говорили, показывало, что они словно пытаются произвести на него впечатление, будто он был старше и круче. Он точно был младше, чем эти ребята. – …И она так напилась, что имя свое назвать не могла, – закончил рассказ один из них. – В прошлом году тут же было, представляете? – Погоди, это которую выебали в итоге? – Да-да! Ты слышал эту историю? – О боже… – засмеялся второй. Асахи невидящими глазами смотрел перед собой, пытаясь понять, где он вообще находится. Кажется, диалог уже пошел дальше, но он, не зная, зачем, тихо сказал. – У меня так б-было. – Блять… – шугнулся один из парней от громкого голоса. – Ты о чем? А, ты кого-то в- – Нет, – качнул головой Асахи. – Наоборот. Не то время, не то место, не те люди, но ему хотелось рассказать об этом хоть кому-то. Просто попробовать шагнуть в эту воду, увидеть, что случится. Ничего не случилось. – О-о-о… – с уважением протянули парни. – Ты хочешь сказать, какая-то девчонка споила тебя, чтобы с тобой переспать? Она была красоткой? Асахи ненадолго прикрыл глаза. «Переспать»? То есть, это все-таки считается. Как глупо. Он уже не девственник, а все еще ни разу не касался чьей-то руки.

***

В этом же году Асахи впервые увидел следы «внешнего мира». Он знал о том, что Республика кишит преступностью, только по рассказам – в его районе такого не было, поэтому и переживать было не о чем. Он мог ходить гулять ночью, мог выносить из дома деньги и мог парковаться, не переживая, что его машину кто-то угонит. Однако сейчас он подъехал к местному небольшому банку и, взяв деньги, вышел из машины. Вокруг стояли люди, они толпились, не заходя внутрь. Асахи подошел ближе и увидел битое стекло, застилающее тротуар рядом с банком, выбитые окна, гильзы на асфальте. Никогда раньше он не видел чего-то подобного. И он не испытал к этому ровным счетом ничего. Подъехала какая-то машина, и внутрь положили носилки с черными мешками на них. Асахи неловко потоптался на месте, глянул на деньги в своих руках. Видимо, положит в следующий раз. Он двинулся обратно к машине, но на секунду замер, заметив на ближайшем столбе фотографии двух людей. Они были размытыми, да и напечатаны некачественно, так что Асахи быстро отвлекся, вместо этого опуская взгляд вниз. Приподняв ногу, он увидел, что случайно наступил на маленький, совсем маленький росток, который каким-то чудом смог пробиться сквозь трещину в асфальте. Даже битое стекло обогнуло росток, будто специально рассыпаясь куда угодно, но не на него. А Асахи раздавил его, не заметив. В эту ночь Рио настиг его в коридоре. Асахи даже не успел дойти до спальни. Почему он сделал это?.. Почему не дождался, когда Асахи окажется в кровати? Как он объяснял это себе, в своей больной голове, какими красивыми словами он это делал? Поднимаясь по лестнице, Асахи почувствовал на себе чужие руки и мгновенно притих. Спальня родителей была совсем близко, туда даже была приоткрыта дверь, и именно поэтому Асахи задержал дыхание, чтобы не шуметь. Он знал, что они не знают. Если любовь и секс выглядят так, как их видел сейчас Асахи… Они же считают Рио самым близким себе человеком. Так же, как считал Асахи, пусть и по другим причинам. Они никогда не узнают. Они будут продолжать в это верить. Сестры наверняка поделились друг с другом. Почему они не сказали Асахи?.. Хотя бы сейчас, когда он… Наверное, потому что не думали, что он в этой ситуации окажется. Сейчас они думают, что хоть для кого-то из них Рио – не угроза. Они же работают на него. Он может вызвать их в свой кабинет, то есть… Даже съезд – не спасение для них. Рио врал Асахи, что видит красоту так же, как он. Это наглая, грязная ложь. Ничерта Рио не видит, раз позволяет себе- раз он считает, что имеет право- Господи, как же больно. Невыносимо больно, легкие не справляются, сердце пытается сломать ребра, и этот темный коридор кажется Асахи тесным, отвратительно тесным, и ему стало так тяжело, что он не сдержался и рефлекторно оттолкнул Рио. Совсем несильно, заведя локоть назад, за спину, как бы прося: «пожалуйста, дай мне хотя бы одну секунду», потому что Асахи умирал, а Кау умер уже много лет назад, и, конечно, он не мог попросить никакую смерть дать Асахи отсрочку. Асахи так и не научился рассчитывать силу за все эти годы. Раздался грохот, оглушительный грохот, Асахи обернулся и увидел Рио, лежащего у основания лестницы, далеко внизу. Его рука была выгнута под странным углом, а глаза смотрели в пустоту. У родителей в комнате включился свет, и Асахи, абсолютно не понимая, что он делает, слетел вниз по лестнице, перепрыгивая через тело, под головой которого начала растекаться алая лужа. И сейчас, прямо в пижаме, он стоял на эстакаде, глядя вниз, на безмолвную и серую магистраль под собой. Он бы очень хотел заплакать сейчас. Потому что если не сейчас, то когда?.. Слезы не приходили. Громадное, неаккуратное и грубое тело. Когда Асахи было нужно мягко оттолкнуть кого-то, оно либо не делало ничего, либо атаковало в полную силу. Значит… Значит, никакого прощания. Значит, они с Рио больше никогда не поговорят. Асахи больше никогда не услышит его голос. Ни ночью в своей спальне. Ни утром, на кухне. Да и о какой спальне и кухне может идти речь, если прямо сейчас родители Асахи сидят с телом человека, которого они- Черт возьми, что же он наделал?.. И почему это было последним, что он сделал? Почему не что-то хорошее, не что-то красивое?! Сегодня Асахи услышал хруст человеческих костей. И стоя здесь, так высоко, глядя на асфальт внизу, он надеялся, что не успеет услышать свой. А еще, если ад есть, он надеялся, что не встретит там Рио. Он стоял на дороге, рядом был припаркован его автомобиль, да и внизу была дорога, но на улице все равно не было ни души. Даже перед смертью он не мог услышать хоть что-то, хоть кого-то. Ни одного голоса, ни намека на пение птиц. В воздухе стоял запах выхлопных газов. Асахи умрет на эстакаде. И он умрет в полной тишине. Хотя, конечно, не в тишине. Он слышит себя. Как обычно оглушительно громкое хриплое дыхание. Наверное, можно было бы подобрать много слов к тому, как он себя чувствовал, но они все не подбирались и не подбирались. Сравнить ни с чем не получалось. Пустота. Даже записку оставлять не хотелось, потому что слова кончились, их перекрыли, и теперь они не всплывали в голове Асахи сами собой, как… Как... Да не знал он, как что. Он просто должен был решиться. Сделать хоть что-то смело, рывком. Как сорвать пластырь. – ТЫ МЕНЯ СЛЫШИШЬ ВООБЩЕ?! Вздрогнув, Асахи обернулся. И не понял, что увидел. Он замер от страха. У парня были серые волосы, чокер на шее и злое выражение лица. Он закидывал на заднее сидение машины Асахи кого-то еще, и этот кто-то был очевидно ранен. Он прижимал к боку окровавленную руку, а его бледное лицо было искажено болью. – ЗА РУЛЬ САДИСЬ, ГОВОРЮ! Ему повезло, что в голове Асахи не было ни единой мысли, потому что, не думая, Асахи бросился к машине и убедившись, что парень успел запрыгнуть, двинулся прочь с эстакады. В голове была такая пустота, что резкая и абсолютно абсурдная ситуация совсем выбила его из колеи. – К-куда… Куда вам надо?.. – наконец понял, что надо что-то спросить он. – Неважно, дальше отсюда! Ч-черт… Дайчи, ты как?.. – Я в порядке… – сипло отозвался, видимо, Дайчи. – П-просто плывет все… Сейчас, дай мне минуту… Асахи выдохнул. – М… М-может, в больницу?.. – Нет, никаких больниц, просто едь! Ради бога, просто едь! – Суга, усп-покойся… И Асахи послушно ехал. Только через пару минут он начал понимать, что происходит, и к нему вернулся сильный, удушающий страх. Он же… Он же не спасает каких-то случайных ребят, да?.. Они не хотят в больницу, им неважно, куда ехать, они… Они сбегают, верно?.. Что еще он успеет сделать в эту проклятую ночь?.. – Б-блять… – пробормотал Суга, задирая кофту Дайчи. – О н-нет… Эй, открой ок-кно! – А?.. – Асахи на секунду обернулся, но тут же поспешил выполнить приказ. Суга ловко высунул голову на улицу, и уже через мгновение его вырвало на проносящийся мимо асфальт. Дайчи попытался присесть, но Суга уже вернулся обратно и, вытерев губы, заставил его лечь. – Лежи, я-то в п-порядке!.. – Ты з-зеленый… – Ам… – начал Асахи. – У меня есть ап-птечка… – Что?! – прикрикнул Суга, вытягиваясь к нему. – Говори громче, нихера не слышу! – Я… Я г-говорю, у меня есть аптечка! Там, в бардачке!.. Суга перелез к нему, на переднее сиденье. Порывшись в бардачке, раскидав вокруг все содержимое, он достал аптечку и снова скрылся в задней части салона. Асахи не был уверен, как долго он вез их. Долго, ощутимо долго. Дайчи уже успел немного прийти в себя, а Суга вырыл где-то карту и сейчас крутил ее, пытаясь понять, куда им ехать. Асахи с легкой опаской рассматривал их через зеркало дальнего вида. Дайчи был крепким парнем с короткими, темными волосами и черными, далеко расставленными друг от друга глазами. Он был в подранной, пробитой пулями футболке, и сейчас через эти дыры Асахи мог видеть белизну бинтов. Руки Дайчи все еще были в крови – он, в отличие от Суги, не попытался отмыть их при первой же возможности. Суга был повыше, с серыми волосами, наспех собранными в короткий хвост, с легкой растительностью на лице и подведенными черным глазами. Он был в майке, в потянутых шароварах, и сейчас он жевал губу, продолжая крутить карту одной рукой. А когда в зеркале дальнего вида Асахи увидел красно-синий свет полицейских машин, когда услышал голос, говорящий ему остановиться у обочины, он почувствовал, что сейчас взорвется от паники. Обернувшись, он на секунду увидел лица Суги и Дайчи при более ярком освещении, в этих красных и синих огнях, и вспомнил, где их видел до этого. Это их фото висели там, рядом с банком. Они не только разбили стекла и украли что-то, они убили несколько человек. За ними гонятся, и за ними гонятся справедливо. Полиция подумает, что они в сговоре?.. Или, может, Суга и Дайчи сами убьют его?.. Этой секунды, что он смотрел на них, хватило, чтобы они все поняли. Почувствовали страх и сомнение, почувствовали, что он узнал их. Они только успели прищуриться, как-то синхронно приподнимаясь, но взгляд Асахи сам собой опустился вниз, и он вздрогнул. Они держались за руки. Суга, все еще немного зеленоватый, держал окровавленную руку Дайчи, причем не просто держал, а сплел их пальцы, крепко сжимая. Асахи повернулся обратно и, выдохнув, резко выжал педаль газа в пол. – ВОУ!.. – напуганно крикнул Суга, чуть не вылетая вперед. Дайчи недолго посмотрел на Асахи, а затем, растерянно усмехнувшись, повернулся к Суге. – Так. Они начнут стрелять с секунды на секунду. Б-будь готов. – Хорошо… – Суга провел руками по своей одежде и пару раз моргнул. – Твою мать… Я где-то пистолет посеял… – Что?! Когда?! – Дайчи тут же достал свое оружие и выгнал Сугу пинком в переднюю часть салона, ближе к Асахи. – А ему ты чем угрожал?! – Я- Эм, – Суга нахмурился и глянул на Асахи, который, нервно потея, сейчас старался контролировать дыхание. – И правда. А ты чего нам помогаешь вообще?.. – Сам н-не знаю… – только пробормотал он. Суга и Дайчи переглянулись, но не успели ничего ответить, потому что раздался первый выстрел. Пуля точно даже не попала в машину, но Асахи выдохнул так хрипло и шумно, что стало стыдно. Даже перед преступниками-незнакомцами. Боль на секунду сдавила все тело, и в мыслях снова загремело что-то страшное, неживое, бесчувственное, снова начали проноситься картинки, которые он не хотел видеть, снова внутри было настолько громко, снова он шмыгнул носом настолько громко, снова снаружи настолько тихо- – Сейчас будет громко! – рыком предупредил Дайчи, прежде чем выстрелить в заднее стекло. Асахи словно обдало холодной водой. В спину ударил ледяной воздух, он услышал звон стекла, а затем череду выстрелов, причем каждый словно был громче предыдущего. Помотав головой, чтобы прийти в себя, он глянул назад и увидел, как Дайчи, пригибаясь, палит по полицейской машине, очевидно стараясь попасть сразу в водителя. – ГОЛОВУ БЕРЕГИ! – заорал ему Суга. – ПОЧЕМУ В ЭТОМ РАЙОНЕ СВИНЬИ ЛОВЧЕЕ, ЧЕМ В НАШЕМ?! – с гневом прокричал в ответ Дайчи. Суга только засмеялся, тоже громко, очень громко, запрокидывая голову и зажмуриваясь. Было видно, что они оба в ужасе, но они… Они источали такие сильные чувства, что Асахи сам не заметил, как впервые за несколько лет слабо улыбнулся. Когда им пробили колесо, и машину сильно крутануло, он даже не услышал собственного крика, такой грохот стоял вокруг. И сейчас, когда они прятались за его машиной, которую пробивали все большим количеством пуль, он тоже не мог ни о чем думать. И когда Дайчи крикнул что-то, хватая его и Сугу за плечи, он тоже не мог ни о чем думать. И когда спину обдало жаром от взрыва, а они полетели вниз, в темноту, разделяясь в воздухе, он тоже не мог ни о чем думать. Подумал он только, когда ударился о ледяную гладь воды и резко погрузился глубоко вниз. Он снова не мог дышать, хотя очень пытался. Оказывается, если попытаться вдохнуть под водой, внутри становится безумно холодно и больно. А еще вокруг было очень темно, только где-то сверху были размытые круги фонарей моста и, кажется, пламени. Подумать Асахи успел о том, что, в целом, и планировал все сегодня закончить. Может, судьба дала ему хоть что-то яркое и шумное перед смертью, но не более. А потом Асахи подумал, что если он умрет здесь, то, может, он и не попадет ни в какой ад. Может, он станет русалкой. Его кровь становилась такой же холодной, как и вода вокруг, как и небо сегодня вечером, так, может, на его шее прорежутся жабры, так быстро, словно кто-то провел лезвием по еще не запеченному хлебу. Вокруг было так много воды, что он не почувствовал слез, сочащихся из глаз, не почувствовал их влаги, но ощутил их тепло. О чем Асахи не подумал перед тем, как потерять сознание, так это о том, что сегодня он впервые подержится за руки. Громко сказано, с учетом того, что его рук коснулись лишь на секунду, чтобы затем перехватиться за локти и плечи, но это – точно считается. А еще Асахи не подумал о том, что его тело большое и тяжелое, и кто-то крепкий, даже как Дайчи, скорее всего, не вытащил бы его, но если к нему добавить менее сильного, но все еще не хрупкого Сугу – это уже становилось выполнимой задачей. На его губах, кажется, были чьи-то губы. А еще кто-то гладил его по спине, пока его рвало водой. И даже когда он лежал на берегу, трясясь и громко кашляя, не понимая, где он находится, Дайчи и Суга были громче. Они то ли ругались, то ли пытались решить что-то, параллельно разбираясь с раной первого, и за всем этим шумом Асахи даже не постеснялся прокашляться окончательно, наконец открывая глаза.