Ресторан "Карасуно"

Дверь в ресторан всегда была стеклянной, и через нее, если шторы не были опущены, можно было видеть весь зал. Небольшая надпись названия на стекле, ниже – часы работы, на которые ориентироваться было нельзя, ведь очевидно, что игроки Карасуно могли выходить или не выходить на работу, когда им душа пожелает. Темное ночное небо постепенно становилось светлее. Солнца видно еще не было, но у самого горизонта, если рассмотреть его среди небольших пятиэтажек, небо становилось скорее сероватым, чем черным. На улице было так холодно, руки, лицо и шея замерзли так сильно, зубы стучали так часто, но, если честно, глядя на дверь ресторана перед собой, ему все еще не хотелось туда заходить. Свет внутри был выключен, поэтому из зала в ответ смотрела только тьма, которая казалась еще холоднее улицы. Как он должен был поступить?.. Теперь чуть очевиднее, как именно. Точно не так, как поступил в итоге. Но в самый первый день, в тот самый матч, когда все случилось… Что он- Как он должен был себя повести?.. Что должен был предпринять, чтобы пресечь все это? Что должен был предпринять, чтобы даже примерно не начинать совершать эту ужаснейшую ошибку?..

***

Когда тренировочный матч с Карасуно подошел к концу, Ойкава чувствовал себя не столько счастливым, сколько максимально удовлетворенным. Пожалуй, матч закончился наилучшим образом для Аобаджосай и наихудшим для Карасуно. Они совершили много, очень много ошибок, но эта тема с ошибкой, предположительно, их хакера, была самой забавной и необычной. В конце концов, Ойкава еще никогда ранее не слышал в своем наушнике голос связующего команды-соперника. С Карасуно и правда не соскучишься… Но сейчас матч закончился. Савамура и Танака держались до последнего, но, разумеется, они вдвоем не справились бы со всей Аобаджосай. Поэтому, когда Карасуно наконец-то соизволила перестать рыпаться и нормально проиграла, Ойкава смог выдохнуть и вернуться к самому приятному делу – общению с командой сразу после победы. Если победа была такой же удовлетворяющей, как сегодня, то это походило на закулисные часы сразу после удачного выступления. Когда занавес опускался, все расслаблялись, хлопали друг друга по плечам, собирали инструменты и быстро шли есть, пить и, конечно же, лежать. После матча ситуация была похожая, только еще нужно было хотя бы начать залечивать раны, попрощаться с соперниками, а потом какое-то время добираться до дома. – АУЧ!.. – Готово, – сказал Иваизуми, отпуская его лодыжку. – Как новенький. – Спасибо… – пробормотал Ойкава, подтягивая к себе вывихнутую ранее ногу. – Куда остальные-то разбежались? – Ты связующий, ты и спроси. – Тебе лень просто с пола подняться? – усмехнулся Ойкава. Встав, он глянул на мониторы. Все его атакующие были неподалеку, еще раз проверяя территорию и убеждаясь в том, что Карасуно поражение все-таки приняли, и не попытаются снова напасть исподтишка соотношением один к десятерым. – Где мой наушник-то… Когда Савамура захватил его приемом, он вырвал гарнитуру из его уха. Сейчас, в темном фургоне, найти ее было не так-то просто. – Осторожно, раздавишь, – найдя наушник, Иваизуми протянул его Ойкаве и сам поднялся с пола. – Так-так… Ребята, как дела? – спросил Ойкава, касаясь наушника. – Мы будем сегодня возвращаться вообще? Или вы так горите желанием погулять по чужим грязным дворам? – А Карасуно-то уезжают, – с усмешкой отозвался в его ухе голос Ханамаки. – Чего-чего? Совсем уезжают? – Совсем. Извини, сегодня, видимо, без прощаний. Ойкава с улыбкой покачал головой и, сняв наушник, снова обратился к Иваизуми. – Не знаю, чего я ожидал… Если правила игры написаны не для них, то правила приличий – тем более! – Неудивительно, что они не захотели с тобой прощаться, – зевнул Иваизуми, потягиваясь. – Я бы тоже не хотел видеть твою довольную рожу не только до, но и после матча. – Грубиян! Первым в фургон вернулся Ватари. Устало выдохнув, он попытался присесть на пол, но в итоге чуть не рухнул на него плашмя, и спасло его только то, что Ойкава успел подхватить его за плечи. – Держись! Ты как, не сильно ранен? Он помог Ватари опуститься на пол и присел рядом. – Не сильно… – покачал головой Ватари. – Но устал… Так много говорить на бегу… – Ты прекрасно справился с экстренной заменой связующего! – с улыбкой похвалил его Ойкава. – Серьезно! Мы не так много это тренировали, но ты вел себя, будто готовился к этому моменту годами! – Спасибо, Ойкава-сан... – выдохнул он, перехватывая воду, которую ему протягивал Иваизуми. – Но, все-таки, с телефона это неимоверно неудобно… Мы с Яхабой попытаемся придумать, как улучшить этот момент, если снова пригодится… – Умницы, – погладив его по голове, Ойкава встал и, тут же услышав приближающиеся знакомые шаги, повернулся в сторону дверей фургона. – Эй, а вот и остальные герои! – Не начинай, – коротко сказал Матсукава. Ввалившись в фургон, он почти сразу распластался на полу. Вслед за ним в машине появился Ханамаки и, переступив через Матсукаву, уселся в излюбленный угол. – …И долго мне ждать прежде, чем я смогу вас похвалить? – после небольшой паузы спросил Ойкава. – Не надо нас хвалить, – Матсукава устало потер веки. – Ты нам мед в уши сколько угодно можешь лить, но это не изменит того факта, что завтра у нас выступление, а мы потные, раненые и уставшие. – Оу, – Ойкава весело фыркнул. – Если кто-то так не хочет выступать, я всегда могу снять его с концерта! Ханамаки цокнул языком. – Посмотрите-ка, теперь он еще и угрожает… Не ставь больше матчи так близко к выступлениям. Ойкава приподнял брови и еще раз окинул взглядом всех атакующих, собравшихся на данный момент в фургоне. Матч не был таким сложным, никто не был ранен так необратимо, чтобы находиться в столь мрачном настроении. Карасуно, конечно, сильной командой не были, но и безумно слабыми Ойкава бы их не назвал, так почему никто кроме него не рад тому, что в Аобаджосай никого не выбили? – Ватари, – мягко позвал он, поворачиваясь к второгодке. – О чем думаешь? – В младших целится, – зевнул Ханамаки. – Ты у нас спроси, мы тебе с радостью расскажем, о чем мы думаем. Ойкава продолжал внимательно смотреть на Ватари, и тот неловко пожал плечами. – Э-э… Ни о чем конкретном, Ойкава-сан. Просто пытаюсь прикинуть, сколько времени потратится на восстановление территории. – «Восстановление территории»? Все настолько плохо? Я пропустил, как Карасуно подорвали здание или что-то в этом роде? – Пока что не подорвали, – наконец-то снова подал голос Иваизуми. – Но у меня такое чувство, что если бы матч длился дольше, они бы в итоге это сделали. Не из тактических соображений, а из соображений «а хуле нет». – А, – улыбнулся Ойкава, складывая руки на груди. – Хорошо, теперь я понимаю лучше. Вам всем не понравилось, что кто-то полез грязными руками в ваши только что постиранные вещи. – А как тебе идея обойтись без метафор? – Матсукава перевернулся на живот и подпер подбородок рукой. – Нам не понравилось, что кто-то, хоть и немного, но повредил не нас лично, а в прямом смысле нашу территорию, и- Нет. Не говори, что это постоянно происходит во время матчей. Во время матчей периодически что-то ломается, это так, но это не происходит просто потому, что соперникам стало скучно ничего не поджигать две минуты. – Так что в итоге у нас только появились новые дела, – Ханамаки немного подумал и исправился. – У Ватари, в основном, но все же. Это все вместе с тем, что завтра у нас выступление, к которому мы готовились хрен знает сколько, а в последний вечер вместо репетиции мы просто пытались тушить пожары на своей территории. Иваизуми вздохнул. – При всем при этом это не особо ощущалось, как полезная тренировка. Больше ощущалось, как будто мы сами создали себе проблем и потратили время, чтобы решить их. Так что если в следующий раз захочешь получить критику своим сомнительным решениям, спрашивай у нас, а не у второгодок. Если захочешь совсем честно, я тебе даже в лицо могу плюнуть. – …Так. Понятно, – Ойкава снова улыбнулся и, подтянув к себе стул, опустился на него. – Я понимаю, что все устали, но попробуйте сейчас понять, о чем я говорю. Даже если какой-то матч кажется вам слишком простым, то это не значит, что он был бесполезным. Более того, если вам кажется, что вы даже ушли в минус, это все еще не значит, что его не стоило устраивать. – …И ты так говоришь не только потому, что тебе было неловко перед Сугой? – хмыкнул Ханамаки. – Частично из-за этого, да, – признался он. – Но это лишь одна из причин, и за это вы мне косточки уже промыли, так что позвольте мне наконец и про другие поговорить! Например, не кажется ли вам, что смена игроков у нас сегодня прошла просто на ура? А еще, по моему скромному мнению, мы прекрасно держали темп! Немного помолчав, Матсукава поднялся с пола и сел к Ватари. – Смена и правда сработала хорошо. Я в самом начале столкнулся с их одиннадцатым и, если честно, было даже неловко поднимать на него руку. Он был похож на олененка, который под свет фар попал. – Разве ты в итоге его не добил? – спросил Ханамаки. – Сложно сказать… Он как-то сам добил себя об крышу. Ойкава не сдержал смешок. – Бывает и такое. А еще, как я уже говорил Ватари, мы впервые смогли воспользоваться заменой связующего на либеро! Обещаю, это еще не раз спасет нам всем жизни! Так что теперь, господи, могу я наконец-то перестать видеть кислые лица своих игроков и нормально их похвалить? Ханамаки посмотрел на остальных, затем повернулся к Ойкаве и поморщился. – Сделка с демоном, честное слово… Сможешь уместить в одно предложение? – Хм, – Ойкава с улыбкой склонил голову. – Я был впечатлен и абсолютно обескуражен не только как ваш капитан и связующий, но и как ваш друг, увидев, насколько вы не перестаете расти и развиваться, и смена каждый раз была проведена абсолютно безошибочно, и вы всегда вовремя успевали друг другу на помощь, а главное – вы каждую секунду продолжали относиться к матчу и к сопернику серьезно, и это главная причина, по которой вы побеждаете и будете побеждать, пока ваши соперники раз за разом будут недооценивать кого-то и вместо необходимого опыта только получать по лицу, в то время как вы можете разобраться с их, скажем, асом и либеро, практически их не коснувшись, и если для этого придется прийти на концерт немного потрепанными – что поделать, ведь это выбор, который делает Аобаджосай, и выбор, который делают игроки Аобаджосай – не работать спустя рукава, и… Стойте, это я еще не закончил… – Ты сделал паузу, – весело фыркнул Матсукава. – Считается за конец предложения. – Да блин! – Так кто-нибудь объяснит мне нормально, почему Карасуно смылись вместо того, чтобы нормально попрощаться? – Ханамаки повернулся в сторону Иваизуми. – Настолько обиделись? – Разве мы залезем к ним в голову? – пожал плечами Иваизуми. – Черт его знает. Может, Суга не захотел, может, Савамура, может, у них случилось что-то. Давайте не будем рассуждать на эту тему дольше, чем необходимо. И уж тем более давайте не оскорбляться из-за этого в ответ, – поймав взгляд Ойкавы, Иваизуми нахмурился. – И так радоваться из-за этого тоже не будем. Мы все взрослые люди. – Очень взрослые, – уверенно закивал Ойкава, улыбаясь. – И очень взрослые люди знают, что это значит. Они были немножечко, но разбиты. Разве это плохо, с учетом того, что они наши соперники? – Это плохо с учетом того, что ты говоришь про одного человека конкретно. – …Может быть, но не про того, про кого ты подумал, – он размял плечи и потянулся. – Если вы, зануды, своим гундежом испортите Куними и Киндаичи их победу, я вас точно всех с концерта сниму. Дайте первогодкам порадоваться, а мне порадоваться, что радуются они! Все ненадолго задумались. Ну, все третьегодки, потому что Ватари, как единственный второгодка, в целом не планировал особо «гундеть» и мешать радоваться Куними и Киндаичи. «Мне не так важно, чтобы Тобио-чан увидел, какие вы молодцы. На самом деле, мне важнее, чтобы вы сами увидели это». Ойкава сказал это своим первогодкам совсем недавно, и тогда все еще видел сильную тревогу на их лицах. Столкнуться с кем-то столь сильным, а тем более с кем-то, кто причинил тебе боль, а тем более с кем-то, кто был тебе очень дорог – это серьезно, но неизбежно. И сегодня они не только столкнулись с Тобио лицом к лицу, но и победили его, причем в прямом смысле этого слова. Наверное, им было непросто. Не может быть просто хватать за волосы или разрезать кожу кого-то, кому ты не так давно клал голову на плечо, но они справились, и справились блестяще. И если им нужна похвала (и даже если нет) – они ее получат, и если им нужна поддержка – они ее получат. Личные отношения, да еще и с теперешним соперником, да еще и с таким… Сложным и озлобленным – это тяжело, и все бы поняли, если бы у них не получилось. Но у них получилось. – Неплохая у Карасуно приманка, кстати, – задумчиво сказал Ханамаки. – Тот, рыжий такой. – Но и его Киндаичи с Куними победили, – пожал плечами Иваизуми. – Так что, видимо, пока что кроме роли «приманки» он мало с чем справляется. Ну, все впереди, и- Ойкава, я не шучу, перестань делать это лицо. – Я просто так рад за них! – засмеялся он. – Это их первый шаг к тому, чтобы наконец-то залечить разбитые сердца! Почувствовав, в какую сторону уходит разговор, Ватари, опять же, как единственный НЕ третьегодка в фургоне, решил прикрыть уши руками. – Будем надеяться, что у них не повторится твоя история с Сугой, – фыркнул Ханамаки. – …Прошу прощения? – Даже не уверен, надо ли перефразировать, но я попробую. Будем надеяться, что Куними и Киндаичи не будут раз в год заваливаться в ресторан, только чтобы поругаться с Кагеямой и опозориться на всю Аобаджосай. Матсукава с ухмылкой кивнул. – Будем надеяться, что они не будут скидывать на Кагеяму своих первогодок. – Будем надеяться, что они научатся не вестись на провокации Кагеямы, – недобро сказал Иваизуми. – О вау, – нахмурился Ойкава. – Не сравнивайте такие разные вещи. Тобио-чан и Коуши-чан абсолютно не похожи между собой, как и я с Киндаичи и Куними! Хотя, конечно, сейчас они оба в Карасуно, и это многое объясняет… – почувствовав, как на языке начинают сплетаться не самые позитивные слова, Ойкава решил отставить их на потом и кивнул в сторону мониторов. – Где они там, кстати? – М-м… – Иваизуми заглянул в экран. – Меньше, чем через минуту будут. Матсукава слегка толкнул Ватари плечо, как бы сообщая, что тот может перестать закрывать уши руками. – Хорошо, значит, какой план? Сначала поздравляем первогодок, потом домой, потом лечимся, потом спать? Завтра весь день репетируем? – Эй, а праздновать? – приподнял брови Ханамаки. – Ойкава с нихера устроил нам матч, а мы даже не будем праздновать победу? – Между прочим! – подняв вверх указательный палец, Матсукава посмотрел на капитана. – Когда наше празднование? Сегодня, завтра? – Ну… А как вам идея отпраздновать после выступления? – предложил он. Иваизуми усмехнулся. – Перевожу: он хочет отпраздновать одновременно и окончание выступления, и матч, чтобы не тратить на это слишком много времени. Я официально посылаю тебя и заявляю, что ты самый жестокий капитан нашего времени. – Никакого одновременного празднования! – согласился Ханамаки, поднимаясь. – С тебя две громадные вечеринки, длящиеся минимум четыре часа! – И с реально вкусной едой, – поддержал его Матсукава. – А первогодки получают по торту каждый. Ну и давайте Ватари тоже, чтобы не так грустно было убирать все за Карасуно. – Спасибо?.. – неуверенно сказал Ватари. – Боже мой, ладно-ладно! – вздохнул Ойкава. – Хорошо! Будет вам две вечеринки, и торт будет, только перестаньте меня ругать! Я, вообще-то, все еще был тем связующим, благодаря которому в том числе мы сегодня победили! – Не нужен нам такой, – улыбнулся Иваизуми. – Я все еще считаю, что тебя пора сместить. Может, Куними или Киндаичи скоро пойдут по стопам Кагеямы и попробуют тебя убить? – Ну спасибо вам большое! Несмотря на то, что смех, раздавшийся в фургоне, был довольно громким, несмотря на то, что Ойкава смеялся сам, его слух выделил звук, который почему-то показался ему неправильным. Он не успел напрячься или напридумывать что-то страшное, даже не успел отметить, что что-то неправильное вообще происходит, но все же быстро повернулся к мониторам, на которых точки Куними и Киндаичи были уже почти у фургона, а затем посмотрел в сторону дверей, к которым приближались звуки шагов. Очень быстрых шагов, бега, что, в целом, было абсолютно нормальным. Но бега лишь одной пары ног, а не двух. Ойкава не успел подумать ровно ничего по этому поводу, когда двери распахнулись, и в фургон ввалился мокрый от пота Куними. Он тут же споткнулся о порожек, и Иваизуми подхватил его, чтобы тот не ударился об пол. – Куними?.. – спросил Ойкава, чувствуя, что улыбка еще не начала спадать с его лица. Куними был бледным и выглядел до ужаса перепуганным. Раскрыв кулак, он показал им чужой наушник, зажатый в своей руке, видимо, чтобы попытаться объяснить ситуацию до того, как восстановит дыхание. Но только наушник Киндаичи в его дрожащей ладони все равно ничего не объяснял. Ойкава моргнул и, подойдя ближе, опустился рядом с ним на корточки. – …Эй, Куними, дыши. Дыши. Куними попытался сделать вдох глубже предыдущего, но закашлялся. Все, кто находился в фургоне, давно поскакивали со своих мест и окружили первогодку, доставая воду и протягивая ему, кладя руки ему на плечи. Низко наклонившись и заглянув Куними в лицо, Иваизуми наконец-то спросил. – Почему ты один?.. Где Киндаичи?.. Первые утренние лучи начали падать на территорию Аобаджосай, выделяя все, что команда хотела бы скрыть. Фонари парка погасли, но их свет уже не был нужен, чтобы увидеть порванные гирлянды, подпаленные деревья и жухлую траву, чью-то подорванную машину, перевернутые мусорные баки и несколько разбитых окон. По следу разрушений можно было легко определить, каким именно маршрутом шли игроки Карасуно во время матча. Киндаичи пропал. Просто пропал. Еще во время матча, ближе к его завершению, стоял рядом с Куними, а затем они разбежались в две разные стороны, и больше его никто не видел. Его наушник Куними нашел на земле. Не сломанный, исправно работающий, но без своего владельца. Конечно, все тут же подавили первые волны паники и постарались рассуждать логически. Главной проблемой оказался найденный наушник. Если бы наушник все еще был на Киндаичи, его можно было бы отследить. И даже если бы наушник оказался сломан или выключен, оставался бы шанс, что Киндаичи потерял где-то сознание, а, может, оказался сильно ранен и решил спрятаться до рассвета. Слишком нервное поведение для тренировочного матча с Карасуно, но вполне обычное для столь юного игрока. Но наушник был здесь. И либо Киндаичи снял его сам, что маловероятно, либо он выпал, что маловероятно, либо кто-то выдернул его из его уха. Но это уже походит на похищение. А сама идея похищения, тем более первогодки – это что-то ближе к ночному кошмару, чем к реальности. У игроков периодически ходила шутка, что если тебя ни разу не похищали, то и игроком ты пока считаться не можешь, но это никогда не касалось первогодок. И уж тем более никто в своем уме не похищал бы игрока прямо во время матча. Так что эта теория отпадала. Должна была отпасть. Игроки Аобаджосай рассредоточились и начали искать Киндаичи по всей территории, где проходил матч. Ойкава еще раз проверил записи перемещения всех точек, и они прошерстили всю местность, в которой, предположительно, Киндаичи потерял свой наушник, но пока что все было тщетно. – Ничего не понимаю, – Иваизуми вытер взмокший лоб и еще раз осмотрелся по сторонам. Он выглядел как обычно – строго и серьезно, словно столкнулся с тяжелой, но вполне решаемой проблемой. И чем строже и серьезнее он становился, тем больше становилось понятно, как сильно он сдерживает подступающие нервы. – Где он может быть? Землю мы проверили всю. На крыши бы, наверное, не полез. – Может, под землей? – предположил Матсукава. – Что-то случилось, и он решился спуститься в канализацию? Ханамаки напряженно повел плечами. – Может быть, но зачем тогда снимать наушник? Они вернулись к фургону и сейчас стояли рядом с ним, не решаясь залезть обратно. Ватари и Куними были внутри, и Ватари было поручено присматривать за младшим, пока все третьегодки занимались поисками. Конечно, за пару часов найти кого-то на большой территории сложно, но найти его сложно, только если человек очень хорошо спрятан. С какого перепугу Киндаичи должен быть так хорошо спрятан?.. Они молчали, с нарастающей тревогой наблюдая за тем, как солнце поднимается все выше. Очень скоро гражданские начнут покидать свои дома, идти в школы, идти на работу… В таких условиях проводить поиски в сто раз сложнее. С другой стороны, если гражданские найдут Киндаичи, пусть те же самые работники канализации, Аобаджосай быстро об этом узнают. Это скорее хорошо, чем плохо. – Мы не можем оставаться здесь надолго, – мрачно сказал Иваизуми. – Надо возвращаться в зал и искать оттуда. По крайней мере, до вечера. – Я разберусь с отменой концерта, – кивнул Ханамаки и первым решился вернуться обратно в фургон. Ойкава молча смотрел перед собой, перебирая пальцами рукав белой формы. Страх сплетался все сильнее где-то в животе, но он старался продолжать думать, не прислушиваясь к нему. Скорее всего, ситуация не такая ужасная, как кажется. Однако ориентироваться только на эту идею и ничего не предпринимать в целом – отвратительное решение. Что может ему помочь? Хм. Наверное, камеры. Записи с камер должны храниться на первых уровнях архивов, и добраться до них вполне реально. Посмотреть, что случилось. Посмотреть, куда Киндаичи делся. Дальше решать уже от этого. – …Есть хоть одна причина, по которой Карасуно могли это сделать? – спросил Матсукава. – …Не знаю, – отозвался Иваизуми. – Не могу придумать. Ойкава моргнул и повернулся к друзьям. Поток мыслей ненадолго прервался, потому что, кажется, только сейчас Ойкава понял, что он и его команда немного рассинхронизировались и думают совсем о разных вещах. – Это не Карасуно, – просто сказал он. – Им незачем, да и не стали бы они похищать первогодку. Если похищение вообще имеет место быть. – Ты не можешь отрицать, что Киндаичи пропал во время матча с ними, – гораздо менее уверенным голосом, чем Ойкава, сказал Матсукава. – И они не прощались. Просто резко засуетились и сбежали. – Этого недостаточно для того, чтобы всерьез их подозревать, – покачал головой Иваизуми. – С другой стороны, нельзя просто вычеркивать их из этой картины. Нам просто нужно- – Это не Карасуно, – повторил Ойкава. – Всерьез предполагать, что они способны на что-то такое – это безумие. Не путайте их животные повадки с жестоким характером. Матсукава вздохнул. – Я просто говорю, что не надо сразу отметать их, как вариант. Опять же, мы все еще не понимаем, что конкретно произошло. Они не обязательно, злобно смеясь, похитили Киндаичи и посадили его на цепь, но что-то случилось, и с этим «что-то» они вполне могут быть связаны. Ойкава нахмурился, но сразу заставил себя расслабить лицо и кивнуть. Опасения его сокомандников понятны, в конце концов, он знает некоторых людей из Карасуно лучше, чем они, поэтому и картинка у него более цельная. В идеале ему стоит успокоить их и объяснить, почему отвлекаться на Карасуно сейчас – плохой выбор, но это не стоит делать безосновательно, и… Господи, чем он занимается?! – Я же… – Ойкава быстро похлопал себя по карманам и, найдя телефон, быстро разблокировал его. – Дурак. Карасуно и правда могут знать что-то, что нам поможет! Иваизуми неуверенно посмотрел на телефон в его руках. – Думаешь, стоит звонить им и спрашивать напрямую?.. – Нет, давайте устраивать с ними пляски из непоняток, – с сарказмом отозвался Ойкава. – Идите в фургон, я сейчас спрошу, видели ли они что-то, что может оказаться полезным. Когда они ушли, Ойкава быстро позвонил по нужному номеру и, зажав телефон между плечом и ухом, потер ладони друг о друга, чтобы немного согреться. Какое-то время шли гудки. Логично, он-то, наверное, отсыпается после… Гудки прервались, и Ойкава облегченно выдохнул. Хорошо, что Коуши не поставил телефон на беззвучку. – Коуши-чан, я- – Ты его больше не увидишь. И трубку тут же сбросили. Ойкава недолго стоял в тишине, все так же зажав телефон плечом и глядя ровно перед собой. Мысли абсолютно не успевали за происходящим. Коуши только что сказал… Что?.. Помотав головой, Ойкава перехватил телефон и быстро попытался набрать его еще раз, но больше дозвониться до Коуши у него не получалось. Какое-то время Ойкава просто смотрел на свой рабочий стол, пытаясь понять- – Что они сказали?.. Ойкаву тряхануло сильнее, чем должно было бы. Обернувшись, он увидел, как из едва приоткрытой двери фургона высунулась голова Куними. Он все еще был бледным, и его глаза были мокрыми, но щеки – уже нет. Кажется, он заставил себя подавить панику. – Э-эм… – только смог сказать Ойкава. – Они… Куними смотрел на него в ожидании. Может, он и пытался это скрыть, но у него на лице была видна надежда. Интересно, надеялся ли он на помощь от Тобио так же, как Ойкава минуту назад надеялся на помощь от Коуши. – Н-ничего полезного, – пробормотал он. – Залезай обратно. Поедем разбираться в зал.

***

«Ты его больше не увидишь». Коуши не стал бы… Но… Нет. Даже если он говорил про Киндаичи, это не значит, что Карасуно окончательно рехнулись и похитили его первогодку. Коуши слишком любит первогодок, причем всех, даже если мало с ними знаком, и он бы не целился в… Да и зачем ему это? Просто зачем? Ойкава знает Коуши слишком хорошо, чтобы всерьез предполагать, что- «Ты его больше не увидишь». Это очень глупо?.. Очень глупо не делиться такой важной вещью с командой? Такой безумно, безумно важной фразой? Не только не делиться – но даже не думать в эту сторону самому? Делать вид, что Коуши просто нахамил ему в трубку или, скажем, сразу сбросил звонок? На следующий день Киндаичи не нашли. И на следующий день тоже. Аобаджосай пытались держаться спокойно, но с каждым новым днем у них получалось все хуже. Все концерты, все репетиции отменились полностью. Все тренировочные и нетренировочные матчи были перенесены на неопределенный срок. Жизнь в команде и на прикрытии словно замерла – все дела были отложены, и все игроки полностью сосредоточились лишь на поисках. Ведь если бы Киндаичи умер, они бы, наверное, уже знали об этом. А может и нет, но об этом думать ни в коем случае нельзя. Потому что, если Киндаичи жив, где бы он сейчас ни находился, он очень не хочет там находиться. Предыдущим утром Ойкава впервые за год пропустил завтрак, а затем и обед. Этим утром он сделал это снова. Последнее, что ему сейчас хотелось делать – это тратить драгоценное время на еду или сон. Что, если там, где сейчас находится Киндаичи, нет еды или места для сна? Что, если каждую минуту, которую Ойкава будет сладко дремать в кровати, Киндаичи будет переживать сильнейшую боль? Нет, о таком думать тоже нельзя. Надо просто продолжать работать. Не пугать себя слишком сильно, просто продолжать работать. Сегодня Ватари пришел с ужасными новостями. Ватари ведь был отличным либеро, и Ойкава не променял бы его ни на какого другого, но даже Ватари не смог найти на доступных слоях архивов ничего полезного. – Все зачищено, – попытался сказать он максимально не траурным голосом. – Никаких записей, все срезано под корень. Восстановить тоже невозможно. Ойкава потер веки и ненадолго прикрыл глаза. Они сидели в своем зале, как и вчера, как и позавчера. Периодически разбегались, периодически собирались снова. И еще ни разу никто не приносил хороших вестей. Ойкава очень хотел бы, чтобы Куними здесь не было. Чтобы он не сидел, выслушивая раз за разом, как его старшие, люди, которые должны были его защищать, люди, которые должны были защищать Киндаичи, приходят с пустыми руками. Но убедить Куними не лезть было невозможным. Он снова нацепил свое классическое уставшее и немного раздраженное выражение лица и просто слушал и записывал все, что могло бы оказаться важным. Он не был особо разговорчивым обычно, и уж тем более не был таким сейчас. – Может, записи есть на более глубоких слоях? – спросил Иваизуми. Ватари неуверенно повернулся к Яхабе, и тот покачал головой. – Мы не думаем, что сможем до них добраться, по крайней мере в ближайшее время. Но мы будем продолжать пытаться. – Ты сказал, что зачистили абсолютно все, и даже ты не знаешь, как это восстановить, – подал голос Ханамаки. – Не можешь сказать, похоже на чей-то почерк? Это работа либеро? – Я не знаю, – честно сказал Ватари. – Работа чуть ли не столичного уровня, но я не знаю, либеро ли это был. Если либеро, то безумно, безумно хороший. – Бо́льшая редкость, чем может показаться, – пробормотал Матсукава. – Мы много знаем гениальных либеро в префектуре? – У Шираторизавы отличный либеро, но я не думаю, что это был он, – Иваизуми откинулся на спинку стула и размял плечи. – Понимаю, что вариант довольно очевидный, но мне кажется, что если бы с какого-то хера они решили похитить Киндаичи, у нас уже через час была бы от них папка со строгими требованиями выкупа. Ойкава приоткрыл глаза. Да, если бы это была Шираторизава, было бы хоть немного легче. Шираторизава, в конце концов, были их главными соперниками, и их отношения были странными, но до ужаса понятными. Кажется, единственное, что Шираторизаве было нужно от Аобаджосай, так это чтобы Ойкава резко бросил своих людей и перешел работать связующим в Шираторизаву. Сама идея была такой абсурдной, что Ойкаву одновременно злило и поражало, насколько Шираторизава не может ее отпустить. Но если бы они похитили Киндаичи с этой целью, что уже изначально не очень в их стиле, Ойкава не был бы вынужден жить все эти дни загадками. Шираторизава бы высказалась предельно ясно. И это. Это раздражало сильнее всего. Если бы кто-то хотел что-то от Аобаджосай, неважно что: деньги, территории, разговор один на один, информацию – этот кто-то уже давно выдвинул бы свои требования. Это не значит, что Аобаджосай тут же бы их исполнили, но они могли бы хотя бы попытаться отследить, откуда эти требования пришли. Никаких требований. Никакой цели. Как будто самой целью был исключительно Киндаичи, но кому он может быть нужен?.. В смысле, он всего лишь маленький первогодка, поэтому он не может много знать, так что… Зачем?.. – Нишиноя хороший либеро, – тихо сказал Ватари. – Думаю, он мог бы так зачистить архивы и не заметить этого. Ему, правда, тоже незачем это делать. Ойкава заметил, как рука Куними, записывающая что-то на листах, дернулась, и тут же отвел взгляд в сторону. Им обоим не нравилась теория с Карасуно. – Разве Нишиноя не делает вещи просто потому что? – спросил Яхаба. Ватари пожал плечами. – Делает, но он не стал бы похищать Киндаичи без приказа сверху. А мы думаем, что приказа не было, так что- – Почему мы так думаем, еще раз? – перебил его Матсукава. Ойкава устало вздохнул. – Маттсун, перестань. Еще раз говорю – Коуши-чан не стал бы этого делать. Он не стал бы делать это сам, он не стал бы этому способствовать. «Ты его больше не увидишь». – Слушай, это просто гипотеза, и очень странно ее не проверять, – сказал Матсукава. – Это я еще опускаю все, что ты говорил про Сугу. Сейчас ты говоришь, что он никогда бы не сделал ничего такого ужасного, но еще месяц назад говорил совсем другое. Так что мы можем просто реально и всерьез подумать об этом? – …Вы потратите время, – голос Ойкавы дрогнул. – Но вперед. Давайте подумаем. Предположим, это были Карасуно. Зачем? – Тут пропуск, – потер переносицу Иваизуми. – Но с Карасуно в «зачем» пропуск будет всегда. Может, от обиды или что-нибудь такое? От обиды… Ойкава бы скривил душой, если бы сказал, что это не похоже на Карасуно. Если их можно было как-то описать, то это точно «обидчивые». Никогда не потерпят неправильных слов в свою сторону, неправильного взгляда, а уж проигрыш они не потерпят точно. И они именно обидчивые, а не гордые. Для них не будет проблемой ударить в спину, для них не будет проблемой разорвать на части человека, который посмел указать им на какой-то их недостаток. Ойкава относился к такой идеологии со скептицизмом, но в целом нейтрально. В конце концов, это значило лишь то, что матчи у них были довольно часто, и, если Карасуно проигрывали, они почти сразу назначали следующий. Это хорошо, это часть прогресса. А вот в личных отношениях эта черта была невыносимой. Что Коуши, что Тобио – одинаковые в этом вопросе. Оба обидчивые до ужаса, оба задыхаются от возмущения, если слышат в свой адрес что-то, что им не нравится. Оба не умеют проигрывать. Карасуно проиграли этот матч, но хватило ли бы им этой обиды, чтобы совершить что-то настолько кошмарное со сравнительно, но близкой командой? Если бы все было настолько плохо, если бы Коуши настолько плохо контролировал себя, Ойкава бы лишался первогодок каждый раз, когда Аобаджосай побеждала бы Карасуно, а это много. Карасуно никогда не поступали так ранее. Но ранее у Карасуно не было Тобио… – Просто, чтобы ранить? – уточнил Ханамаки. – Как-то слишком жестко звучит. – Но похоже на них, – негромко пробормотал Ойкава прежде, чем успел заставить себя захлопнуться. Команда уже внимательно смотрела на него. – Но… – попытался исправиться он. – Да, ранить просто чтобы ранить – это похоже на Карасуно, но я сомневаюсь, что их умений хватило бы, чтобы это провернуть. Забудем про вопрос «зачем», что насчет вопроса «как»? Ватари кивнул. – Если Нишиноя за что-то и отвечал, то только за архивы. Он хорош в обычном приеме, но к концу матча он уже был выбит. Иваизуми недолго подумал, а затем щелкнул пальцами. – Яхаба, принеси карту, пожалуйста. Давайте вспомним все еще раз. Уже через мгновение на столе лежала большая карта. Взяв не очень хорошо пишущую ручку, Яхаба склонился над ней, готовясь выписывать все, что скажут старшие. – Конец матча, – сказал Иваизуми. – У Карасуно выбыли все, кроме Танаки и Савамуры. Еще есть Суга и пинч-подающие, но мы предполагаем, что они фургон не покидали. Отметь место, где нашли наушник, пожалуйста. Яхаба поставил на карте небольшой крестик. Ойкава впервые пожалел о том, что он лучший связующий префектуры. Иваизуми рассуждал вслух, остальные просто следили за происходящим, но Ойкава, к своему ужасу, успел понять, куда все ведет. И это все меняло. Они же не в первый раз сидят с картой. Почему только сейчас… – До того, как Ватари перенял работу связующего, кто где находился? На карте появилось еще несколько точек и линий. Ойкава приподнялся со своего места, чтобы видеть карту лучше, и затем тут же сел обратно. – Хорошо. Получается, никто из нас не пробегал там, где пропал Киндаичи, и эта улица была абсолютно пустой. В самом конце Савамура добежал до нашего фургона и перехватил Ойкаву, и никто из нас его не заметил, – продолжал Иваизуми. – Значит ли это, что у него не было других вариантов, кроме как пробежать именно по этой улице? – …Прием Савамуры? – нервно хмыкнул Ханамаки. – Этот чел сможет похитить кого угодно, если очень п-постарается. «– Ты стал лучше в приеме. – Спасибо. Сегодня только им и занимаюсь». – Нет, – едва слышно сказал Ойкава. – Нет, нет. «Ты его больше не увидишь». Иваизуми поднял взгляд от карты и, увидев лицо возлюбленного, неловко поджал губы. – Это только предположение. Очень хорошо складывающееся, но все же предположение. Это еще не значит, что- – Сигнал… – пробормотал Ойкава, прикрывая лицо руками. – Господи, какой я идиот, господи… Никто не успел переспросить «сигнал?», потому что буквально каждый игрок Аобаджосай понял, о чем речь. Ближе к самому концу матча в наушниках начали раздаваться шорохи, а затем ненадолго, совсем ненадолго, они все перестали друг друга слышать. Ойкава тогда не успел об этом подумать, потому что в итоге все вернулось на круги своя, и они победили. – Он м-мог звать нас, – Ойкава на секунду прикусил ногти, но тут же заставил себя убрать руки от лица. – Если его… Сх-хватили быстро, у него было несколько секунд, но он мог звать нас. И м-мы не смогли его услышать. – Твою мать… – прошептал Матсукава. – Подожди. Подожди, то есть это была не временная неисправность, а… С-спланированная вещь? – Слишком сильное совпадение, если неисправность была только в тот момент, когда Киндаичи… – Ханамаки качнул головой. – Но это не уровень Карасуно. Он-ни никогда не могли так делать, с чего бы научились сейчас?.. – …У них есть хакер, – упавшим голосом сказал Иваизуми, откладывая в сторону ручку и тяжело опускаясь на стул. – Первогодка-хакер. Из-за него ты мог слышать голос Суги, но… Это значит, что он умеет работать с сигналом. Он мог перекрыть его. – Совсем ненадолго, в самом конце матча… – прошептал Ойкава. – Так, чтобы… Чтобы тут же это убрать, и мы не тратили время на выяснения, а сфокусировались на… П-победе. Ненадолго в зале повисла тишина. Осознание упало слишком тяжелым грузом. Все было слишком запутанным. До сих пор было не сильно понятно, зачем или хотя бы за что, но в игровом смысле, в смысле пересечения путей и моментов с сигналом все складывалось слишком ровно. Это меняет дело. Причем меняет дело так кардинально, что теперь совсем непонятно, что делать. И совсем непонятно, что к этому испытывать. «Ты его больше не увидишь». – …Что? Ойкава вздрогнул и поднял взгляд на команду. Они смотрели на него, растерянно склонив головы. Ох, он сказал это вслух. Он хотел бы придумать что-то, как-то выкрутиться, чтобы не признавать этого, не забивать последний гвоздь в чужой гроб, но прямо напротив него, глядя ему в глаза, сидел Куними. Первогодка, который столкнулся со стрессом, с которым сталкивались не все третьегодки. Не прямая ли это ответственность Ойкавы – быть с ним честным, а даже если не быть честным, то просто делать все для того, чтобы Куними снова чувствовал себя спокойно?.. – Ты его больше не увидишь, – дрожащим голосом повторил Ойкава. – Это то, что… Ч-что Коуши сказал мне по телефону. Он увидел, как всего на мгновение лицо Куними скривилось, но тут же демонстративно расслабилось, и он вновь уткнулся взглядом в карту, словно мог увидеть там что-то очень полезное. Никто ничего Ойкаве не сказал. Никто не потребовал от него объяснений, почему он так долго хранил эту важную деталь в тайне. Во-первых, когда третьегодки подначивали его, даже насчет отношений с Коуши, это все были шутки. Во-вторых, Ойкава все еще был капитаном, так что, технически, мог рассказывать или не рассказывать вещи по своему желанию. В-третьих, сейчас было не до споров. В-четвертых, они были слишком добры с ним. Идиот.

***

Десны ныли знакомой болью. Он не ел, потому что не было времени. Он не ел, потому что не хотел. И когда кислота пыталась подняться по его пищеводу, Ойкава зло выдыхал через нос и заставлял себя потратить драгоценные минуты хотя бы на то, чтобы выпить стакан воды. Последние ночи он не спал. Они все спали очень мало, потому что времени на это не было, а стресс был слишком сильным, но через какое-то время Ойкава обнаружил, что с трудом может вспомнить, когда ложился в постель, и это хорошо. Киндаичи нуждается в помощи. Киндаичи нуждается в помощи. Ойкава боялся, что если задремлет хоть на секунду, он не только потратит время, но и увидит страшный, страшный сон. Он боялся, что ему приснится Киндаичи. Перепуганный, раненый первогодка. Возможно, лишенный еды и сна, возможно, лишенный конечностей или глаз. Плачущий, зовущий его, молящий о помощи, в то время как Ойкава топчется на месте. А еще он боялся, что ему приснится Коуши. Он боялся, что Коуши во сне будет таким, каким он был часто: милым, нежным, просящим его еще раз все обдумать и взвесить. Он боялся, что Коуши во сне будет таким, каким он был часто: жестоким, импульсивным, плюющим ядом, смеющимся ему в лицо. Ойкава боялся, что ему приснятся они оба. Коуши и Киндаичи одновременно. Ойкава боялся, что ему приснится Тобио. Потому что тогда он не сможет справиться со своей злостью, тогда он совершит очередную глупость вместо того, чтобы вести своих людей. Коуши или Тобио. Оба или один из них? Один не может действовать в тайне от другого, это точно. Но кто инициатор? Если кто-то из них вообще инициатор, то кто конкретно? Коуши… Все же слишком любит младших. Он может говорить отвратительные вещи, и, о боже, как бы он ни пытался это скрыть даже от самого себя, он может делать отвратительные вещи, но все же с людьми постарше. Но Ойкава знает Коуши. Он может в порыве эмоций совершить что-то страшное, но затем он быстро поймет свою ошибку и судорожно попытается вернуть все на свои места. К тому же, Коуши бы скорее наговорил ему вещей по телефону, чем… Но Ойкава знает Коуши. В нужном настроении он меняется, и его улыбка, и его язык становятся острыми. В нужном настроении его эмпатия испаряется, как по щелчку, и он не становится холодным, но становится безжалостным, практически возбужденным от собственной безжалостности. Он не ранил бы Киндаичи, но он ранил бы Ойкаву, и делал бы это с чрезмерным удовольствием. Он так делал ранее, и не раз, не два, а всю их жизнь. Из этого он не вырастет никогда. Вот бы Ойкава мог прочитать его мысли по-настоящему. Вот бы он мог прямо сейчас буквально, как по волшебству, залезть в голову бывшему и увидеть, в каком из настроений он сейчас. Что насчет Тобио… Сложный вопрос. Ойкава не винил себя за то, что выкинул из команды такой поломанный и отравляющий все вокруг кусочек механизма. Тобио был ребенком, это было очевидно, но это не отменяло того, что Тобио был ребенком во взрослом, сильном и заточенном под убийства теле. Тобио, возможно, мог бы исправиться, но Ойкава не виноват в нежелании исправлять его и чинить, тем более против его воли. Тобио был оружием, очень острым клинком, и Ойкава не мог его притупить, чтобы безболезненно держать в руках. Он испытал легкое облегчение, когда Карасуно подобрали его, и на всякий случай периодически спрашивал у Коуши, все ли нормально и не планирует ли Тобио попытаться убить и его. «Явно планирует» – отвечал Коуши, с тревогой, но все еще как будто смеясь над ситуацией. Судя по всему, Тобио в итоге нашел свое место. Судя по всему, он отставил в сторону свои планы, потому что Коуши был более, чем жив, и, если верить рассказам, Тобио начал постепенно, но скрываться в ножны. Но он не может перестать быть оружием полностью. Коуши никогда не убивал сам, Ойкава это знает наверняка. Коуши не любил пачкать руки. Но что, если ему не придется? Что, если в его руках окажется острый клинок, который выполняет все сам? Что, если объединить двух детей в телах взрослых, что, если объединить их сильнейшие обиды? «– Н-но… А К-Куними и Кинд-даичи?.. – Господи… Вы р-расстались. Только попробуй к ним приблизиться». Та ночь, когда Тобио попытался его убить. Та ночь, когда Ойкава сделал болезненный, но правильный выбор. «Они никуда от меня не уйдут». То, что сказал ему Тобио. Скорее всего, на эмоциях. Скорее всего, как обычно, звуча злее, чем он есть на самом деле. Но это то, что он сказал, это его слова, и Ойкава запомнил их слог в слог. Это бред. Извращенный бред. Похищать Киндаичи, только чтобы… Ночной кошмар, пытка с одного из кругов Ада, но не реальность. По крайней мере, для Ойкавы это не было бы реальностью. По крайней мере, Аобаджосай никогда бы не опустилась до такого. Но поэтому символом Аобаджосай не было животное. Ветви деревьев, корона, но не животное. Потому что им не свойственна логика соперников, им не свойственны эти моральные принципы, им не свойственно- – Ойкава? – спросил Иваизуми. Ойкава подорвался с места. Лоб болел, потому что он уткнулся им в запястье, когда, видимо… Задремал. – Бл-лять, – пробормотал он, быстро вставая из-за стола и потирая веки. – Я не… Я не спал. – А зря, – сказал Иваизуми не таким злым голосом, каким планировал. – Танака у нас. Ты будешь с ним говорить или лучше мне? Ойкава нервно закусил губу, заодно пытаясь полностью проснуться. Он долго пытался понять, стоит ли давать Карасуно лишний шанс. Стоит ли снова пытаться связаться с ними и обговорить все спокойнее. Проблема была в том, что чаще всего он связывался именно через Коуши, но тот, видимо, заблокировал его, так что эта возможность отпала. Оставалось разве что приходить лично, а это уже просто необычайно глупо и опасно. Если же приходить всей командой, то это матч. Поэтому было решено вести себя иначе. Перехватить кого-то одного и притащить к себе. Задать все необходимые вопросы, а затем решать дальше. Ох, Ойкава хорошо знал, кто ему нужен. Точно не первогодка – он не планирует опускаться до уровня Карасуно, по крайней мере пока что. Перехватывать Коуши или кого-то из его парней – неимоверно сложно, да и кажется слишком личным. Ничего не ответив Иваизуми, Ойкава немного привел себя в порядок и, покинув комнату, двинулся по коридору здания. Ремонт здесь, конечно же, тоже был приостановлен. Перед самой дверью он сбросил напряжение с рук, попытался полностью очистить голову и наконец-то зашел внутрь. Танака уже пришел в себя. Он сидел на удивление смирно, пока его руки и ноги были прикованы к стулу в белой, сверкающе белой и чистой комнате. Ханамаки обернулся и, увидев Ойкаву, кивнул ему. – Здрасьте, – первым заговорил Танака. Было видно, что он либо все еще пьян, либо не до конца оклемался после потери сознания. – Привет, Танака, – пытаясь держать голос спокойным, сказал Ойкава. – Извини, что похитили тебя. Нужно было поговорить, а это, кажется, самый разумный выбор в данной ситуации. Танака некоторое время тупо смотрел на него, а затем фыркнул, откидываясь на стуле. – Нихера себе вы «поговорить» решили! А, чисто технически, мне дохуя сложно будет говорить, если у меня руки не связаны будут? Ничего на это не ответив, Ойкава посмотрел на Ханамаки. Аобаджосай в целом не испытывала такой страсти к чужим мучениям, которую испытывали другие команды, но все же это было зло необходимое. Кто-то всегда должен был пачкать руки, и Ойкава был очень рад, что для Ханамаки, кажется, это было легче, чем для остальных. Без лишней страсти, без любви к происходящему, но с умением перешагивать через свои принципы. Впрочем, если до пыток не дойдет, будет совсем славно. – Что вы сделали после того, как проиграли? – спросил Ханамаки. – …Чего? – переспросил Танака. – Тренировочный матч с Аобаджосай. Карасуно проиграли. Что вы сделали после этого? Танака посмотрел на Ойкаву, затем снова на Ханамаки. Кажется, вопрос его не сильно смутил, и он уже открыл рот, чтобы ответить, но затем осекся. – …А вас это почему ебет? – Мы к этому еще вернемся, – отозвался Ханамаки. – Но, Танака, правда, нам очень нужно получить ответ. Это же простой вопрос. – Это-то да, но… Типа… – он повел плечами. – Соре, но у нас политика строгая. Я не особо хочу вам чето говорить. – Даже то, что вы делали после матча? Даже если вы не делали ничего экстраординарного? – Экстра-че? Ойкава почувствовал, как быстро в теле вскипает раздражение. Танака ему нравился. Он вообще не был уверен, есть ли на свете кто-то, кому Танака не нравился. Но сейчас Ойкава хотел бы его ударить, и с каждой секундой это желание было все сильнее. Танака хороший парень, молодой и безбашенный, очень верный, а главное… Надрессированный. Ойкава не удивится, если Танака – один из самых надрессированных игроков Карасуно, причем надрессированный лично Савамурой. Не отвечать ни на какие вопросы, никогда не проигрывать, никогда не сдаваться. Никогда не раскрывать действительно важную информацию. – Ладно, – вздохнул Ханамаки. – Давай попробуем иначе. Как тебя зовут? – Не скажу, – хмуро сказал Танака. – Я… Танака, мы буквально знаем, как тебя зовут. – Не скажу я вам ничего! Все, мужики, хорош! Отпустите меня и давайте нормально как-то! – огрызнулся он. – Твоя позиция? – Не скажу! Ханамаки-сан, ну, это… – Танака дернул руками, словно попытался ими всплеснуть. – Войдите вы в мое положение! – Ты знаешь, где находится Киндаичи? – все тем же тоном спросил Ханамаки. Танака на секунду притих. Снова посмотрел на Ойкаву, который после приветствия не сказал ни слова, снова посмотрел на Ханамаки. – …Не скажу. – Я даже не спрашиваю у тебя, где он. Я спрашиваю, знаешь ли ты. – Не скажу, – качнул головой он. – Ребят, ну я предельно серьезен реально. Вы если хотите побазарить, вы не со мной базарьте. Не скажу я вам ниче. Ханамаки посмотрел на капитана, ожидая от него какого-либо решения. Ойкава сделал глубокий вдох, глубокий выдох и подошел ближе к Танаке. Тот перестал выглядеть таким дружелюбным, каким выглядел некоторое время назад. Когда Ойкава наклонился, заглядывая ему в лицо, Танака не отвел взгляд, выдерживая зрительный контакт. – Танака, никто не хочет ранить тебя, – негромко сказал Ойкава. – Никому из нас это не нужно. Но я не могу понять, а мне это понять очень важно, – ты не знаешь каких-то вещей и просто упорствуешь, или ты знаешь что-то, что для нас сейчас является приоритетом. Потому что если первое, то мы обойдемся намного, намного меньшей кровью. Танака чуть нахмурился. – Ойкава-сан, не сочтите за хамство, но вы оглохли или чего? – Наш первогодка пропал. Пропал не абы когда, а во время матча с вами, и примерно в тот момент и в том месте, когда и где находился твой капитан. Карасуно похищали Киндаичи? При таком ярком освещении было видно, что на лице Танаки проступил пот. Он некоторое время молчал, но затем снова разжал губы. – Не скажу. По телу Ойкавы прошла дрожь гнева. Минуту назад он не думал, что Танака может кому-то не нравиться, но сейчас он понял – он близок к тому, чтобы ненавидеть его всей душой. – …Я хочу, чтобы ты знал – ты можешь закончить все это в любой момент. Мы не планируем ранить тебя просто, чтобы ранить. Одно твое слово – и это прекратится. Только слово должно быть нужным, хоть немного осмысленным, а не «не скажу», – мягко продолжил Ойкава. – Потому что у нас нет на это времени. И если ты молчишь только потому, что воспринял приказ «не говорить ничего» буквально, даже не обладая никакой информацией – лучше сообщи об этом сейчас. Довольно понятно, что Танака на это ответил. Ойкава не выпрямлялся и не отходил от стула. Потому что сейчас Киндаичи у Карасуно, а Танака у Аобаджосай, и все, буквально все в префектуре знают, что капитан Карасуно – это человеческая мясорубка, и что Ойкава никогда не сможет ранить кого-то так, как ранит Савамура. Просто не додумается. Просто не сможет найти в мозгу такой изощренный вариант. И Киндаичи не менее верный, чем Танака. Так что если он сейчас сидит где-то там, пока над ним склоняется Савамура, то Ойкава просто не сможет сделать Танаке больнее, чем Савамура делает Киндаичи, и- Господи. Об этом больно даже думать. – Ты очень верный, – все так же тихо сказал Ойкава, приближая лицо к лицу Танаки, который продолжал хмуро смотреть на него. – И мне, как и любому капитану, очень трогательно смотреть на такого верного игрока. Но мне кажется, что тебе стоит понять – на свете есть не один капитан, которого ты можешь разочаровать своим ответом. И Танака наконец отвел взгляд, морщась. Это принесло больше удовлетворения, чем должно было. – Я не знаю тебя достаточно хорошо, чтобы сказать наверняка, но мне кажется, что ты сейчас боишься. Единственная твоя ошибка в том, что ты боишься недостаточно сильно, – Ойкава чуть опустил голову, взглянув на чужую руку. – По этому кольцу тебя опознают быстрее. Ханамаки? – Резать? – вздохнул Ханамаки. – Да, начни с него. Передадим Карасуно, – выпрямившись, Ойкава повернулся к Танаке спиной. – Если они за девять дней не поймут, что не могут делать все, что хотят – это их проблемы. Будет война. – Понял, – кивнул Ханамаки. – Если он начнет отвечать – остановись. Если ответит на все – приведи его в порядок и дай обезболивающее. Если будет молчать – продолжай. – …Понял. Ойкава больше не смотрел на Танаку. Он просто покинул комнату, чтобы выпить еще немного воды. Палец был отправлен достаточно быстро. Но пытка продолжалась, а Танака ничего не говорил. Ойкава периодически возвращался, периодически уходил, но прогресса не было никакого. Единственным прогрессом можно было назвать то, сколько новых ожогов появлялось на чужом теле и насколько громче раздавались чужие крики, а порой истеричный, болезненный, но животный хохот. Если Танака не будет давать прямых ответов – пусть так. Но Карасуно придется их дать, если они не хотят получать по одному пальцу в день до того момента, как вместо рук Танаки не останутся две бесполезные культи. И когда Ханамаки закончил на сегодня, он слишком быстро пошел в сторону раковин, и Ойкава просто почувствовал, что должен его перехватить. Потому что Ханамаки часто ходил с серьезным лицом, но все-таки человеком он был необычайно позитивным, так что видеть его плачущим было слишком больно. А еще потому что Ханамаки был одним из двух ближайших друзей Ойкавы, и он должен был поговорить с ним хотя бы как друг. – Н-ничего, – сухо сказал Ханамаки, споласкивая лицо. – Это нормально, – покачал головой Ойкава. – Савамура выдрессировал их. Я не думаю, что мы можем ранить игроков Карасуно сильнее, чем их капитан, так что приоритеты им в голову вбиты довольно конкретные. – Он же… – Ханамаки осекся. – Что? – Ничего. – Макки, что? Ханамаки вытер мокрое лицо окровавленным рукавом. – …Он не кажется плохим п-парнем. Но, сука, разговаривать с ним просто невозможно. Я боюсь, что я… В общем, что я ударил слишком сильно. Что повредил что-то. – …А, – выдохнул Ойкава. – Понятно. Что ж, не думаю, что его ответ изменился бы завтра. Главное – мы дали Карасуно понять, что им пора выходить с нами на связь. – Как ты думаешь, Киндаичи- – В полном порядке, – отрезал Ойкава. – В опасности, но в п-порядке. И мы скоро со всем разберемся. А теперь иди, тебе нужно отдохнуть. А когда Ханамаки ушел, Ойкава какое-то время провел в комнате с Танакой. Они не разговаривали, потому что Танака был без сознания, но Ойкава просто долго смотрел на тело у своих ног, чьи конечности были покрыты ожогами и на чьей голове сочилась кровью свежая рана. Если это то, до чего додумался Ойкава, то до чего может додуматься Савамура?.. У Савамуры есть девять дней. У Коуши и Тобио есть девять дней. У парня Савамуры и Коуши есть девять дней. У жениха Танаки и его лучшего друга есть девять дней. И если они не дадут Ойкаве никакого ответа, он не даст им больше времени, отрезая от Танаки мелкие части. Он просто забьет его насмерть.

***

– …Зачем? Ойкава не обернулся, только быстро наложил бинты на порезы на руках. Кожа болела так сильно, как, кажется, не болела никогда. – Серьезно, зачем? Чем это поможет Киндаичи? – Чем это навредит Киндаичи? – холодно огрызнулся Ойкава, оборачиваясь. Иваизуми встревоженно и довольно долго смотрел на него, а затем отвел взгляд в сторону. Ему было нечего сказать. Не потому что он был неправ, а потому что он еще держал себя в руках, в отличие от Ойкавы. – …Извини, – сипло пробормотал Ойкава. – Забей. Лучше поешь что-нибудь, а в идеале – проспись. Ты не один ищешь его. – Вы не справитесь без меня. – Вау. Вообще- – Не в этом смысле, – поморщился Ойкава. – Не в смысле, что вы ничего не умеете, а в смысле… В смысле, что делать команде, если их капитан опустил руки?.. В смысле, я должен вести вас, Ива, но пока что я просто с-совершаю ошибки! Одну за, блять, другой!.. – Успокойся. «Успокойся, Тоору, – вторил неприятный голос в его голове. – Ты просто любишь жалеть себя, любишь, когда тебя жалеют, вместо того, чтобы реально делать вещи. Тебе ведь нравится этот образ великомученика, м-м? Отважного, который забывает про себя, лишь бы помочь другим… Кто знал, что великомученики должны не только страдать, но и правда стараться? Ты не то, что стараешься недостаточно. Ты не стараешься в целом». – Ойкава. Не смотри так на меня и успокойся, – повторил Иваизуми. Подняв трясущиеся руки, Ойкава схватил возлюбленного за плечи, наваливаясь на него всем весом. – …Я н-ненавижу его. Г-господи, как я его ненавижу, Ива, я- – Сейчас это неважно, – покачал головой он, кладя свои руки на его. – Сейчас важно то, что- – Я н-не знаю, ч-что я сделаю, когда схвачу его, я клянусь, я- – Сейчас важно то, что мы нужны Киндаичи. И мы не сидим на месте, слышишь? Мы делаем все, что должны. Если понимаем, что делаем мало – мы делаем больше. Он будет в порядке. Ойкава сглотнул и быстро помотал головой. – Ты н-не знаешь их, Ива. И его ты не знаешь. Он ч-чудовище, он настоящее чудовище. Я не понимаю, почему пытался его защитить, я… Он ч-чудовище. – Хорошо, – кивнул Иваизуми. – Значит, чудовище. Но ты-то нет. Так что давай, умойся немного, и пойдем- – Что они им-мели в виду?.. Иваизуми вздохнул. Ойкава обернулся на свое отражение над раковиной. Синяки под его глазами, легкая щетина на подбородке, спутанные волосы и красные, красные глаза. Он и не замечал, что с каждым днем все менее становится похожим на себя. Все менее становится похожим на человека. Все большим похожим на чудов- – Он-ни забрали Танаку. Они не дали никакого ответа, – пробормотал он. – …Что они им-мели в виду? – Я не знаю. Тебе решать, что с этим делать. – Но ты считаешь, ч-что знаешь ответ. Так говори. – Матч, – просто сказал Иваизуми. – Если ты уверен, что это Карасуно, то ты знаешь, что надо прекращать поиски и просто устроить матч. Ойкава поморщился, как от боли, и прикрыл лицо руками. – …Да. Да, я з-знаю. – Киндаичи в порядке, и мы вернем его домой. Куними тоже будет в порядке, и- – Куними, – вздрогнул Ойкава, убирая руки. – Он н-не один сейчас?.. – Не один, – покачал головой Иваизуми. – Ему, знаешь ли, тоже нужен сон. Сейчас с ним Ханамаки, скоро он сменится со мной. – Он не должен быть од-дин, – как одержимый, прошептал Ойкава. – Если Тобио в этом… З-замешан, то Куними будет следующим. Не знаю, что с ним случится, но он будет следующим. Бедный, бедный Куними. Не говорит, но из-за недостатка опыта еще не может скрыть своего отношения к Карасуно. Двойственного. Не может скрыть своей надежды на то, что Тобио, несмотря на все, не мог быть в этом замешан. Ох, Куними, Ойкава понимал его слишком хорошо, чтобы не сочувствовать, чтобы не ощущать, как разбивается его сердце каждый раз, когда Куними смотрит наверх, чтобы не заплакать. – Но этого не произойдет, – продолжил Иваизуми. – Сегодня поспит, завтра можем устроить матч. И все встанет на свои места. Ойкава вытер нос и кивнул. Почти в этот же момент ему позвонил Матсукава, и он, приложив телефон к уху, быстро покинул ванную. Краем уха Иваизуми слышал что-то о том, что Матсукава столкнулся с кем-то из Карасуно, но, если честно, оставалось только надеяться, что Ойкава не поведет себя импульсивно и продолжит думать о матче. Вытерев взмокшие глаза, Иваизуми шумно выдохнул и включил воду, чтобы быстро умыться и поехать сменять Ханамаки. А прямо за стенкой, уже сбросив звонок, Ойкава молча смотрел на чужое сообщение. «Встречаемся прямо сейчас. В любом месте. Я буду один». Ух ты. Посмотрите-ка, кто объявился.

***

Ойкава сразу понял, что Коуши тоже почувствовал, что матча не избежать. И как бы эта идея по какой-то причине не напрягала Ойкаву, Коуши она напрягала в сто раз больше. Наверное, потому что он понимал – на матче, столкнувшись лицом к лицу, Карасуно всегда будут в проигрышной позиции. Ойкава понимал, что совершает ошибку, не сообщая ни о чем своей команде. Понимал, но все равно не мог ее не совершить. Потому что матч – это вещь возможная, но не единственно возможная. И потому что Ойкава, все же, считал себя человеком милосердным. На матче Ойкава убьет всех из Карасуно. Оставит кого-нибудь, чтобы найти Киндаичи, но это все. Однако если Коуши поговорит с ним, возможно, они смогут прийти к соглашению, при котором умрут не все и не поголовно. Последний шанс. Последний шанс по старой дружбе. Не дружбе, конечно, но… Ох, он и правда расклеился. Ойкава считал, что сможет прикончить Коуши и все Карасуно с меньшим количеством эмоций. Но, видимо, он просто не мог не дать эту соломинку, за которую Коуши мог бы ухватиться. «Мы устроим матч. И скоро. Мои атакующие не планируют сдерживаться. Если ты не хочешь умереть, то, пожалуйста, не сопротивляйся». Вот, что сказал ему Коуши при встрече. И это, кажется, было поразительнее всего, что происходило ранее. Ойкава знал, что с Коуши говорить нельзя. С ним можно делать что угодно, но не говорить. Потому что в какой-то момент Коуши переключается и полностью слетает с катушек. Это не заставило себя долго ждать. «Все-таки треснул, а, Тоору?» «До чего ты докатился?» «Пощади – не заставляй смотреть на это жалкое зрелище!» У Ойкавы, видимо, деменция, потому что каждый раз он забывает, на какие слова способен Коуши, а потом каждый раз вспоминает вновь. И теперь непонятно, чем он думал, чем он, блять, думал, искренне надеясь, что он знает Коуши, и что он знает, что в глубине души тот – человек с принципами, и что- Но затем Коуши видит Хинату и становится таким же, каким Ойкава его помнит. Он опускается рядом с первогодкой на колени, его дыхание перехватывает от страха, и он… Сам того не замечая, нервно перебирает пальцами свой парный с этим первогодкой браслет. «…Что случилось? – тихо спрашивает Ойкава, потому что на самом деле ничего, буквально ничего не беспокоит его так, как этот вопрос. – Ты… Сам на себя не похож». Ведь это правда. Ведь видно, как Коуши беспокоится за Хинату, и видно, что он бы не стал… Потому что это справедливо. Похищенный первогодка за похищенного первогодку. И Коуши должен это понимать. «Впутывать Хинату – это… Это мелочно, Тоору. Мелочно и мстительно». Ойкава устал. Безумно устал качаться на этих качелях. Все, что он хочет – это связаться с Карасуно, и если все, что Коуши делает – это плюется ядом, то Коуши ему сейчас не нужен. Так что он решает сделать единственный, как ему кажется, правильный выбор в этой ситуации. Без крови. Последний выбор без крови. Действуя в тайне ото всех, действуя в тайне от своей же, блять, команды, изо всех сил пытаясь подавить всю ту злость, всю ненависть к Карасуно, он дает им уже второй последний шанс, если не третий, если не четвертый, он понимает, что с Коуши разговаривать нельзя, и пытается вытащить Савамуру к себе, сюда. Поговорить один на один. Капитан с капитаном. И что он получает взамен? Дым в лицо, горящее здание, на которое было убито столько времени и сил. И в момент, когда он это понимает, становится действительно ясно – правитель из него никакой. Потому что его люди пытались донести до него истину с самого начала. Потому что все они нуждались в нем с самого начала. Потому что Карасуно были именно такими тупыми и жестокими, как казалось с первого взгляда. Потому что Коуши всегда ненавидел его, и Тобио всегда был не по-человечески озлобленным, и Ойкава зачем-то пытался оправдать их в своих глазах, в то время как Карасуно сметали все, что когда-либо было ему дорого. Взмах лезвия, как дирижерской палочкой, и Хината летит вниз. Ойкава не знает, что с ним, но его это абсолютно не волнует. Минуя огонь, минуя соперников, которые в этом здании впервые, Ойкава связывается с Иваизуми, чтобы раскаяться перед ним в последний раз. Потому что ему больше не придется извиняться. И когда Иваизуми подхватывает его и не успевает даже спросить, почему тот пахнет дымом и откуда он вообще пришел, Ойкава выдыхает. – М-матч. Сегодня же. – Где ты… – Я идиот. Я последний идиот, я не… М-матч, самый главный матч, который у нас когда-либо был. Даже не с Шираторизавой, будь проклята эта ЕБАНАЯ ШИРАТОРИЗАВА, МЫ- – ОЙКАВА! – рявкнул Иваизуми. Ночью на улице было неимоверно холодно. Но холод помогал справиться с небольшими ожогами на теле, оставшимися после пожара. Из звуков остались лишь звуки проезжающих неподалеку машин. – Что с тобой?.. – К-Карасуно, – зло сказал Ойкава. – Не больше, не меньше. Н-но у них уже минус два игрока, верно? – Я ничего не понимаю. – Тебе не нуж-жно, – пробормотал он. – Тебе не нужно ничего п-понимать. Я объясню все позже, когда это уже будет неважно, когда… Я объясню все тебе, и Киндаичи, и вообще всей команде, н-но сначала мы должны подготовиться к м-матчу. – Я… Хорошо, – нервно кивнул Иваизуми. – Хорошо. Я всем сообщу. – Всем, – вторил ему Ойкава. – В-с-е-м. Нам н-нужны все, потому что… Кьетани. Нам т-точно нужен Кьетани. – Мне кажется, это плохая идея, – выдохнул Иваизуми. – Кьетани даже примерно не влился в команду. Он абсолютно неконтролируемый. Ему нужно время и- – Или м-мне нужен способ, как сделать его более контролируемым. – Ойкава, ты не в себе. – Ты еще скажи, что я без-зумен! – хрипло рассмеялся он. После недолгой паузы Иваизуми сдался и, достав телефон, оповестил всех о приближающемся матче. Он понимал, что идти на него в таком состоянии – сомнительно, как и вести для Ойкавы в таком состоянии – сомнительно, но чем дольше они будут тянуть, чем более сомнительно это будет. Ведь им не будет становиться лучше, только хуже. И Ойкава, даже в таком настроении, как он сейчас, даже спустя столько суток без еды, воды и сна, он… – Ты лучший связующий, которого я знаю, – устало пробормотал Иваизуми. – Поэтому если ты, идиот, хоть на секунду забудешь об этом, я вобью это знание в твою голову физически. Ойкава вздрогнул, и его взгляд немного смягчился. Вытерев рукавом грязное от копоти лицо, он кивнул. – Х-хорошо, Ива-чан. Договорились. – Я думаю, все подготовятся быстро. Куними спал, так что, возможно, ему понадобится чуть больше времени, но- Иваизуми прервался на полуслове. В его глазах застыл ужас, и Ойкава тут же понял, почему именно. Если Иваизуми резко сорвался и прибежал сюда, чтобы перехватить Ойкаву, то Куними… Остался один. И если Кагеяма рассказал Карасуно, где находится этот зал, то с чего бы ему не рассказать, где находится квартира Куними?.. – Т-твою мать, – прошептал Иваизуми. – Твою м-мать, – повторил Ойкава. А потом… Ну, нашли они Куними довольно быстро. Могли не найти вовсе, но нашли. Однако какой-либо благодарности они от этого не испытывали. Первогодка лежал на асфальте, и его ноги выглядели так, что Ойкава понял – он никогда больше не сможет испытывать сочувствия к Карасуно. А может, и не только к Карасуно. Никогда и ни к кому. Словно это чувство выжгли в его сердце. Куними доставили в больницу, но Ойкава не мог пожертвовать никем, не мог позволить ни одному игроку приглядывать за ним, потому что на матче нужны были все. Поэтому он не мог проиграть. Не мог проиграть. Не мог проиграть. Если Аобаджосай проиграют, то Карасуно не оставят от Куними, видимо, ничего. И от Киндаичи. И от всех остальных. Так что, заматывая руки бинтами перед началом, Ойкава никак не мог знать, что кое-кто, в километрах от него, двигается идентично вместе с ним. Думает синхронно вместе с ним. И чувствует то же, что и он. Потому что Коуши чаще шутил про их телепатию, чем Ойкава. Это казалось его шуткой, поэтому во взрослом возрасте Ойкава старался не думать о ней сам, чтобы это не стало самосбывающимся пророчеством. «Они… Они сделали что-то, что ни команда в целом, ни я лично не сможем простить. Я хочу, чтобы прежде, чем мы начали разбираться с тактикой, ты еще раз подумал о том, что они сделали с твоим сокомадником. В-все очень злы, и мы должны управлять этим правильно…» И шел к фургону Ойкава с высоко поднятой головой. Потому что ему, в отличие от Карасуно, было, что терять. И потому что Аобаджосай, в отличие от Карасуно, были людьми, а не животными. Людьми, которые слишком устали и настрадались. Людьми, которые стояли, глядя наверх, на Ойкаву, ожидая его указаний. И, взмахнув пропитанной потом тогой и поправив сгнивающий венец на голове, Ойкава дал им эти указания. Когда все играют фальшиво, сложно выделить инструмент, играющий хуже всех. Все просто звучит отвратительно, отвратительно неправильно. Жалко слушателей, жалко музыкантов, жалко инструменты. Единственный, кого не должно быть жалко – это дирижер. Это его вина, если все звучит так болезненно. Это его вина, если его игроки один за другим попадают в ужасающий прием. Это его вина, что он стоит на коленях перед Коуши, описывающим, что он сделает с его людьми. Это его вина, что он стоит на коленях перед Тобио, безэмоционально покручивающим нож в руках. – …Р-режь. Не жди, что я задеру голову, чтобы т-тебе было удобнее. Аве, люди мои, и простите меня за то, что доверился ему перед смертью, хоть и обещал себе и вам, что никогда больше этого не сделаю. Простите меня за то, что согласился на ужасающие и уничижительные условия вашего спасения. Простите меня, что хоть маленькой, но все же частью души верю, что вы сможете выжить. Простите меня за наивность в последние секунды, и простите меня за первые секунды, когда вы поймете, от чего и от кого умер я, и поймете, что остались одни. «Ты пообещал мне отпустить их». Пожалуйста, Коуши. После всего, через что мы прошли. Я не знаю, что с тобой случилось, но если в тебе осталось хоть что-то, что я когда-то полюбил- Ты пообещал мне отпустить их. Больше никаких мыслей о побеге. Никаких мыслей ни о чем. Ойкава старался не думать о том, как он умрет. В идеале он планировал не умирать вовсе. Но вот он здесь, и его бывший кохай уже замахивается острием лезвия. – А… Это, возможно, глупо, но… Кагеяма, а где Киндаичи?

***

Ойкава смотрел на пустой ресторан, трясясь от холода. Это хорошо, что фонари на улице не работали, и он не мог увидеть в окнах своего отражения. И отражения всех его людей. Живых, но не по его воле, а по воле соперников. И отражения этих самых соперников, которым он абсолютно не знал, что сказать. На улице было отвратительно, но заходить в ресторан казалось самоубийствам. По многим причинам, но и просто инстинктивно. Внутри было темно и, судя по виду, так же холодно, как и снаружи. Никакой жизни. Только опасность. – Отойди немного, пожалуйста. Ойкава вздрогнул и сделал шаг в сторону. Дайчи, немного прихрамывая, подошел к двери и распахнул ее. Уже через секунду в ресторане включился теплый свет, и внутрь начали заходить люди. Через десять секунд были сдвинуты столы, а через двадцать – послышались звуки с кухни. Почувствовав руку в своей руке, Ойкава обернулся и встретился взглядом с Иваизуми. Это было больно, но он заставил себя посмотреть на всех остальных сокомандников. Они выглядели не менее напуганными, чем он. Только более ранеными. – Эй! Ойкава снова посмотрел в сторону ресторана. Придерживая дверь, Дайчи окинул их взглядом и неловким жестом пригласил внутрь. – Заходите. Нам всем, очевидно, н-нужно подлечиться, а вам еще и поесть. Поговорим и поизвинямся потом, ладно? Ойкава сглотнул. Он посмотрел в сторону, но почти сразу пересекся взглядами с Коуши и Тобио и решил, что будет легче смотреть выше. Не себе под ноги, но и не на них. – Ты уверен?.. – спросил он как-то неосознанно. Он в целом не планировал ничего говорить. – Да давайте уже, – устало усмехнулся Дайчи. – Здесь как минимум теплее.