Ресторан "Карасуно"

Существенные изменения в игре, в ее тонкостях, правилах и традициях не происходили с самого ее создания. Раз в десять лет менялись легкие, неощутимые течения, порой в правила приписывалось два слова, но основы игры, то, на чем она была построена, оставались нерушимыми. И оставались неверными в корне своем. Мясорубка, в которую толпами рушатся юные мальчики и девочки, только чтобы хоть раз в жизни испытать это сладкое чувство победы. Прыгающие в кровь с головой, просто потому что все вокруг них делают так же, просто потому что так сложились традиции в их семьях, или просто потому что больше деваться им, в общем-то, было некуда. Мир гражданских мог быть жесток, подталкивая их к этому краю. Они чувствовали себя счастливыми, наконец-то ощутив хоть какую-то силу, а потом умирали, не достигнув даже возраста второгодок. Сколько же в игре было бессмысленного трагизма. Словно «победа» – это только когда все твои соперники убиты, растерзаны, обесчеловечены и изуродованы. Словно «проигрыш» – это конец, либо мучительная смерть, либо вынужденное самоубийство, лишь бы не продолжать жить с этим позором. Тренировочные матчи были редкостью, к которой прибегали только в крайних случаях. На каждом матче кто-то должен был умереть, и на его место приходит кто-то новый. Тренировки для игроков представляли из себя настоящие пытки, и власти у капитанов не было практически никакой, зато тренера позволяли себе ломать игроков, перекраивать их на новый лад и мучить, мучить, пока наконец не добивались тех результатов, которые желали видеть. «Слабые» после этого погибали. «Сильные» продолжали играть, пока не валились на следующих этапах. Символами этих древних команд почти всегда были животные, и, боже, как игроки этим гордились. Они хвастались своей нетерпеливостью, скаля острые зубы, воспевали свою кровожадность, точа когти, они высматривали своих жертв в темноте, как хищники, потому что соперники всегда были для них именно жертвами. Они все были друг для друга жертвами, и каждый был уверен, что его-то команда самая опасная, непобедимая и хищная. Самые древние команды были созданы в один день, в тот самый день, когда игра образовалась, и с тех пор не менялись ни их символы, ни их традиции. Годами игра уничтожала сама себя и тонула в своей же крови. Новые команды рождались каждый год, и все они исчезали так быстро, словно их никогда не было. Игроки не умели сотрудничать, бросались на слабых, точнее, на тех, кто был слабее их. Новые команды были разорваны в клочья, и игроки их, в новых, невиданных ранее цветах, оставались выпотрошенными, неназванными и незапомненными. А затем случилось чудо. Будто на префектуру пролился божественный свет, выделяющий одну из этих маленьких, новых команд. Помазанники, они несли слова, которые префектура раньше не слышала, они были почти вызывающими, но все несчастья обходили их стороной, позволяя им, ступенька за ступенькой, подниматься все выше. Эти игроки, тогда еще небольшим составом, предлагали гордиться не количеством убитых соперников, но количеством спасенных сокомандников, они предлагали заключать как можно больше мирных договоров, чтобы игра продолжалась вечно, чтобы эта бешеная текучка прекратилась, чтобы игроки успевали расти, обучаться, совершенствоваться и придумывать новые, необычайные способы достижения победы. Эта команда забавляла своих соседей. Ни в какой момент никто не был с ними согласен, частично из-за того, что они неохотно шли на компромиссы и воротили нос от любой жестокости, как будто вовсе не были игроками. Частично из-за того, что их юный основатель игроком и не был. Вчерашний гражданский, он даже не рос в префектуре, и, казалось, амбициозно приехал лишь для того, чтобы научить их всех жить правильно. Соседи считали их смешными, порой раздражающими. Чудеса продолжали происходить одно за другим – с ними не были согласны, но их не убивали. Терпели и с интересом рассуждали, сколько же они продержатся. Год, максимум два? Это было двенадцать лет назад. Сейчас Аобаджосай была второй по силе командой префектуры, и знали их не только в префектуре, но и в столице, в других городах. Основателя, капитана и основного связующего Аобаджосай, Ойкаву Тоору, знало ровно столько же игроков – все. Идеально-белый цвет с легкими светло-голубыми акцентами. Музыка не как простое прикрытие, а как цель, как слова, которые Аобаджосай использовала, чтобы их услышала вся префектура, музыка, звучащая, как одна победа за другой. Часто без единой жертвы. Символ команды не рычал, не размахивал хвостом и не голодал по крови. Символ Аобаджосай, подобно самой Аобаджосай, стремился величественной кроной к небесам, а своими корнями тянулся дальше, еще дальше, разрастаясь по префектуре. Вторые по силе, вторые по количеству территорий. Пока что вторые. Ведь корни дотянулись так далеко, как никто никогда не дотягивался. Игра шипела, билась и защищалась, но она сдала позиции и начала меняться. Аобаджосай задирала планку все выше, и остальным приходилось подстраиваться. Чем дольше ты живешь, тем больше ценишь и любишь своих сокомандников. Чем больше ты их любишь, тем меньше ты хочешь их терять. Чем меньше ты хочешь их терять, тем больше хочется согласиться на мирный договор, особенно если твои соседи начинают делать то же самое. Чем больше у тебя мирных договоров, тем дольше ты живешь. Игроки все равно делали это, скрипя зубами. Сокомандники Ойкавы не были похожи ни на котов, ни на воронов, они всегда были и оставались людьми: прямоходящими, разумными и величественными в своем милосердии, в своем терпении. Дерево, как символ того, что ты сажаешь собственными руками и наблюдаешь за постепенным ростом, зная, что истинную красоту познают лишь твои потомки. Оркестровая музыка, как музыка, от которой нельзя спрятаться, заткнув уши пальцами. Настоящая оркестровая музыка звенит сквозь кости и отзывается в самом мозгу и в самом сердце. Мир игроков заткнул уши и тем не менее чувствовал музыку костями. Мир игроков менялся. Всегда пожалуйста за тренировочные матчи. Всегда пожалуйста за повышение среднего возраста вступления в команду. Всегда пожалуйста за передачу власти в руки капитанам. Всегда пожалуйста за надежду против Шираторизавы. Ойкава не уставал кланяться и не уставал слушать овации. Его команда, лучшие музыканты, которых он знал, кланялись вместе с ним и получали не меньше аплодисментов. Белый фрак Ойкавы светился, отражая софиты, и дирижерская палочка в его руке давно стала ее продолжением. Аобаджосай никогда не играла из оркестровой ямы. Никогда не была дополнением к чьему-то выступлению. Им было важно видеть зрителей, слышать их, и им было важно знать, что видят их. Впрочем, оркестровая яма в одном из малых залов подходила для встречи перед матчем. Исключительно для основного состава, она как бы прятала их, давая возможность обсудить все без лишних ушей, пусть в филармонии лишние уши обычно и не водились. Репетиция только подошла к концу. Все были здесь, сидели на своих местах, убирая инструменты, и лишь Ойкава стоял во весь рост, как подобает и дирижеру, и капитану. Во время репетиций, когда музыка еще не звучала идеально, порой он фокусировался на звуках так сильно, что она звенела в его ушах даже после того, как его сокомандники заканчивали играть. Он чуть потряс головой, возвращая в нее тишину. Они звучали отлично, и скоро будут звучать безупречно. Что-то не давало Ойкаве покоя, в таких случаях он записывал их репетиции, а потом прослушивал дома раз за разом, раз за разом, пока собирался на работу, пока был в душе, пока завтракал и пока разминался. Иваизуми научился это терпеть уже много лет назад. Сегодня переслушивать эту запись Ойкава не будет. Времени было не так много, и им надо было обсудить предстоящий матч. – Мы готовы? – с улыбкой спросил он. Матсукава пожал плечами. – Сложно быть готовым к матчу с Карасуно. – Интересно, что выкинут на этот раз, – кивнул Ханамаки. Матсукава и Ханамаки. Второй и третий номера Аобаджосай, третьегодки, те, кто был тут с самого начала, и, конечно, ближайшие друзья Ойкавы. Они оба играли на духовых, и голоса у них были громкие, такие, что Ойкава мог услышать их издалека даже без сигнала. Афро Матсукавы было убрано в хвост, а Ханамаки снимал с себя жакет и вешал его на спинку стула. В этом Ойкава был с ними солидарен – в зале было чуть жарче, чем обычно. – Наш последний выделяющийся матч был с Шираторизавой. Конечно, уровни у Карасуно и Шираторизавы, мягко говоря, разные… – Ойкава приподнял указательный палец. – Однако я чувствую, что мы перестроились на систематичных соперников. Карасуно – не такие. – Вы планируете выбрать конкретный темп? – спросил Ватари. Яхаба уже сидел с бумагами в руках, готовый записывать важные моменты. Ватари и Яхаба были второгодками. Ватари – либеро, долгое время самый младший из основного состава, и Яхаба – запасной связующий, которого на матчи Ойкава выпускал крайне редко. Пожалуй, они были самыми умными игроками Аобаджосай и, в отличие от обычного поведения второгодок, были самыми вдумчивыми, тихими и усердными. Ватари и Яхаба разбирались с бесконечной бумажной волокитой, со сложными файловыми системами Аобаджосай, и следующие после Ойкавы анализировали тонкости всех возможных тактик. Ойкава улыбнулся. – Для начала поиграем с рубато, как раз из-за хаотичности Карасуно стоит быть подвижными в выборе темпа. Мы определимся на месте, сначала послушаем их, а затем уже будем решать. Против Карасуно Аобаджосай играли далеко не впервые. Когда Аобаджосай только появилась, мужская Карасуно только-только распалась, поставив Ойкаву в очень затруднительное положение. Они были ближайшими соседями, и ничего не раздражало Ойкаву больше этого резкого перехода с чистейших, светящихся территорий на… территории Карасуно. Но у Аобаджосай было лишь мужское крыло, у Карасуно – только женское, и Мичимия по понятным причинам не хотела отдавать Аобаджосай свои территории, как бы Ойкава ни пытался ее убедить. Поэтому, когда мужская Карасуно вернулась, когда общая растерянность спала, Ойкава принял решение играть с ними как можно чаще. Во-первых, это позволяло ему с каждой победой забирать себе небольшой кусочек их территорий (много он не брал, чтобы от Карасуно осталось хоть что-то), а затем преображать этот кусочек во что-то прекрасное. Во-вторых… На удивление, Аобаджосай периодически проигрывали. Карасуно была воплощением звериных и хищных команд, однако командой она была все-таки новой, к тому же, ее игроками были люди, которых Ойкава знал лично. Не было никакой нужды быть с ними жестокими. Карасуно вызывала у Ойкавы легкое отвращение, периодически – тревогу, но в остальном с ними можно было иметь дело. Карасуно восприняли предложение Ойкавы о неубийстве первогодок как что-то само собой разумеющееся. Это было им в плюс. Правила они выучивали медленно. Убивали соперников они без какой-либо на то причины. Их повадки, их мстительность и склонность к разрушению, их тотальная безответственность и нестабильность когда-то заставили Ойкаву подумать, что Аобаджосай будет побеждать на каждом матче. Это было не так. Статистика против Карасуно была хуже, чем против других команд: Карасуно были настолько непохожими на Аобаджосай, что иногда Ойкава просто вообразить себе не мог, что они решат сделать на этот раз. Условно говоря, время от времени у него возникали сложности с чтением мыслей Карасуно, потому что у Карасуно этих мыслей и не было. В первый раз Ойкава опешил. Со второго раза заинтересовался. Аобаджосай самосовершенствовалась с каждым днем, они укрепляли свою защиту, свои атаки, свою тактику. Карасуно же порой могли случайно указать им на маленькую брешь, такую, какую Ойкава бы не заметил, играй он против кого-то еще. В общем, матчи с Карасуно он любил, даже если в итоге они проходили быстро и без особых трудностей. Кто против Карасуно еще ни разу не играл, так это первогодки Аобаджосай. Ойкава понимал, что к чему-то их стоит подготовить, чтобы они не так напрягались, когда с этим столкнутся… – Карасуно могут пугать, – сказал Ойкава, обращаясь как бы ко всем сразу. – Особенно после долгой паузы, с непривычки… Такие жуткие летающие тени, а их страсть к огню – боже… – он улыбнулся. – Важно помнить, что настоящей угрозы они не несут. Ни по своим навыкам, ни по мирному договору. Было бы славно немного рассмотреть их первогодок, с ними мы еще не сталкивались- – Мы будем отменять завтрашний концерт? Ойкава обернулся. Иваизуми сидел на своем месте, закинув ногу на ногу и глядя на него строже обычного. Иваизуми, который когда-то был далеким другом по переписке, сейчас был не просто молодым человеком Ойкавы, но его правой рукой, его вице-капитаном и его первым рыцарем. Что, конечно, значило, что Иваизуми был асом Аобаджосай. Он находился рядом с Ойкавой, точнее, чуть за ним, бо́льшую часть дня. Если бы Ойкаве надо было описать Иваизуми всего одним словом, это было бы слово «верный». Если бы можно было добавить второе слово, это было бы слово «неподкупный». Похожее на «верный», но порой поворачивающееся острым концом лично к Ойкаве, и всегда по справедливым причинам. – О чем ты, Ива-чан? – уже зная ответ, уточнил Ойкава. – Ты знаешь, о чем я. У нас завтра концерт. Если сильно ранят, а Карасуно это сделать могут, играть кто-то не сможет. Возможно, все не смогут. – Ах, все в порядке, я держу это в голове, – кивнул он. – Понимаю, дата была выбрана не самая удобная, но- – Но Суга забежал, каркнул «среда», и ты тут же согласился, – усмехнулся Ханамаки. – Я… Попрошу! – Ойкава нахмурился. – Хоть каплю уважения к своему капитану! – Никакого уважения к тому, кто ведется на провокации Карасуно! – Вот именно, – поддержал его Матсукава. Подавив смешок, Иваизуми повернулся к Яхабе. – Ты организацией занимаешься? Яхаба быстро кивнул. – Я подготовил замену для каждого на случай, если его ранят слишком сильно. И все готово, если вдруг концерт придется совсем отменить. – Учись, Ойкава. Тайм-менеджмент во всей красе. – Я понял, перестаньте меня отчитывать… – в шутку обиделся Ойкава. – Так или иначе, матч с Карасуно был неизбежен, а дату уже не изменить, поэтому нам придется работать с тем, что у нас есть. – Ну, это правда, – вздохнул Иваизуми, вставая и подходя к нему. – О концерте будем переживать позже. Сейчас наша главная задача – подготовиться к матчу и, разумеется, победить. Ойкава сложил руки замком. – Все верно. Матчи с Карасуно являются неплохим экзаменом, и сильно заранее к такому не подготовишься. Мы проверим смену, проверим наше чувство темпа, проверим то, насколько быстро мы можем менять… Ам… Ойкава почти услышал напряжение в воздухе, и из-за этого сбился с мысли. Третьегодки были в порядке. Ива стоял здесь, рядом, спокойнее удава, а Ханамаки с Матсукавой, как обычно, были в прекрасном расположении духа. Второгодки Яхаба и Ватари были немного завалены организационной работой насчет концерта, но не слишком напуганы предстоящим матчем. А вот первогодки… Да. Вот, с чем ему надо разобраться до того, как продумывать предстоящий матч. Ойкава сделал короткий жест рукой, и взгляд Иваизуми сразу двинулся в сторону, избегая первогодок. Ханамаки и Матсукава повернулись к Яхабе и Ватари, Иваизуми прошел к ним, и они как бы отсоединились, начав обсуждение, словно в зале они были одни, словно они забыли, как шел разговор несколько секунд назад. Ойкава с улыбкой повернулся к первогодкам. Они не смотрели на него, оба понурившись и сложив руки на груди. Идеальнее первогодок не найти. Как полагается игрокам Аобаджосай, старательные и добродетельные. Как полагается первогодкам, неимоверно нежные и хрупкие. Куними – внимательный, умный и горделивый мальчик с вечно недовольным лицом и чутким слухом. Киндаичи – отважный юный атакующий, основной кохай Ойкавы, с добрым сердцем и большими амбициями. Будущее Аобаджосай. Ойкава подошел ближе и присел на корточки, заглядывая им в лица. – Как ваши дела? – мягко спросил он. По лицу Куними ничего понятно не было. По лицу Киндаичи все было яснее некуда. Он хмурился, глядя в пол. Куними промолчал, Киндаичи же Ойкаву игнорировать не мог и тихо, едва слышно произнес: – …Король будет там. Ойкава на секунду прикрыл глаза, улыбаясь. – М-гм… Это тревожит вас? – Ну… Он знает нашу тактику, – это сказал уже Куними, как бы бросил между делом, все еще не глядя на Ойкаву. – Что-то подсказывает мне, что тактика – это не то, о чем вы переживаете... – тихо рассмеялся Ойкава. Встав, он пододвинул к себе стул и опустился на него. – Давайте поговорим по душам. Вы боитесь встретиться с ним? Киндаичи выпрямился. – Мы не боимся. – Просто не хочется, – слегка кивнул Куними. – Никому бы не хотелось. Бедные-бедные первогодки… Они переживали то, что случилось, по-своему. Они не использовали имя Тобио, они не говорили о нем, если не вынуждала ситуация, они не пересекались с ним и, кажется, надеялись, что и не придется. Ойкава знал, что рано или поздно это все равно произойдет. Не могло не произойти. Куними и Киндаичи слабо справлялись с напускным равнодушием, вероятно, из-за своей юности и из-за того, что в глубине души все еще переживали, ужасно переживали, что проблема хотя бы частично была в них. Ойкава ждал матча с Карасуно всей душой. В первую очередь, чтобы показать им – это не так. Ведя Куними и Киндаичи, Тобио пытался использовать смычок, как нож для готовки, и злился, что это не работает. Ойкава не мог допустить, чтобы его первогодки все еще тянулись к такому высокому уровню в шкале, созданной человеком, который едва ли понимает, что это значит – быть настоящим связующим. Вздохнув, Ойкава коснулся рук Куними и Киндаичи. – То, что это случится в любом случае, – это хорошо. Я понимаю, что это может ощущаться болезненно, что вам может не хотеться. Но эта встреча – это хорошо. Нет, пока не достучался. Третьегодки и второгодки продолжали негромко обсуждать матч за его спиной. – Вы же не думаете, что на этом матче вы должны его впечатлить? – Ойкава улыбнулся, заметив, как они дрогнули. – Ох, конечно нет, вы так не думаете… Ведь матчи нужны не для этого. Мы не будем нервничать и лезть из кожи вон, чтобы показать, чему мы научились за этот год… Хотя нам есть, что показать! Киндаичи слабо улыбнулся, наконец посмотрев Ойкаве в глаза. – Да. Мы на матче, чтобы победить. Это все. – Чтобы победить, – тихо повторил за ним Куними. – Это все. Ойкава был счастлив это слышать. Куними и Киндаичи, очевидно, слегка растерялись, когда он не закончил на этом, когда вытянулся к ним близко-близко, понижая голос до едва слышного шепота. – Этот матч не для того, чтобы вы впечатлили его. Этот матч для того, чтобы вы увидели, что с ним стало. Мне важно, очень важно, чтобы ваши мысли, мои милые первогодки, больше не занимал кто-то столь незначительный, – он сжал их руки. – Вы – игроки Аобаджосай. В ваших мыслях нет места для мусора. Куними, и Ойкава видел только его профиль, чуть нахмурился. Не так, как будто он был не согласен. Киндаичи коротко кивнул, но скорее автоматически, а когда он приоткрыл рот, чтобы что-то спросить, Ойкава снова сделал короткий жест рукой. – Кто у них будет связующим? – сразу спросил Матсукава, обращаясь к Ойкаве. – Коуши, – уверенно сказал он, вставая и подходя к остальным третьегодкам. – А если нет? – склонил голову Ханамаки. – Сменится – мы можем и растеряться. Ты-то только Сугу знаешь, как основного связующего. – И мне этого достаточно, – улыбнулся Ойкава. – Уверяю вас, Коуши не будет отдавать свое место, слишком большой стресс для него. И его легко понять… Иваизуми кашлянул и сложил руки на груди. – В любом случае, у тебя рука-то не дрогнет? Так или иначе, это играть против бывшего кохая. Ойкава на секунду обернулся на Куними и Киндаичи, затем снова улыбнулся. – Мои руки не дрожат, Ива-чан, и я очень надеюсь, что и ваши не дрогнут. Все хорошо. Поэтому Аобаджосай и продвигала тренировочные матчи так активно. Встретиться с Тобио после такой долгой паузы, после случившегося – это странно для всех, но ведь убивать никого не нужно, настоящей угрозы нет… Лишь сравнение навыков. Сравнение прогресса за год, за все годы. Ойкаве нравилось рассуждать о Карасуно, как об «интересных соперниках». Так же он сейчас воспринимал и Тобио – с «интересом». Он не говорил вслух, что Карасуно была жалкой, ничтожной, буквально найденной на свалке командой. Не говорил вслух, что был уверен в сегодняшней победе на все сто процентов, потому что единственное, что Тобио мог сделать с Карасуно – заставить ее опуститься еще ниже. Не говорил вслух, что, будь его воля, он бы передвинул Карасуно далеко-далеко от себя, если бы вообще оставил их, как команду, но раз они здесь, надо брать от этого соседства хоть что-то, хотя бы «интересные» матчи… Он бы не стал говорить такие грубые вещи вслух, но, в любом случае, ему было и не нужно. У всех здесь отношение к Карасуно было похожее. Раз за разом матчи с Карасуно были прекрасной возможностью напомнить себе о своей ценности. Вздохнув, Иваизуми хлопнул в ладоши. – Давайте, начинаем. Яхаба, принеси нам, пожалуйста, все, что у нас есть на Карасуно, и передай Ойкаве. Киндаичи, Куними, вы чего так далеко сидите? Двигайтесь ближе, пора нормально разобрать, что мы будем делать.

***

– А нахуя нам разбирать, че мы будем делать? – спросил Нишиноя, запрыгивая на барную стойку. – Может хуй с ним – просто придем и как обычно пизды всем дадим? – Абсолютно солидарен! – закивал Танака. Цукишима взглянул на них, закатил глаза и снова уткнулся лицом в стол. Остальных Суга уже успел увидеть такими вымотанными. Первогодок – впервые. Это было плохое, плохое решение, просто ужасное. Посиделки с Некомой закончились под утро, днем и вечером Карасуно спали, а сейчас их снова собрали здесь, в ресторане, чтобы через пару часов вновь броситься сражаться с соперником сильнее себя. Можно было подумать, что сон, даже короткий, даст им сил, но все оказалось совсем наоборот. Шесть часов нервной дремы спустя, все проснулись с удвоенной, утроенной усталостью и болью. Дайчи и Асахи было легче всех, Суга это знал. Дайчи мог проводить без сна и отдыха недели напролет, так что сейчас, вздремнув хоть сколько-то, он не чувствовал усталости, но раны, нанесенные Куроо, не могли исцелиться за такой короткий срок. Асахи, в противовес ему, забыл обо всех ранах, которые получил меньше суток назад. Зевал он при этом глубже, дольше остальных, и его клонило в сон целый день, а когда его голова опиралась на что угодно, будь то стена или плечо Суги, он отключался. Танака и Нишиноя были живчиками, и даже они проснулись не до конца. Они то и дело зевали, а иногда, забыв о травмах, задевали углы плечами, орали от боли, а затем пытались эти самые углы избить. В общем, они были подкошены матчем с Некомой, но, наверное, после пары минут бега они снова придут в себя и забудут про боль уже по-настоящему. Энношита, Ямагучи и Ячи, к счастью, были в порядке. Энношита и Ямагучи не покидали фургон, не были ранены, и все, что могло отозваться на их самоощущении – это недосып. Ячи бегала больше всех, зато ранена не могла быть чисто технически, и за это Суга мог не переживать. Спала она, разумеется, столько же, сколько остальные. Что-то Суге подсказывало, что Энношита, Ямагучи и Ячи и без матчей постоянно недосыпают. Остальные первогодки… Ну, Хината и Цукишима, как обычно, были противоположностями. У Хинаты разошлась небольшая рана на бедре, и он сам убрал за собой кровь, неловко извиняясь перед Сугой, словно забыв о том, что боль обычно – штука неприятная и сковывающая движения. Сна у него не было ни в одном глазу, энергии – за семерых. Цукишима пытался умереть прямо здесь, в ресторане. Раны хлыста сильно его подкосили, недосып свалил окончательно. Он выглядел замученным, выжатым, под его глазами были синяки, а ходил он осторожно, как по лезвию ножа. Суга не мог смотреть на него без жалости, что Цукишиме, очевидно, очень не нравилось. Сам Суга, как и Кагеяма, был в порядке. Физически, в смысле. Пока что Суга не мог сдвинуться с места. Он застыл у стены, рассматривая своих атакующих и пытаясь понять, что же ему делать. Картинка складывалась пренеприятнейшая. Дайчи сел рядом с Цукишимой, рассматривая его капюшон. – Удобно? Не слетит во время бега? – …Я не буду бегать, – отозвался куда-то в стол Цукишима. Дайчи улыбнулся. – Когда-нибудь точно будешь, и тогда, если он слетит, он станет бесполезным. – Он не слетает, – вздохнул Цукишима, наконец-то поднимая голову. – И маска тоже. Но если я буду бегать в ней все время – я задохнусь. – Надевай маску только по необходимости, – кивнул Дайчи. – Ну, если так посмотреть… Мы тебя всего покрыли – сможешь прятаться свободно. Только верхняя часть лица… – Черные очки я надевать точно не буду. Суга потер веки. Хорошо, что Некома дала им совет. Значит, они идут на этот матч не просто проигрывать, а хотя бы попробовать что-то новое. Ох, что-то он совсем тоски нагнал… Если не будет уверен в победе, то и атакующие не будут. Надо собраться, надо собраться… И как это сделать в таких условиях?.. Ячи, на которую вчера вновь свалилась работа, не рассчитанная на одного и такого маленького человека, сейчас наконец-то смогла немного передохнуть. Опустившись на корточки, она склонила голову, рассматривая кроссовки Хинаты. – А они всегда светятся?.. – Ага! – расплылся в улыбке он. – Все время! Но это не самое крутое, смотри! Хината подпрыгнул и, когда он приземлился, подошва засветилась еще ярче, и Ячи даже пришлось на секунду зажмуриться. – Ой… К-как ярко… – Я знаю! Ячи потерла глаза. – А если тебе надо будет скрыться?.. – Скрыться? – Хината нахмурился. – Я надеюсь, не будет надо! Не хочу я скрываться! – Н-но если вдруг – ты же сможешь их отключить?.. – …Ну да, – вздохнул он. – Но я сделаю все, чтобы не пришлось! Проигрыш Аобаджосай – это не проигрыш Некоме. Проигрыш Аобаджосай – это не проигрыш Некоме. После такого долгого перерыва Суга и забыл, каково это – нервничать так сильно. Вот, о чем он говорил Хинате. Настоящие соперники. Не кто-то, от кого ты можешь отмахнуться, не кто-то, кого надо просто вырезать. Даже если бы было надо – не справились бы. Асахи встал рядом с Сугой. Суга заметил это очень нескоро, а когда заметил, заставил себя на него посмотреть. Асахи, несомненно, встал рядом не потому, что ему было что-то нужно, а потому что решил, что надо. Было правда надо. – Ты в порядке? – ласково спросил Асахи. – Конечно-конечно… – Суга улыбнулся. – Просто наши сами не понимают, что у кого болит. Пытаюсь понаблюдать, чтобы понять, кого куда не гнать… У тебя что-нибудь болит? Асахи покачал головой. – Совсем нет. – Поразительно, – вздохнул Суга. – Ну, оно и хорошо. Думаю, сегодня я, как обычно, буду делать упор на тебя. – Хорошо, мы- – Хотя нет, – вздрогнул Суга. – Тоору знает, что я всегда полагаюсь на вас с Дайчи… – Оу… – Асахи медленно кивнул. – Тогда ты будешь делать упор на остальных?.. – Да, пожалуй… Чуть больше контроля первогодкам, чуть больше второгодкам… Нет, – он нахмурился, глядя в пол. – Это как камень-ножницы-бумага. Если я обычно выбираю бумагу, и он это знает, а я знаю, что он знает… Я подумаю, что он выберет ножницы, так что выберу камень, но он знает ход моих мыслей, так что выберет бумагу… Или… – Ой, Суга… Подожди, – Асахи коснулся его руки. – Мне кажется, так ты запутаешь себя только больше. – Ну… Нет, я… – Суга тяжело вздохнул. – Я знаю. Ты прав. Я стараюсь не думать в такую сторону… – Все будет хорошо. Мы уже побеждали, это не чудо, – продолжил Асахи, улыбаясь. – И это когда у нас не было первогодок… – Ага… – Суга неуверенно улыбнулся ему в ответ. – Я знаю, что у нас все будет хорошо. Правда знаю, я это чувствую. Но это когда… Знаешь, когда рассматриваю это, как матч двух команд. Если думаю об этом, как об одних людях против других – становится нервознее. – М-м… – Асахи оперся спиной о стену. – Я всегда люблю рассматривать матчи, как одни люди против других. Но это потому, что мне помогает делать вещи более, ам… Личными? – Личными, – мрачно кивнул Суга. – М-да. Последнее, что мне стоит делать – воспринимать это, как что-то личное. Суга сплел их пальцы, и Асахи мягко сжал его руку. – Это хорошо, что ты остаешься рассудительным. Мне кажется, это правильно для твоей позиции… – Это правильно для моей позиции, – согласился Суга. – И, если быть рассудительным, я знаю, что Аобаджосай не так ранена, как мы. А еще я знаю, что сейчас они разбираются с тактикой. Следовательно, нам тоже давно пора этим заняться. Наклонившись, Асахи осторожно коснулся губами его макушки. – Я принесу файлы. От сердца немного отлегло. Суга улыбнулся и, встав на носочки, поцеловал его в щеку. Асахи был теплым и по сравнению с Сугой, и по сравнению со всем рестораном. Им надо проверить обогреватели. Аобаджосай были красивыми. Слаженными, мелодичными, практически идеальными. Они даже были идеальны в том, чтобы быть идеальными: достаточно сильно, чтобы им можно было завидовать или обожать их, но все еще с забавными уязвимостями тут и там, чтобы ты не мог их возненавидеть или посчитать, что они играют как-то нечестно. Карасуно были несобранными, неуклюжими, безумно злыми, любителями нажить себе как можно больше врагов. Они жгли огнем, рвали зубами или резали бензопилой, они клевали все, до чего могли дотянуться. Аобаджосай создавала. Карасуно умела только уничтожать. Каждый из них умел только уничтожать. Но это достаточно сильное оружие против кого-то, кто только созидать и умеет. Собравшись с мыслями, Суга прошел к остальным. Только не дойдя пары шагов до столов, он обернулся на своего сменного связующего, на своего основного кохая, который точно так же, как и он, стоял подозрительно тихо все это время. Кагеяма поднял на него взгляд, и Суга мягко улыбнулся. – Не делай это личным, – сказал одними губами Суга, но все равно знал, что Кагеяма понял, потому что он кивнул и, сбросив напряжение с рук, тоже двинулся к столам. Это нельзя делать личным. Сделают личным – проиграют. И Суга, и Кагеяма, и Карасуно целиком. Суга сделал глубокий вдох, глубокий выдох и принялся за работу. Пока перед ним на столе раскладывались файлы и карты, пока в голове формулировалась тактика, а на языке – слова, Суга все плотнее кутался в свой кардиган. Кроме недосыпа после пробуждения Асахи пришлось столкнуться еще и с резкими перепадами давления, у него разболелась голова, и даже Суга, менее чувствительный к таким вещам, был вынужден выпить таблетку. Странное, необъяснимое тепло закончилось так же резко, как началось. Матч с Некомой на свалке, залитой солнцем, уже казался чем-то далеким. Зима нагрянула бесцеремонно. За окном была непроглядная темнота. По большим окнам ресторана медленно, пока только в самых углах разрастался иней. Начинались заморозки.