Ресторан "Карасуно"

Есть столько причин, по которым может порваться струна у скрипки – их не сосчитать. Попытаться угадать, по какой именно причине она лопнула на этот раз – можно, сосчитать все – нельзя. Может, это просто качество купленных струн. А может влажность, погодные условия. Странно, да? Словно это не должно влиять так сильно, а все равно влияет. Все равно порой переезда в другую страну достаточно, чтобы первое же касание смычка заставило струну лопнуть. Острые детали самой скрипки. Да, и такое бывает. Если струна перетягивается слишком сильно, если музыкант при этом пытается ее настроить, он тянет и тянет, а звук все равно не тот, и он продолжает тянуть до тех пор, пока не раздается этот ужасный звон, сообщающий – переборщил. А как он мог не переборщить, если все еще не дотянулся до нужного звука? Интенсивность игры, разумеется, влияет. Это, наверное, самый честный способ порвать струны. Это значит, что ты играл так долго, с таким чувством, что перестал щадить инструмент в своих руках, и он пал жертвой, зато какой жертвой, зато ради какого блага. Струны рвутся постоянно. Это просто часть процесса – от этого не уйти, это не так сильно зависит от профессионализма, как можно было бы подумать. Когда профессиональные скрипачи вздрагивают на сцене, резко отрывая смычок от инструмента, у них все еще есть шанс выйти из ситуации победителем. Ведь из зала видно, когда струна рвется, особенно натренированным глазом. Поэтому если скрипач успеет заменить струну за то время, пока снова не начнется его партия, после выступления зал встретит его аплодисментами. Но что, если он не в оркестре? Что, если один? Что, если все еще в оркестре, но является единственной или первой скрипкой? Разве сможет кто-то подменить его? В таком случае аплодисментов не бывает. В таком случае выступление прерывают, чтобы заменить струну за кулисами. И боже упаси ей лопнуть еще раз. И они могут порваться болезненно. Не обязательно, но могут. Попасть по руке или даже по лицу, оставить после себя красноватую полосу, словно от маленького хлыста. Оставить в руке бесполезный инструмент, который буквально минуту назад создавал прекраснейшую, прекраснейшую музыку, а теперь годится только для растопки. Оставить музыканта в этой секундной панике, которая всегда тянется будто бы вечность. Ойкава не особо считал себя скрипачом. В смысле, считал, конечно, но больше ему это слово не подходило. «Скрипач» больше не значило «человек, играющий на скрипке». Сейчас это значило профессию, конкретное звание, конкретное место в оркестре. Ойкава все еще играл на скрипке, но в оркестре он был дирижером и не мог бы быть никем другим. Так почему сейчас он чувствует, что струны лопаются одна за другой? Когда он вообще в последний раз сталкивался с этим? Это ничего. Он умеет натягивать новые меньше, чем за минуту. Он старается не дергаться, когда струна с громким звоном отлетает ему в лицо или царапает руку. Он просто убирает ее и натягивает новую. То, что они рвутся – это не проблема. Проблема в том, что обычно они рвутся не так часто. Не одна за другой. Но если он сможет менять их вовремя, если сможет все закончить, то будут овации. Громче, чем если бы струны не лопались вообще. А думать о том, что будет, если он не сможет менять их вовремя – не надо. Не сейчас. Это только путает. Всегда продолжай играть. – Весь парк в темноте? – наконец спросил Ойкава, выплывая из своих мыслей. – Весь, – отозвался Матсукава. – Ты ничего не можешь с этим сделать? Я же точно помню, что ты мог контролировать свет на сцене в прошлый раз. – Да, я уже пытался, – вздохнул он. – Проблема не столько в фонарях, сколько в электричестве в целом, наверное. Или нет. Н-не знаю, я не настолько в этом разбираюсь. – Ты же не загнался там окончательно? – Окончательно – нет. Темнота неприятна, но не более. Будто бы мы никогда так не сражались. – Возьми ту же Шираторизаву, – поддерживающе вздохнул Матсукава. – Там тоже не то чтобы ярчайшее освещение. – Верно-верно, – кивнул Ойкава. – Карасуно как-то замялись. Это отлично, но все равно держи ухо востро. Нам пора заканчивать. – Давно пора. Ненадолго замерев на месте, Матсукава огляделся. Все-таки одну вещь Карасуно не учли: они и правда лучше сражались в темноте, но ночного зрения у них, все-таки, не было. Это значило, что как только Карасуно распространит свой вирус (или чем бы это ни являлось) на все источники света этой территории, как только Аобаджосай привыкнет к темноте, их шансы сравняются. Как только вся эта детская беготня со светом и тенью закончится, станет намного яснее, какая из команд сильнее, а какая в эту ночь, видимо, закончит свое существование полностью. Это не могли быть Аобаджосай. Не для того их капитан так долго возился с практически невозможным концептом, не для того строил все с нуля, чтобы в одну ночь все просто исчезло. Карасуно это подходит намного больше. В конце концов, они совсем недавно перестали существовать как команда, правильно? Сгорели, забылись всеми. Значит, им не впервой. Битвы между капитанами двух команд произойти практически не могло. В целом шансы понижались, если хоть один из капитанов был связующим. Иваизуми, все-таки, больше опекал Асахи, потому что кто, если не он? Поэтому Матсукава сталкивался с Дайчи чаще обычного. Аобаджосай пытались разделять личные взаимоотношения и игру. Всегда пытались. Но сегодня этого делать не получалось. Каждый раз, когда Матсукава видел, пусть даже мельком, старый лом в руках проносящегося рядом Дайчи, он понимал, что отставить лишние чувства в сторону сейчас просто невозможно. Ведь они были знакомы. Не близко, но достаточно близко, чтобы знать, на что Дайчи способен в плане причинения боли. Наверное, Матсукава не знал никого, кто был бы способен на большее. И до этого дня он еще никогда не хотел кого-то в этом переиграть. Карасуно сглупили и сглупили сильно. Не так сложно привыкнуть к темноте, если при этом все еще находишься на своей территории. Сейчас, например, Матсукава видит Дайчи довольно отчетливо. Пусть его форма черная, пусть он стоит довольно далеко, но даже так Матсукава уже может различить, насколько Дайчи ранен. Неудивительно – после столкновения с Кьетани-то. Скорее поразительно то, что он снова поднялся на ноги, но к этому пора бы было привыкнуть – Карасуно, наверное, могли сражаться с оторванными конечностями и без головы, была бы решимость. – Савамура. – Атакуй, – мгновенно отозвался Ойкава. – Их остальные далеко. Кивнув, Матсукава двинулся вперед. Сначала неспешно, всматриваясь сквозь тьму и пытаясь понять, видит ли его Дайчи. С такого расстояния уже должен был заметить, но он может быть настолько ранен, что в его глазах все плывет. В обычной ситуации Матсукава бы скорее всего победил, но сейчас он вымотался, так что оставалось надеяться, что Дайчи ранен так сильно, что эта измотанность не сыграет роли. И когда Дайчи наконец среагировал на него и повернулся, было уже поздно. Почти любой игрок захочет оставаться в матче несмотря на тяжелые ранения, особенно во время войны, но оставлять Дайчи было плохим выбором. Мрак не мешал Матсукаве увидеть, что, когда Дайчи повернулся на него, его выражение лица изменилось лишь через несколько мгновений. Так устал, и что тело и мозг не успевают. Так что Матсукава набросился на него и практически не получил молниеносных ударов в ответ. В этот раз Дайчи смог удержаться на ногах, но первый удар принял плечом, второй – грудью, и только на третий сориентировался и отпрыгнул в сторону. Рост в игре не очень важен, но длина рук и ног – важна, потому что Матсукаве не составило особого труда преодолеть и без того маленькое расстояние между ними и схватить Дайчи за голову. Его волосы были мокрыми от пота и крови, он вскрикнул от сильной хватки и тут же резанул Матсукаву по запястью, вырываясь. Но он все равно не мог отбежать далеко. Да и сражался едва-едва. Его проигрыш не был «вопросом времени», его проигрыш неумолимо приближался с каждой миллисекундой. На мгновение их взгляды встретились. Тяжело дыша, Дайчи перехватил оружие поудобнее, и Матсукава сделал то же самое. Сдаваться капитан Карасуно не будет, да ему бы и не дали, так что остается только драться. Но потом Дайчи сделал что-то странное. Не атаковал, не попытался заранее уклониться от удара, а моргнул и прикрыл лицо руками, локтями, словно… Словно заплакал. Не заплакал, наверное, но точно попытался спрятаться. Жест, который ты никогда не увидишь у игрока во время ожесточенного матча. Жест, который ты никогда не увидишь у капитана Карасуно. Матсукава помедлил всего секунду, просто пытаясь понять, что происходит. Предположив, что Дайчи промакивает слезы боли, от усталости не поняв, что сейчас для этого не время, Матсукава цокнул языком и замахнулся. А потом в ушах раздался звон. Не от удара, не от громкого звука. Сначала он даже не понял, что произошло – просто все вокруг стало болезненно белым, а глаза сами собой стали мокрыми. Матсукаву ослепило так сильно, что он попытался отвернуться, даже до конца не понимая, от чего отворачивается. Держать глаза закрытыми было нельзя, так что он просто быстро-быстро моргал, пока картинка постепенно переставала быть такой яркой и становилась более различимой. Все освещение вернулось в строй. Фонари, гирлянды, светильники, – все включилось обратно, и под ногами наконец-то снова можно было рассмотреть каждую песчинку дорожки, а перед собой – каждую морщину на лице соперника. Глаза болели, но дышать все равно стало как-то легче. А главное – Дайчи чуть отошел назад, но все еще не убрал рук. В конце концов, прошло не больше трех секунд. И Матсукава бы искренне порадовался очередному перевесу в свою пользу, если бы не услышал в наушнике напряженное: – Это сделал не я. Уже замахиваясь во второй раз, он успел увидеть, как Дайчи наконец-то убирает руки от лица, но уже через мгновение свет снова погас. И в этот раз Матсукава уже не видел ничего. Ни лицо соперника, ни его оружие, да даже силуэт он бы не различил. Стало так же темно, как минуту до этого, но сейчас перед глазами не было ничего, кроме пестрящих оранжеватых пятен. Мозг тут же попытался достроить картинку по ним, чтобы сориентироваться, чтобы понять, в какую сторону он смотрит и где находится, но грубым толчком, всего за одно движение Дайчи смог повалить Матсукаву на землю, и иллюзия какого-либо контроля развеялась. Затылок отозвался болью, значит – он лежит на спине, но пятна перед глазами остались в таком же положении. Он не видит абсолютно ничего. Как быстро это проходит?.. Скорее предположив, чем что-то различив, Матсукава резко повернулся в сторону, перекатываясь по земле. Совсем рядом раздался звук соприкосновения лома о землю. Следующий удар уже пришелся по телу. Встать не получалось, как бы он ни пытался, и оставалось только схватить Дайчи и утянуть за собой, но он не видел ничего, за что мог бы взяться. Поэтому Матсукава сфокусировался на защите. Попытался прикрыть горло, важные органы, оставляя лицо открытым и быстро моргая, насильно заставляя себя всматриваться в небо, пока глаза снова не привыкнут к темноте. И когда склонившийся над ним силуэт наконец-то начал отделяться от фона, когда, казалось бы, еще немного, и он сможет понять, где находятся чужие руки и ноги, свет включился снова. Прямо над его головой, над его лицом. Уличный фонарь ударил светом так ярко, что, хоть Матсукава и успел среагировать быстрее, зажмурившись, в ушах снова поднялся звон, сильнее предыдущего. Он успел увидеть, что у Дайчи снова были прикрыты глаза. Но он не успел понять, когда свет выключился обратно. Пятна были такими яркими, что уже не было особой разницы, в каком состоянии было освещение. Он почувствовал, что его нож выпал и сейчас лежал где-то на земле, но у него не было никаких шансов даже примерно попытаться понять, где он конкретно. В любом случае, Дайчи не дал ему времени привыкнуть к темноте еще раз. С каких пор Карасуно сражаются светом?.. – Получается?.. – тихо прошептал Ямагучи. Прошло несколько секунд, но он так и не получил никакого ответа. Суга-сан разговаривал с ним постоянно. По делу и без, если матч был не особо напряженным. Конечно, когда все становилось хуже, семпай менялся, но он все еще разговаривал, просто больше сам с собой, чем с Ямагучи. Но даже по его мыслям вслух было легко понять, что происходит. Кагеяма не говорил почти ничего. Какое-то время назад он попросил вывести все изображения с камер на мониторы одновременно. Ямагучи попытался объяснить, что тогда картинки будут слишком маленькими и их будет слишком много, попытался объяснить, что будет лучше, чтобы Кагеяма говорил, какие именно изображения выводить, и Ямагучи делал бы это. Но Кагеяма его не послушал. Цукки рядом не было, так что Ямагучи не закатил глаза, а просто сделал то, что ему сказали, на всякий случай украдкой приглядывая за связующим, чтобы в случае чего попытаться переубедить его снова. Однако Кагеяма, судя по всему, справлялся хорошо. Сейчас он сидел практически неподвижно, и Ямагучи не мог видеть его лица, но предполагал, что глаза Кагеямы сейчас быстро перебегают с картинки на картинку, каким-то образом различая в этой пестроте сокомандников. Изображений с камер перед ним было так много, и все они то погружались в полную темноту, то вспыхивали белым, так что Ямагучи было бы легче просто отвернуться и смотреть исключительно в свой ноутбук, чтобы глаза не заболели. Но отвернуться он не мог. Сначала Кагеяма использовал с ним слова, но сейчас, когда все ускорилось, он перешел на жесты, и Ямагучи пришлось за ним успевать. – Закройте, – сказал Кагеяма в микрофон. – Парк. Ох, это было сказано уже Ямагучи. Кагеяма вытянул правую руку в сторону, поднимая указательный палец вверх, и Ямагучи быстро включил свет в парке. – Закройте, – повторил Кагеяма. – Четвертая. Палец левой руки тоже указывал вверх, и Ямагучи включил свет и на четвертой улице. – Откройте. Парк. Закрой. Одиннадцатая. Откройте. Четвертая. Довольно быстро Ямагучи понял, что может успевать за Кагеямой без особого труда. Он просто внимательно вслушивался в названия улиц и всматривался в силуэт, указывающий ему «вверх» или «вниз», то есть «включить» или «выключить». Бинарная система – это несложно. Скорее жалко Кагеяму, ведь руки у него всего две, а улиц больше, и ему приходится тратить время на уточнения. А еще Ямагучи заметил, что Кагеяма говорит с атакующими одновременно меньше и одновременно больше, чем Суга-сан. Кагеяма не тратил ни одной лишней секунды на разговоры, старался не строить слишком длинные и слишком сложные предложения. Даже если что-то вроде «черт…» вырывалось из его рта, Ямагучи видел, что до этого Кагеяма строго выключал свой микрофон. Но при этом он намного подробнее расписывал, что атакующие должны делать. Суга постоянно говорил «направо» или «налево», имея в виду, куда человеку стоит повернуть на ближайшей развилке. Кагеяма говорил «поверни налево», и Ямагучи обратил на это внимание только потому, что короткое «налево» он говорил тоже. Но «поверни налево» значило направление на развилке, а «налево» – направление, в котором должен двинуться человек конкретно в эту секунду, чтобы отбежать, увернуться или атаковать с правильной стороны. Суга просто забрасывал своих атакующих в песочницу, где они, в целом, могли делать практически все, что хотят, а он здесь был только для того, чтобы, развлекаясь, они не скончались от неудачного столкновения со слишком сильным соперником или не навернулись с крыши. Кагеяма буквально вел каждого за ручку. Или строго приказывал. Ямагучи еще не определился, что из этого больше походило на правду. Если уж совсем обобщать, Кагеяма прямо сейчас говорил атакующим, как им моргать! Не в прямом смысле, конечно, но все же! Он задавал каждый их шаг и вел их очень строго, контролируя все до мелочей. Но глядя на силуэт перед собой и быстро следуя за каждым его жестом, Ямагучи подумал, что, наверное, это идеальный расклад для уставших и раненых атакующих. Будь он там, на площадке, он едва ли смог бы что-то придумать сам. Было бы легче, если бы кто-то подробно описал ему, куда он должен поставить ноги, какой рукой должен атаковать соперника. Ну, это образно говоря, конечно. Если бы Ямагучи оказался на площадке, он бы просто умер от страха за секунду. – Откройте. Извини, что ты спрашивал? Пятая. Ямагучи вздрогнул и поднял взгляд. Судя по силуэту, Кагеяма чуть обернулся на него. – …Когда? – тупо спросил Ямагучи. – Пятая. – Оу, – глянув на чужую руку, Ямагучи быстро выключил свет на нужной улице. – Я… А, я просто спрашивал, получается ли… – Получается, – кивнул Кагеяма. – Парк? Ямагучи вздохнул. Кагеяма явно касался пальцем гарнитуры, то создавая связь с атакующими, то разрывая ее. Было очень тяжело понять, когда он говорил с ним, а когда нет. – …Отличная работа, – чуть менее уверенно отозвался Кагеяма. – Правда. Вы дотащите его сами? Ямагучи моргнул. Насколько он помнил, сейчас у Аобаджосай остались самые сильные игроки. – Кого… Кого ты выбил?.. После долгой паузы Кагеяма кивнул. – Хорошо, Дайчи-сан. Мы выбили их второй номер, Матсукаву. – Это который громадный? – выдохнул Ямагучи. – Эт-то же потрясающе!.. Их осталось всего… Сколько, двое? – Если мы не считаем связующих, то да, – он быстро глянул в сторону мониторов. – Направо. Прыгайте. Только у нас ситуация не лучше. Трое, если считать Цукишиму. – …Почему бы его не считать? – Потому что его сильно потрепал их шестнадцатый. Он может стоять на ногах, но это все. Он не может сражаться, да и далеко убежать, в случае чего, не сможет. – Оу… – нервно сглотнув, Ямагучи вытер нос. – Понятно… М-может, Асахи-сан может разобраться с их шестнадцатым? – Ни в коем случае. Он сильно его ослабит, и тогда для Иваизуми не будет проблемой добить его. Дайчи-сан уже не справится. Ямагучи немного помолчал, но все же набрался сил и спросил: – Ты же не хочешь с-сказать, что мы- – Мы не проигрываем. – Х-хорошо. И они продолжили работать. Одновременно в тишине и одновременно с очень большим количеством разговоров. Ямагучи пытался не думать об этом, но все равно задумывался и не мог справиться с усиливающейся тревогой: у Аобаджосай остались ас и никому не знакомый абсолютно неконтролируемый игрок, который уже успел выбить Нишиною-сана и чуть не выбил Дайчи-сана и Цукки. Даже если сейчас все оставшиеся игроки столкнутся одновременно, судя по словам Кагеямы, Карасуно победа далеко не гарантирована. За все это время Ямагучи покидал фургон один раз. В тот раз, когда Цукки грозила опасность, и Суга-сан погнал его «на помощь». В общем-то, все, что сделал Ямагучи – это рухнул под тяжелыми ударами биты. Пока что он все еще не мог понять, насколько любопытство пересиливает ужас, и насколько он хотел бы хоть раз, лучше в тренировочном, лучше с какой-нибудь слабой командой, но выйти и попробовать себя в роли атакующего. Ведь пинч-подающий – это тоже атакующий. А еще, как говорил Дайчи-сан, в крайнем случае и ему, и Энношите-сану придется выбегать сражаться. Но Ямагучи совсем этого не умеет. Он привык сидеть здесь, в тепле, пока его ноги согнуты и лежат на пуфике, с ноутбуком, обжигающим его колени. – …Как Суга-сан? – негромко спросил Ямагучи. – Жив. – Ты уверен, что… Что это был лучший выбор? Посылать его туда? – продолжил Ямагучи. – Он же не… Он по силе почти как я. И ранить никого не сможет. Что, если… Если с ним что-то случится?.. – Не случится. – Кагеяма, ты уверен, что не стоит вернуть его обратно?.. Я о том, что… Он же даже не связывался с тобой за все это время!.. Кагеяма обернулся. – То, что ты этого не слышишь, не значит, что он не держит со мной связь. Он остается там. – Но- – Связующий вне фургона лучше любой камеры, – отрезал Кагеяма. – Если тебе интересно, за все это время Суга-сан чуть не столкнулся с их асом и шестнадцатым уже около десяти раз. Но ни разу не столкнулся. Он остается там. Какое-то время посмотрев на Кагеяму, Ямагучи сдался и снова вернулся к работе. По результату матча он поймет, осуждает его или нет. Пока что все равно не до этого. Повернувшись к мониторам, Кагеяма продолжил вести сокомандников. Со стороны казалось, что он просто переставляет их, как шахматные фигуры, пока что до конца не понимая, какой выбор ему сделать. А еще через пару минут Ямагучи заметил, что Кагеяма начал оборачиваться на него чаще обычного. – …Что? – Хм, – Кагеяма задумчиво постучал пальцами по столу. – Ты можешь провести мне в наушник телефонную связь? – А-э… – Ямагучи чуть нахмурился, опуская взгляд в ноутбук. – Да. Да, без проблем. – Хорошо. И, если захочешь наругаться на меня, сделай это после матча. Не отвлекай меня во время. Тяжело вздохнув, Ямагучи снова посмотрел на него. – Твой план будет отличаться особой жестокостью по отношению к нашим же людям?.. – …Что-то в этом роде, да. – …Я н-ненавижу тебя, – не своим голосом пробормотал Цукишима. – Нет. – Ты не умрешь. – Откуда тебе знать?! – поняв, что он говорит слишком громко, он заставил себя понизить голос. – Т-ты был там! Ты видел, что для него не было проблемой разорвать меня, как тузик грелку! И не надейся, что я- – У нас есть еще около двадцати секунд. Ты хочешь потратить это время на споры или на подготовку? – спросил Кагеяма. Цукки прикрыл глаза. Господи, если бы он мог повлиять хоть на что-то, он не дал бы произойти смене связующих. Чем больше он смотрел по сторонам, чем больше понимал, что Кагеяма делает, тем больше ему казалось, что вся игра и вся обычная стратегия Карасуно переворачивается с ног на голову. И он не успевает за этим резким переворотом. Правда… Правда, может, соперники тоже не успевают. Но как же не хочется переживать эту боль снова. В этом и состоит работа атакующего? Постоянно чувствовать боль, пугаться ее, а потом вынуждать себя чувствовать все заново? – П-пиздец, – выдохнул Цукки, через голову снимая с себя маску и бросая ее на асфальт. – Десять секунд. – Убейся. Он убрал капюшон и заправил его в воротник. Немного подумав, он закатал рукава формы так высоко, как мог, оголяя уже покрытую ранами кожу и тут же ежась от ночного холода. – Я обещаю тебе, ты не умрешь. – Я об-бещаю тебе, я убью тебя, если выживу. – Пять секунд. Поправив очки, Цукки поднял голову, с все более усиливающимся ужасом наблюдая за тем, как фонари вокруг него включаются, лишая его какой-либо возможности скрыться. От него требуется лишь добежать, но в таком состоянии он не уверен, что справится и с этим. – Беги вперед. Не оборачиваясь, Цукишима ломанулся вперед. Все раны, полученные за день, тут же выстрелили болью, но замедляться у него и в мыслях не было, потому что он уже слышал за собой быстрый бег. Топот стоял страшный, а по постепенно нарастающему рычанию стало понятно – за ним бежит именно шестнадцатый. Видимо, Ойкава не пожелал оставлять Карасуно кого-то скрытного, кто в последний момент мог бы напасть со спины. План Короля, конечно, потрясающий, вот только Цукки спотыкается о свои же ноги, пока бежит. А еще вокруг так светло, что он видит, как его собственная кровь снова начинает течь из некоторых порезов и капает на асфальт. Сейчас он походил не столько на игрока, сколько на гражданского, которого случайный бандит изрезал в подворотне, и сейчас он хоть как-то пытается добраться до дома, заранее понимая, что у него не получится. Расстояние между ними сокращалось намного быстрее, чем должно было. С одной стороны – не проблема Цукишимы, он пытался объяснить Королю, что сейчас не сможет бегать быстро. С другой стороны – это очень сильно проблема Цукишимы, потому что, если его поймают, от него не останется ничего. В какой уже раз он думает, что технически готов умереть игроком, но только не так? Интересно, будет ли когда-нибудь «так»? Наверное, нет. Поразительно, что он еще может бежать. Сам удивляется, что может. Нечем гордиться, потому что со стороны он, наверное, выглядит глупо: без оружия, с закатанными рукавами и неспрятанной светловолосой головой, бежит по самой освещенной улице во всей префектуре. И правда просто-напросто убегает от собаки. Только Цукишима помнит, что от злых собак убегать нельзя. Много чего нельзя, но убегать – особенно. – Н-ненавижу тебя… – просипел Цукки. – Справа. Повали. Цукки совсем не привык к голосу Кагеямы, поэтому сориентировался позже обычного. На самом деле, когда он заметил, что привык к голосу Суги, он напрягся. Он был более, чем уверен, что если Суга подберет нужную интонацию и во время рабочего дня крикнет в зале «стоять», все атакующие рефлекторно замрут на месте. Это было пугающе, но удобно в плане того, что тело могло реагировать раньше, чем мозг. С голосом Кагеямы так пока что не работало, и Цукки наделся, что никогда не начнет. Но в последнее мгновение он все-таки понял, что от него требуется, и закинул руку назад, цепляясь за небольшой мусорный бак, который он уже практически пробежал. Его счастье, что он был полупустым, иначе Цукки бы его не опрокинул. Он не оборачивался, просто понадеялся, что это задержит шестнадцатого хоть на миллисекунду. Кагеяма его тоже в курсе не держал, поэтому Цукки просто бежал вперед с такой же скоростью, как если бы шестнадцатый все еще был в двух метрах от него. Боль становилась все сильнее, а сил оставалось все меньше. Как Хината это делает?.. Как может хотеть быть приманкой? Как может, несмотря на раны, нестись, слыша, как за ним бежит порой не один соперник? Отвратительное чувство. Не то что не иметь возможности скрыться, а буквально поставить перед собой цель не скрываться ни при каких обстоятельствах. Когда Цукишима чувствует, что чужие пальцы едва касаются его спины, а потом тут же срываются, по телу пробегает леденящий пот. Он должен был бы испытывать облегчение, ведь он выполнил свою миссию, добежал до высокого здания больницы, даже обогнул его в правильном направлении, но это все еще не отменяло страха от осознания, что скоро его атакует человек, так быстро сразивший Ною-сана. – Развернись. Атакуй. «Я ненавижу тебя». Но он остановился и развернулся, тут же разрезая ножом руку, лапу, уже протянутую к нему шестнадцатым номером. Это, в общем-то, была последняя рана, которую он смог нанести. Когда-то давно он видел солнечное затмение. Кажется, неполное, но все равно было необычно. Солнце всегда было таким ярким, а тут внезапно, прямо посреди белого дня, оно постепенно начинало прикрываться темным диском луны, и даже становилось как-то не по себе оттого, что в такое время улица погружается во мрак, словно ночью. Все с ног на голову. Это было красиво, но пугающе. Как будто смотришь из глубины колодца вверх, и единственный выход накрывают тяжелой крышкой. Редкие секунды, когда на солнце не больно смотреть. Все с ног на голову. Во время самого серьезного матча, который когда-либо был у первогодок, Хината лежит без сознания в больнице, а Цукки перестает прятаться и выступает приманкой для абсолютно невменяемого соперника. Нет, Кагеяма как основной связующий Цукишиме не нравился совсем. Шестнадцатому номеру достаточно всего одного удара, чтобы повалить его на землю. Боль возвращается с тройной силой, когда он бьет его, и все, что Цукишима может, это проклинать Кагеяму самыми страшными словами, на которые сейчас способно его постепенно отключающееся от усталости и боли сознание. Хотя нет. Еще сил хватает на то, чтобы собрать всю волю в кулак и резко перекатиться в сторону, всего на метр от соперника. А вот теперь можно отключаться. Потому что картинка плывет, а глаза немного закатываются, но перед отключкой на холодной земле Цукки все равно видит, как шестнадцатый номер нависает над ним, не замечая кривой силуэт в окне больницы за своей спиной. И этот силуэт – лучшее, что Цукки мог увидеть сейчас. Потому что Танака не церемонится. Наверняка в его руках были капельницы, которые он круто выдернул, как в фильмах, и потом об этом сильно пожалеет. И на его голове, руках и ногах бинты, прикрывающие совсем свежие ожоги. Цукки уверен, что ему очень больно держать оружие, а опираться на ноги – еще больнее, но разве это когда-то заботило Танаку? А, нет, не особо оружие. Когда Танака спрыгнул с окна, набрасываясь на шестнадцатый номер, стало видно, что в его руках далеко не нож, с чего бы. Скорее что-то, что он нашел в своей палате, когда получил неожиданный звонок от связующего. Похоже на ножницы. Танака точно не в себе. В хорошем смысле. В смысле, что настолько не в себе, что разберется с шестнадцатым номером без проблем. Пусть он в больничной одежде с голым задом, пусть раз за разом бьет соперника не очень крупными ножницами, пусть рычит и кричит то ли от эмоций, то ли от боли ожогов, но ему нравится. Со старыми ранами он не дошел бы до шестнадцатого номера сам, а значит, Цукки и правда сделал что-то полезное. Так что если, когда он очнется, он очнется в зале Аобаджосай со связанными сокомандниками рядом, то он задушит Кагеяму своими же руками. Но пока что, наконец-то закрывая глаза, он чувствует, что у них есть шансы на победу.

***

Ойкава стоял, крепко прижав ладонь к своему рту. Он уже не помнит, когда конкретно вскочил, но стул сейчас валялся на полу фургона, а на мониторе перед ним осталась всего одна точка. В машине звенела тишина. Ее разбавляло только тихое гудение электроники и дыхание Ойкавы, которое с каждой секундой становилось все чаще. Какие бы звуки сейчас ни раздавались снаружи, Ойкава не смог бы их услышать. Еще, кажется, никогда за всю свою жизнь он не был настолько растерян и напуган одновременно. Что происходит?.. Как такое возможно, что Карасуно за такой короткий срок не совершили ни одной ошибки, а Аобаджосай собрали их все? Как такое возможно, что Карасуно… Что Коуши, который только сегодня, видимо, научился выключать свет, тут же рискнул его и включать? Что Коуши использует раненого первогодку как приманку, зная, что тот не сможет сбежать?! Что Коуши буквально поднимает из мертвых игрока, на коже которого живого места не осталось?! Как такое возможно, что… Нет, ведь Коуши действовал как обычно – судорожно и нервно, резко и непродуманно. Каким-то своим магическим свойством он периодически заставлял всех вокруг вести себя так же – для Ойкавы это была не новость. Во время паники Коуши словно создавал водоворот, и было сложно в него не попасться и вести себя максимально спокойно и отстраненно. Ойкаве на сто процентов это пока что не удавалось. В этом матче он то начинал паниковать, то успокаивался, то снова чувствовал прилив паники, но… Но Коуши всегда был стабильной переменной. Резкой, непредсказуемой, но предсказуемой в своей непредсказуемости. Так как такое возможно, что ровно в тот момент, когда Ойкава нехотя вновь позволил себе ступить в сторону этого водоворота паники, Коуши резко… Переключился?! Не в очередную хаотичную сторону, а в абсолютно неожиданно собранную сторону?! Словно прямо посреди ожесточенного спора он просто… Замолчал. Коуши так не умел. Что происходит в его голове?.. Что за знание снизошло до него, почему это же знание не снизошло до Ойкавы?.. Успокоиться. Дышать. Моргать. Один игрок. Остался один игрок. Да, ас, самый лучший ас, которого Ойкава знает, но против двух-трех соперников. Это еще не конец, конечно не конец, но… Но руки начинают дрожать, так что он дает себе сильную пощечину, чтобы собраться. Иваизуми сказал, что Кьетани выбыл, но вместе с ним выбыл и пятый номер Карасуно. Пал так же быстро, как и появился. Это еще не конец. Инструменты фальшивят, струны рвутся, но это не конец. На этом все еще можно играть. Все еще можно немного подумать, и мысли сами собой расправляются, разрастаются в десятки, а затем сотни разных путей. Надо лишь… Иваизуми, правда, почему-то замер на месте. Ойкава просто надеялся, что он не ранен слишком сильно. Черт, если он остался один, то, возможно, нет никаких других вариантов, кроме как выходить самому, потому что иначе… – Ты к-как?.. – дрожащим голосом спросил он, касаясь наушника. – В порядке? Иваизуми не отзывался. Ойкава моргнул. – Ива-чан?.. Точка стояла на месте. – О н-нет… – пробормотал Ойкава. – Ива-чан! Ива, ты слышишь м-меня?! Обычно в такой ситуации бессмысленно продолжать звать атакующего. Если он почему-то не может ответить – ответит позже. Если не слышит – не услышит, как ты не надрывайся. Стоит спросить пару раз и переключиться на остальных, но этих «остальных» больше нет. И Ойкава не понимает, почему тратит время, продолжая звать и звать Иваизуми. Это уже далеко от какой-либо собранности – чистые чувства. Игроки часто отключают наушники павших соперников, чтобы их связующий не мог с ними поговорить, но наушник Иваизуми был в порядке, раз Ойкава видел его на карте. Значит, он где-то потерял сознание. И Ойкава должен найти его раньше, чем это сделает Карасуно. Хотя бы на минуту, на полминуты раньше. Поэтому, распахнув двери, он бросился к нужной улице. Картинка перед глазами менялась с опозданием. Он так долго всматривался исключительно в карты, что потребовалось время, чтобы понять – перед ним реальные улицы, и ему стоит быть безумно осторожным. Мысли о каком-либо плане вроде формировались где-то в сознании, но он бежал так быстро, что, казалось, вытряхивал их из своего черепа. От долгих бессонных ночей ноги болели и отказывались гнуться. От трения с бинтами шрамы на коже жгло сильнее обычного. Быть связующим, быть капитаном – это все про своих людей. И если он лишится их всех, если лишится последнего, он- Когда Ойкава повернул за угол, одна нога проскользила на неожиданно начавшем формироваться гололеде, и он рухнул на колени, но тут же, хватаясь руками за воздух, заставил себя вскочить и побежать дальше. Не загнать себя в ловушку. Не загнать себя в ловушку. Не загнать себя в ловушку. Вспомнить, где находится Иваизуми. Вспомнить, сколько есть путей отхода. Схватить его и оттащить максимально далеко, либо минуя соперников, либо просто до последнего не попадаясь им в руки. Возможно, сражаться, ведь сил у него осталось больше всех, но не позволять загнать себя в ловушку. С каждым новым шагом он оказывался все дальше от территории Аобаджосай, с каждым новым шагом почти чувствовал, как воздух вокруг становится тяжелее, как света вокруг становится меньше. Отвратительное чувство. Глубинно неправильное. Как идти босиком по грязному асфальту с кусками битого стекла. Как совать оголенную руку в темную трубу, из которой слышится странный запах и раздаются негромкие звуки. Двор. Практически кольцевой двор. Если забежит, то окажется отрезан. Сможет ли кто-то спрыгнуть с крыши? Нет, высоковато даже для Карасуно. Но что делать, когда он окажется внутри? Что делать, если он не сможет покинуть двор таким же образом, каким он в него попал? Думай, думай, думай… Канализация. Да, точно. Он не зря изучал планы даже не своих территорий, не зря, никакие труды, никакие силы никогда не вкладываются зря, все окупается, окупится и это. Там точно должен быть люк, и, если обычно Ойкава воздержался бы от погружения в такое неприятное место, сейчас о брезгливости не могло идти и речи. Может, не спрыгнуть туда самому, но скинуть Иваизуми, а самому разбираться с соперником. Если он будет один, шансов будет много. С Дайчи он справится, с Асахи – вопрос посложнее, но скорее всего, ведь он не вымотался бегом, с Тобио-С ТОБИО ОН БУДЕТ БОЛЕЕ, ЧЕМ РАД ВСТРЕТИТЬСЯ, ВЕДЬ- – Ус-спокойся, – шепнул сам себе Ойкава, подбегая к нужному переулку. – Ива?.. Никакого ответа. Оно и логично, если он без сознания. Но все равно больно. Забежав во двор, Ойкава быстро окинул его взглядом, всматриваясь в темноту. Возлюбленного видно нигде не было, но, по крайней мере, он точно помнит архитектуру этого двора правильно. Осталось лишь на бегу успеть найти- Ойкава вздрогнул, останавливаясь. Он не увидел ничего нового, но почувствовал что-то стопой. Не понял, на что наступил, но паника уже дорисовала изображение, ориентируясь только на раздавшийся хруст. Опустив голову и медленно убрав ногу, Ойкава лишь убедился, что его предположение оказалось верным. Раздавленный на бегу белый наушник точно принадлежал Иваизуми. И самого Иваизуми здесь не было. Его последнего атакующего здесь не было. Если он еще жив, сейчас он где-то у Карасуно. Обездвижен, без наушника и, наверное, без сознания. Он же… Даже не успел позвать на помощь. Это снова произошло. Ойкава прикрыл глаза. Всего на мгновение, прежде чем собраться и, развернувшись, на всякий случай сдвинуть ногой люк канализации в сторону. По крайней мере, у него будет путь отхода, ведь он уже знает, что он ему пригодится. Какие-либо мысли пропали из головы. Он двинулся в сторону единственного выхода из двора и даже не особо удивился или испугался, выделив два силуэта, заранее преградивших ему дорогу. Рука уже была на оружии, но больше для вида, чем для дела. В последний раз обернувшись и убедившись, что за ним лишь стена жилого дома, а люк совсем рядом, Ойкава повернулся обратно к Дайчи и Асахи. – …Почти синхронная, – только смог выдохнуть он. – Но как-то вас маловато. Они ничего не ответили, но Дайчи перехватил нож, делая шаг вперед, а Асахи закатал рукава. Как же у Ойкавы раскалывается голова. Слова с трудом связываются в предложения. С разговорами со своими атакующими он еще справлялся, но с чужими – уже с трудом. Кажется, если он продолжит смотреть на них, он и правда сойдет с ума, прямо как говорил Коуши. – Нет, правда, – ассиметрично улыбнулся Ойкава, едва заметно приближаясь к люку. – Я подумал, что в вашем стиле захотеть закончить все синхронной, но двое?.. Или Тобио еще не успел добежать, и его ждать в б-ближайшую минуту? Никто из этих двоих не сможет сейчас за ним угнаться. Но, если честно, чувство какой-либо победы это не давало. Куда он убежит от своей же команды, уже попавшей в когти самых страшных людей, которых когда-либо носила земля?.. Никуда. Никуда, но если сбежит сейчас, то не умрет мгновенно. Нельзя расклеиваться. Если он единственный, кто остался, это значит, что он единственный, кто сейчас может вытащить остальных. Неважно, как. Важно то, что нужно бежать. А край люка уже был прямо под его ногой. Но когда кто-то со спины схватил его за воротник, резко потянув на себя, Ойкава не сдержал напуганный вскрик. Секунда – и он уже был выгнут назад, словно этот кто-то, стоящий за его спиной, был ощутимо ниже, а горло Ойкавы обжег холод лезвия. Вторая секунда – и он оказался на таком расстоянии от люка, что уже точно не смог бы нырнуть туда одним прыжком. – К-Кагеямы не будет… – тяжело выдохнул Суга ему на ухо, прижимая нож крепче. – Неужели ты не понял, что у нас п-произошла смена? Я переоценил тебя, Тоору!.. Тело пробила такая волна ненависти, что в глазах выступили слезы. Даже живот скрутило, словно Ойкаву сейчас вырвет. Все струны лопнули за раз. Дирижерская палочка выпала из руки. Он оступился, заходя на сцену. Ноты разлетелись по всему залу. Он порезал глубже, чем обычно. И он знает, что Суга с малой вероятностью рассечет ему горло, но это уже неважно, он сориентировался слишком поздно, и Асахи уже оказался в нескольких сантиметрах от них, перехватывая Ойкаву, абсолютно игнорируя любые его последующие попытки вырваться. – Откуда ты взялся? – улыбнулся Дайчи. – А вы не видели?.. – все еще тяжело дыша, улыбнулся в ответ Суга. – Правда?.. Вот черт, а я не знал, ч-что такой мастер в скрытности! Асахи сдавил руки Ойкавы так сильно, что тот ссутулился от боли. – Ты был здесь все это время? – К-конечно нет! – помотал головой Суга. – И я н-не как вы, так что не успел бы оббежать дом… Решил насквозь! – Насквозь? – удивился Дайчи. – Д-да! Я, это… – он сглотнул, пытаясь перевести дыхание. – П-просочился в окно подъезда… Господи, я думал, эт-то бред, что я не успею или з-застряну… Но я здесь!.. Х-ха, у меня правда в-вышло!.. – Это потрясающе! Они уже двинулись к выходу из двора, но Асахи немного задержался, чтобы перехватить Ойкаву покрепче. С каждой секундой он вырывался все сильнее, но это начало больше походить на прилив паники, чем на осмысленные попытки. – Что такое?.. – усмехнулся Суга. Сровнявшись с Асахи, он наклонился, заглядывая в лицо Ойкавы. – Боже мой, с-сколько отчаяния, аж больно смотреть… – Куда мы ведем его? – спросил Дайчи. – Еще не придумал, – нервно хихикнул он и снова посмотрел на бывшего. – Где б-будет лучше убить тебя?.. В каком-нибудь подвале? В вашем сгоревшем зале? В ресторане? Или может на наших «убогих грязных улицах», а, Тоору? Если что, я всегда открыт к п-предложениям! В какой это вселенной тотальное созидание побеждает тотальное уничтожение? Созидание не успеет прорасти далеко, если выжечь его в корне. Настоящие матчи, красивые, продуманные, с гибкой, но прочной тактикой, с умением использовать территорию, с уважением к правилам игры и правилам приличия – все это поле Аобаджосай. Но матчи, построенные на мести, построенные на постоянных волнах истерики, на жгучей злости и ненависти, матчи, построенные на желании разорвать человека на части, в процессе смеясь ему прямо в лицо – это территория Карасуно, и у Аобаджосай не было никаких шансов против них.

***

– Мы эт-то сделали… – пробормотал Ямагучи, с опаской выходя из фургона. – Мы победили… М-мы же победили?! – Победили, – устало улыбнулся Дайчи, подходя ближе. – Все живы? Все хорошо? – Все х-хорошо! – отозвалась Ячи и вытерла окровавленной рукой взмокший от постоянного бега лоб. – Т-только Танака-сан не хочет обратно в больницу… – Придурок… А Ноя как? – Я здесь!.. – слабо гаркнул Нишиноя из фургона. – Я дохуя п-пропустил? – Только окончание матча. Но пока что Суга и Кагеяма разбираются с Ойкавой, а потом уже разберемся с остальными. Так, Ханамаки же выжил? – Все в-выжили, – едва слышно протянул Цукки, протирая водолазкой кровь с линз очков. – В-выглядят менее потрепанными, чем м-мы… – Пожалуйста, прими лежачее положение! – уже в который раз попросила Ячи. – Вы с Ноей-саном можете отключиться в любую секунду!.. Цукки послушно лег, прикрывая глаза. Пока что им оставалось только ждать, когда Суга и Кагеяма закончат начатое. Первый нетренировочный матч с Аобаджосай подошел к концу, и Карасуно одержали победу. Это почти ощущалось хорошо, но пока что сил радоваться не было. Зато наконец-то можно было расслабиться. Никаких больше похищений игроков и недобровольных прыжков с крыш. Никаких больше внезапных отрезанных пальцев в коробочках. Никакого раздражающего света. Отдых в темноте, каким он и должен быть. – Переставай быть игроком!.. – улыбаясь, Суга слабо похлопал кохая по щекам. – Давай-давай, мой милый Кагеяма, просыпайся!.. Неужели ты не рад победе?! – Зачем мне переставать быть игроком? – не понял Кагеяма, отстраняясь от чужих рук. – Я про то, что матч закончился, расслабься! Мы победили! – засмеялся Суга. – И победили благодаря тебе! Ты вел команду, и ты довел ее до победы! Позволь себе порадоваться наконец! – Я… – он моргнул и потер переносицу. – Да. Да, мне немного сложно переключиться. Я… Я еще не до конца осознал. – Самое время осознать! – взяв его руки в свои, Суга потер их большими пальцами. – Я горжусь тобой!.. И ты имеешь полное право гордиться собой! Ты просто молодец! Давай скажи это! – Что?.. – Что ты молодец! – Я… Я молодец, – неуверенно сказал Кагеяма. – Отлично! А теперь нам надо разобраться с последней проблемой, верно? – …Да, – кивнул он. – Верно. Пройдя в переулок, Суга мягко чмокнул Асахи, который приглядывал за Ойкавой, в плечо. – Мы дальше как-нибудь сами. Он же не вырвется, да? – Не вырвется, – улыбнулся Асахи. – Удачи. Мы пока что ждем у фургона. – Хорошо! Дождавшись, когда Асахи уйдет, Суга медленно повернулся на Ойкаву и не смог сдержать улыбки. М-да, его одежда больше совсем не была белой и чистой, хотя, казалось бы, на матче он пробыл совсем недолго. Но он вырывался так агрессивно, дергался и собирал всю грязь по асфальту так активно, что Суга поражался, как цвет его формы еще можно было даже технически назвать «светлым». Ох, а сколько криков и воплей было… Даже странно, что они так быстро кончились. Сейчас лодыжки и запястья Ойкавы были связаны. Усадить его на колени не было сложной задачей. Из других вариантов у него была только поза эмбриона на земле, и он этот вариант, конечно же, не выбрал бы. И Ойкаву трясло. На это было приятно смотреть. Он же, наверное, не знает на сто процентов, выжил Хината или нет. Значит, технически, он может думать, что убил его, но вряд ли это хоть как-то его беспокоит. По крайней мере, это не беспокоило его там, на крыше. И когда он говорил про Танаку, его тоже особо не беспокоило все то, что он совершил. Перед этим разговором Суга позволил себе пару раз врезать ему. Не сильно, но сильно он и не умел. А сейчас Ойкаву трясло и трясло сильно. От страха. Точно от страха. Ну, и от отчаяния, конечно же. Он смотрел ровно перед собой красноватыми глазами, крепко стиснув зубы. Сейчас он походил на кого угодно, но не на великого и могучего Ойкаву Тоору. Не на лучшего связующего префектуры, не на лучшего дирижера. Казалось, сейчас все эти красивые ярлыки отвалились от него, и перед Сугой остался лишь жалкий, абсолютно никому не нужный мужчина, который так запутался в своих мыслях, что даже сейчас не может до конца понять, что происходит. Не сдержавшись, Суга засмеялся, прикрывая рот рукой. Кагеяма и Ойкава посмотрели на него одновременно, только Ойкаве для этого пришлось чуть приподнять голову. – Т-ты выглядишь потрясающе!.. – сквозь смех пробормотал Суга. – Нет, правда! Когда мы встретились в зале, я подумал, что это – предел, но только посмотри на себя сейчас!.. Было видно, с каким трудом Ойкава пропустил эти слова мимо ушей. Распахнув запекшиеся от крови губы, он пробормотал. – …Что теперь? – Что теперь? – переспросил он. – О-о-о, я, если честно, еще не все продумал до конца! Поможешь? Поняв, что его голос звучит уже слишком истерично, Суга осекся и мельком взглянул на Кагеяму. Тот продолжал выглядеть растерянным, но при этом очень и очень серьезным, внимательно осматривая бывшего капитана. Надо сбавить обороты. Теперь это не история их двоих. Это история Аобаджосай и Карасуно, это история Ойкавы и Кагеямы в том числе. Кагеяма заслужил это. – …Кхм. Если кто тебя и убьет, то это будет Кагеяма, – уже тише сказал Суга. Вздрогнув, Кагеяма повернулся на него. – Только, если ты чувствуешь, что сможешь. – Я… – он повел плечами. – Да. Да, я смогу. Мне… Надо сосредоточиться, тогда смогу. – Будет красивая история, да? – улыбнулся Суга. – С красивым завершением. Тем более после твоей первой полноценной игры. Ты этого заслуживаешь. – …Серьезно? – сипло усмехнулся Ойкава. – Даже не п-попытаешься убить меня своими руками? – Пошел нахер, – тут же огрызнулся Суга, поворачиваясь на него. – Еще чего не хватало – марать руки о такую грязь, как ты. То, что я буду стоять и смотреть, как ты бьешься в агонии – лучший подарок. – Какая п-прелесть. Больше не пытаешься фильтровать речь при м-младших? Поморщившись, Суга сложил руки на груди. – Ты спросил «что теперь»? Я скажу тебе, что теперь. Парочку твоих ребят мы заберем себе, Дайчи о них позаботится. Ханамаки – точно, Иваизуми нам тоже сильно не повредит. Ойкава, все это время смотрящий Суге в глаза, особо не поменялся в лице, но Кагеяме все равно рефлекторно захотелось отойти немного подальше. Конечно, он не стал этого делать. – Остальных мы убьем прямо здесь и прямо сейчас. Мне все равно, что мои атакующие выберут. Пусть это делает кто-то один, пусть все сразу, – холодно продолжал Суга. – Мне неважно, будут они использовать оружие или просто порвут их голыми руками. Это не будет битвой, Тоору, это будет абсолютным уничтожением, за которым ты будешь наблюдать с самого его начала до самого конца. Если хочешь, мы можем разбираться с ними по отдельности, чтобы ты смог прочувствовать все в мельчайших подробностях. Почувствовав, что самое время начать пытаться сфокусироваться, Кагеяма прикрыл глаза. Будет легче, если он будет больше сосредоточен на деле, чем на словах семпая. Лучше бы Суга-сан не говорил ему расслабиться, потому что сейчас сосредоточиться снова будет сложнее. – Коуши. – Заткнись. Потом, как я уже говорил, я решил не до конца. Если мы узнаем все интересное от твоих ребят, тебя просто убьют. Долго или быстро – на усмотрение Кагеямы, но я думаю, что это будет быстро. Если мы узнаем недостаточно – ты так просто не отделаешься, – наклонившись, он максимально приблизил свое лицо к лицу Ойкавы, расплываясь в кривой улыбке. – Поэтому, Тоору, я надеюсь, что твои атакующие очень преданы тебе, ведь тогда они ничего не расскажут… – Коуши. – Будут гордо-гордо стоять за свою команду, за тебя лично, и у меня будет повод слушать твои вопли часами, если не днями напролет… Ох, вот это настоящая музыка, а не то, чем ты постоянно выпендриваешься! Впрочем… Впрочем, может мне не нужен повод, а? Может, я просто скажу начинать всем прямо сейчас! Может, я- – Коуши, – снова повторил Ойкава. Закатив глаза, Суга спросил: – Что? Давай, впечатли меня своим красноречием! Каждое твое слово только продлит тебе и твоим ребятам пытку – обещаю! – Коуши, – Ойкава медленно моргнул. – …Оставь мою команду. Дай им уйти. – Чт- Чего?.. – он помотал головой. – Х-ха, ты и правда сошел с ума! Да, дай мне секунду, я пойду и освобожу их! – Коуши. – Я… – Суга раздраженно выдохнул. – Тоору, я как будто со стенкой говорю! Нет! Это настолько перестало выглядеть, как разговор после кровопролитного матча, что Кагеяма прикрыл уши руками, чтобы не путаться и не сбивать себя с мысли. – Дай им уйти, – Ойкава явно говорил сквозь боль, буквально давя ногами свою гордость. На это было… Почти приятно смотреть. – Коуши, делайте, что хотите, но- – Оставить их живыми? – истерично засмеялся Суга. – Как ты себе это представляешь?! Думаешь, мои атакующие смогут не убить их после всего этого?! Думаешь, я не хочу увидеть их смерть?! Боже, милый, тогда ты вообще ничего обо мне не знаешь! – На любых условиях, – едва слышно пробормотал Ойкава. – На любых. Максимум выживших. Пожалуйста. Ох, Суга ждал, когда он скажет «пожалуйста». Очень хотелось плюнуть ему в лицо в эту секунду. Но почему-то он не смог. Только поморгал, мельком посмотрел на Кагеяму, потом снова на Тоору. Нет. Нет, нет. Не сейчас. Эмпатия не должна включаться сейчас. Он не должен… Ассоциировать себя с Тоору. Не должен думать о том, что перед смертью он сам вырывался бы до последнего, прежде чем начать просить за всех своих сокомандников. Они разные. Они разные. Они разные. Суга не умеет читать его мысли, а Ойкава не умеет читать его, потому что они разные, они не один человек. Если все, что произошло за последние дни – не доказательство, то что вообще доказательство?! Он не знает Ойкаву, Ойкава абсолютно не в себе, значит, он далеко! Значит, нельзя его жалеть! – …На любых условиях? Без конечностей, глаз и зубов – пойдет? Если ты при этом умрешь прямо сейчас – пойдет? – попытался съязвить Суга. Ойкава скривился, но взгляд не отвел. – …Пойдет. Ос-ставьте их живыми. Умоляю. Суга неровно выдохнул и тут же разозлился, почувствовав, что остатки азарта из тела куда-то ушли. Быстро выпрямившись, он буркнул только что-то вроде «посмотрю, что я смогу сделать» и, отойдя, хлопнул Кагеяму по плечу. Кагеяма приоткрыл глаза и убрал руки от ушей. – Убей его, – тихо сказал Суга. – Максимально б-быстро. Не убьешь сейчас – я передумаю, и это станет нашей общей проблемой. – Понял, – кивнул Кагеяма. Отойдя в сторону, Суга облокотился спиной о стену дома и просто начал наблюдать за тем, как его первогодка, перехватив нож, подходит к своему бывшему семпаю. Господи, Суга ненавидел это чувство. Чувство, когда в груди уже в сотый раз зарождаются сомнения. Но то, что Ойкава хороший капитан – не новость. Это просто в очередной раз давит на чувства, давит на эмпатию, и вот Суга уже не может избить его ногами на холодной земле. Хорошо, что Кагеяма может все. «Тогда давай договоримся! Мы можем просто говорить обо всем! Потому что эти проблемы, они же копятся, а так получится, что они не будут копиться!» – Да твою мать… – недовольно просипел Суга, потирая переносицу. Да, самое время вспоминать милые отношения, оставшиеся еще в старшей школе. «Ага! Любой момент – и мы говорим о нем, хорошо? Сразу! Никаких недомолвок!» – Не тяни, – поморщился Ойкава. – И просто б-бей. И давай без извинений в этот раз. Кагеяма немного помолчал и кивнул. – У вас есть последние слова? – О боже мой!.. – одновременно выдохнули они. – Милый, какие последние слова?! – закатил глаза Суга. – Я же сказал – максимально быстро! Забыл, что он сделал с Танакой? С Хинатой?! – У каждого должно быть право на последние слова, если время позволяет. – Это… Это так мило с твоей стороны, – натянуто улыбнулся Ойкава. Он сипел так сильно, словно его душили пару минут назад. – Хочешь последние слова, Тобио? Что тебе поднести на блюдечке? Признание твоей победы? П-последнее напутствие от бывшего семпая? – Ты открыл ебаную коробку Пандоры, дав ему говорить! – зло выдохнул Суга. «Никаких недомолвок!» – Если тебе интересно, Тобио, я считаю это чем угодно, но не твоей победой, – продолжил Ойкава все более дрожащим голосом. – Никогда не думал, что меня убьют самые безрукие связующие из всех, кого я знаю, но жизнь такая штука, понимаешь? Ты думаешь одно, а оказывается совсем другое, – взглянув на Сугу, он на секунду прикусил внутреннюю сторону щек, пытаясь сдержать эмоции. – И ты прав, я совсем т-тебя не знаю. Никого из вас двоих. Н-не знаю, чем я думал, пытаясь доказать себе, что вы еще не совсем потеряны, – он снова перевел взгляд на Кагеяму. – Забавно, д-да?.. Тебе приятно ощущать, что вы похожи, или это злит тебя? Кагеяма нахмурился, сжав нож сильнее, а вот Суга, несмотря на очевидно обидные слова в свой адрес, немного озадачился, словно что-то… Нет. Если Ойкава не остановится, если Кагеяма даст ему говорить и говорить, то Суга… Надо держать себя в руках. Ойкава облизал сухие губы. – …Он-ни бросили тебя не напрасно. Сделали все, что должны были в такой ситуации, но ты все равно не смог просто принять свою ненужность, м-м? Суга едва мог видеть лицо Кагеямы, но предполагал, что оно не сильно изменилось. Наверное, слова Ойкавы ранили его, но Кагеяма сейчас был слишком сосредоточен, чтобы это понять. – Конечно ты н-не смог. А тут под рукой новый связующий-семпай, готовый воплотить все твои мечты в жизнь! Это даже м-мило!.. – его голос на секунду пропал, но он заставил себя продолжить. – Очень мило. Просто напоследок запомни, что ты, в-вы оба н-никогда не будете иметь право считать себя хорошими людьми после того, что сделали. Что-то скребется в голове Суги. Уже не просто чувства, уже… Факт. Что-то конкретное, что-то вроде… Что-то вроде числа. Но он сам не успевает за своими мыслями. Или… Или просто панически пытается оправдать Тоору раньше, чем случится непоправимое?.. Потому что ссоры – это одно, а расставание – это другое?.. Потому что матчи – это одно, а смерть Тоору – это другое? Надо перестать усложнять жизнь себе и всей своей команде. Надо перестать путать их и просто… «Коуши-чан, только не говори, что переживаешь за него! Это же просто атакующий! Какая разница, что с ним случится?» – Р-режь, – немного неуверенно сказал Суга скорее на автомате, чем правда указывая Кагеяме. «Ну конечно! Атакующие приходят и уходят – это же абсолютно нормально! Кто-кто, а ты должен меня понять! И ты, и Тобио, верно?» – Режь, – просипел Ойкава. – Хватит стоять столбом, режь, Тобио!.. К-Куними доверял тебе, они оба тебе д-доверяли! М-может, я даже счастлив умереть! Что угодно, но не жить в мире, где из-под моего начала вышло такое, блять, гнилое существо, как т-ты! – он сорвался на крик и встал на коленях, чтобы быть ближе к лицу Кагеямы. – ТАК ЧТО РЕЖЬ!.. В-ВЫПОЛНИ ХОТЬ КАКУЮ-ТО СВОЮ ЦЕЛЬ ДО КОНЦА!.. «Атакующие милые... Особенно первогодки, да? Милые, но не особо важные для команды. Одним больше, одним меньше, в любом случае, не велика потеря. Кто они, если не расходный материал, м-м?» А потом, всего на мгновение, но Тоору посмотрел на Сугу, а затем снова повернулся к Кагеяме, гордо, по крайней мере, насколько позволяла довольно жалкая ситуация, глядя ему в глаза. Но этого взгляда, озлобленного, влажного от слез, Суге хватило, чтобы услышать последнюю мысль Тоору: "Ты пообещал мне отпустить их". – …Р-режь, – тише повторил Ойкава. – Не жди, что я задеру голову, чтобы т-тебе было удобнее. – …Хорошо, – холодно сказал Кагеяма, кивая. Наконец полностью отведя руку в сторону, он выбрал идеальную точку на горле Ойкавы и пойти ударил, но почувствовал чужие пальцы на своем запястье и тут же повернулся к семпаю. «…Что случилось? Ты… Сам на себя не похож». – П-подожди… – пробормотал Суга. – Подожди секунду… – Что?.. – моргнул Кагеяма. – Нет. Ни в коем случае. Вы сами сказали, что- – Подожди, п-пожалуйста, подожди. Тоору, а- – ЧТО?! – рявкнул Ойкава, наконец не сдерживая слезы. – Ч-ЧТО ЕЩЕ ТЕБЕ НУЖНО ОТ МЕНЯ?! Во дворике повисла тишина. Ойкава не справился, треснул, отворачиваясь и сдавленно всхлипывая, а Кагеяма долго смотрел на Сугу, не атакуя соперника, но и не убирая руку. Суга помолчал несколько секунд, прежде чем сформулировать спутанные чувства в слова. – А… Это, возможно, глупо, но… Кагеяма, а где Киндаичи? После долгой паузы Кагеяма чуть качнул головой, видимо, собираясь с мыслями. – Киндаичи?.. Я… Не знаю. Я решил, что он с Куними в больнице. – Выбрал отсиживаться там, а не сражаться?.. – спросил Суга. – Его же… Его же точно не было сегодня, да?.. – Ам… – он напряг память. – Нет. Ни намека. Они оба медленно повернулись к Ойкаве. Суга с лицом, уже не пытающимся скрыть жуткую тревогу. Кагеяма растерянно, явно снова не понимая, на чем ему сейчас стоит сосредоточиться. Ойкава посмотрел сначала на одного, потом на второго, а затем медленно опустился обратно на асфальт. Кажется, он хотел что-то сказать, но просто не мог подобрать нужных слов. Чуть поодаль в темном дворе, там, где никто из них не мог бы увидеть, упала первая за эту зиму снежинка.