Ресторан "Карасуно"

Если сам концепт похищения Киндаичи был похож на ночной кошмар, то Ойкава планировал проснуться после этого матча. Схватить Карасуно, выместить на них всю ту боль и злость, что накопилась в нем, а затем наконец-то пройти в некую комнату, открыть некую дверь и поймать Киндаичи в свои объятия. Но Ойкава не просыпался. Когда сон, казалось бы, подходит к логическому завершению, порой мозг зачем-то резко меняет сюжет. Видимо, до пробуждения остается слишком много времени, так что сон не дает тебе никакой концовки: ни хорошей, ни плохой. Он просто идет дальше. Ты не спасаешься от маньяка, но он тебя и не ловит. Ты просто резко оказываешься в совсем ином месте, твои зубы начинают выпадать, твоя одежда испаряться, и сон все еще страшный, неимоверно страшный, но недостаточно страшный, чтобы ты резко проснулся. Сейчас происходило что-то подобное. Карасуно не убили его людей, господи, они даже не убили его, но все равно Ойкава не думал, что когда-либо ему придется столкнуться с таким унижением. С таким всепоглощающим чувством стыда. Что хуже? Стоять на коленях перед двумя самыми ненавистными тебе людьми, умоляя их отпустить тех, кто тебе дорог? Или чувствовать, как эти люди развязывают тебя, а затем помогают встать? Казалось, что бы сейчас Ойкава ни выбрал, это будет неправильный выбор. Ведущий к только большему стыду. Но он понятия не имеет, что ему делать. Он не может не делать никаких выборов. У него не было привилегии сомневаться так долго, как это делал Суга, потому что он был капитаном. У него не было привилегии долго топтаться на месте. Если бы он топтался дольше, Киндаичи дольше был бы в заточении где-то там, если бы он топтался на месте, никто из сокомандников не посмел бы его тянуть. Так что в итоге он сделал этот выбор, криво и косо, но сделал. И этот выбор тоже был неправильным. Кажется, если ты делаешь неправильный выбор в самом начале, все развилки дальше – лишь иллюзия выбора, потому что отныне какой-либо хороший финал для тебя закрыт. Он практически чувствует это в костях, эту потребность встать и обратиться к своим сокомандникам. Выпрямиться, расправить плечи, привлечь их внимание, улыбнуться и сказать… Сказать что? Снова выбор. Воодушевить их? Ойкава мог говорить, мог говорить очень красиво, и его сокомандники часто в шутку злились на него за это, мол, он пытается загипнотизировать их своими речами. Но Ойкава не мог создавать слова из пустоты. Он не мог врать своим людям внаглую. Сейчас у него нет ничего, чем он мог бы их воодушевить. Тогда, может, извиниться? В сотый раз. В сто первый раз. В сто второй раз. Это как кричать «волки», в какой-то момент это перестает работать, в какой-то момент извинения уже ничего не значат. Хороший капитан не извиняется, потому что не совершает столько ошибок, чтобы извиняться. Не использует извинения как междометия. В таком случае он может не делать ничего. Продолжать лежать лицом в стол, потому что поднять голову и встретиться с кем-то взглядом слишком страшно. Ойкава считал себя человеком, который никогда не прячет лицо, но, видимо, даже этого у него больше нет. И продолжать так сидеть – это, наверное, самый неправильный выбор. Это как отвернуться от команды, сказать им: «вы теперь сами по себе», это как сказать соперникам: «делайте, что хотите, теперь вы у руля». Самый несвойственный Ойкаве вариант. И почему-то это тот вариант, который он продолжает выбирать осознанно каждую секунду. И боль в теле от того, что он не встает и не обращается к Аобаджосай, наказывает его за этот выбор тоже каждую секунду. А он все еще продолжает. В ресторане было довольно тихо. Карасуно были почти в полном составе, плюс еще практически вся Аобаджосай, однако редкие разговоры велись на таких пониженных тонах, будто кто-то умер. Пока третьегодки отошли на кухню, младшие остались в зале и не до конца понимали, что им испытывать. Возможно, это то, что понравилось бы Хинате – вот мы сражались с Аобаджосай, а вот они сидят в зале, прямо как было с Некомой, но Хинаты здесь не было, поэтому рад происходящему не был никто. Слишком резкий скачок в эмоциях. Слишком долго белый цвет ассоциировался с «врагом», причем «врагом» самым настоящим, с тем, кого надо уничтожить и разорвать без промедлений, ведь в ином случае разорвет тебя. А сейчас вроде как… Нет? Но все равно сидеть рядом с Аобаджосай было некомфортно. Расслабиться не получалось. Словно прямо сейчас матч может начаться вновь, и они все повскакивают со своих мест, поэтому оружие лучше держать наготове. Цукишима, например, нож не выпускал. Понимал, что это глупо, понимал, что сил ни на что у него сейчас не хватит, но все равно не мог заставить себя успокоиться и отложить лезвие в сторону. С другой стороны, он понимал, что Аобаджосай сейчас страшнее, и это, наверное, хорошо. Потому что Аобаджосай были ранены сильнее. Более того – они находились не на своей территории, в самом центре не-своей-территории. Сами зашли в логово того, кого они явно боятся, сами позволили закрыть за собой дверь. Непонятно, чем их капитан думает. Хотя, справедливости ради, Цукки не знал, что бы он делал на его месте. Он не мог придумать выбора лучше. – Если Дайчи-сан скажет, что я не смогу въебать Ханамаки, я за ся не ручаюсь, – прорычал себе под нос Нишиноя, крутя нож рукой. Бинты на его животе только-только перестали так ярко окрашиваться красным. – Мне похуй, какие у них там были причины. – Так не было причин никаких, – хмуро отозвался Энношита. – Рю пострадал ни за что. Это один-ноль в их пользу. Должно же быть хотя бы, блять, один-один. – Точняк. – Вы перестанете гундеть? Ноя и Энношита повернулись на голос. Танака сощурился от боли, и его глаза не раскрывались шире с того момента, как матч закончился, но возвращаться в больницу он пока что категорически отказывался. Почти голый, прикрытый лишь окровавленной больничной одеждой, он разлегся на диванчике и смотрел на них, чуть ассиметрично улыбаясь. – Это еще че значит? – приподнял бровь Ноя. – А то. Хватит вам, – пожал плечами Танака. – Мы же все поняли, че случилось. Какая уже разница, кто кому там первым уебал? – «Первым»? – холодно переспросил Энношита. – Бог с ним, кто сделал первый шаг. Шагов-то было неодинаковое количество. У Аобаджосай только выбыл первогодка, да и- – И хватит с них, – просто отмахнулся он. – Посмотри на себя, животное! – рявкнул Нишиноя. Это был первый громкий звук за долгое время, так что многие обернулись в его сторону. – Все руки-ноги зажарены блять! Ты как перемещаться планируешь в ближайшее время, а?! На пузе?! Танака недолго посмотрел на него, а затем с трудом опустился на пол и, вытянув забинтованные руки и ноги, перекатился в сторону. – О боже, – выдохнул Энношита, прикрывая глаза и отворачиваясь. – Видал? – серьезно спросил Танака. – На пузе, значит на пузе! Да я хоть на хуе передвигаться буду, тока хватит меня уже жалеть! Слушать противно! Ноя немного насупился, но ничего не ответил. Кажется, способ передвижения друга его и правда впечатлил. Танака, правда, решил не подниматься обратно на диванчик. Он перекатился дальше, и еще немного дальше, то ли демонстрируя, то ли проверяя работоспособность своего метода, но в итоге врезался плечом в другого игрока, лежащего на полу из-за серьезных ран. Услышав глубокое рычание, Нишиноя тут же перехватил нож и встал на ноги, но Танака снова отмахнулся. – Уймись, че он мне сделает?! Кьетани лежал на животе, раскинув руки и ноги в стороны. Ему смогли остановить кровь, но выглядел он ужасно потрепанным. Сейчас он повернул голову на бок и изо всех сил держал глаза открытыми, с опаской глядя на Танаку, который явно подкатился слишком близко. – Дарова! – расплылся в улыбке Танака. – Ну че, круто у нас на полу лежать? Кьетани ничего не ответил. Немного оскалился, но его губы дрожали от усталости, так что выглядело это не сильно угрожающе. – Пожалуйста, вернись на диван, – все еще не глядя, попросил Энношита. – Кьетани! Эй, Кьетани! Это твой первый матч в итоге или че? – с улыбкой продолжил Танака. – Ты, кстати, сдохнешь лежать с этой хуйней! Тебе снять? Он потянулся обожженными забинтованными руками к чужому ошейнику, и Кьетани рявкнул что-то, что больше походило на животный звук, чем на ругательство, отскакивая в сторону. – Воу, воу! – приподнял руки Танака. – Соре! Не буду! – Извини… – негромко пробормотал Яхаба, подходя ближе и опускаясь на корточки. – Он немного… На нервах. – А кто нет? – фыркнул Танака. Яхаба быстро снял ошейник с сокомандника и сложил в карман, словно хотел как можно быстрее спрятать его от чужих и от своих глаз. Кажется, Кьетани и правда стало немного легче дышать, пусть лицо у него от этого добрее не стало. Танака снова посмотрел на Энношиту и Нишиною, но они все еще выглядели неимоверно напряженными. Память у него, безусловно, повредилась, и Танака понимал, что есть много моментов, которые он не помнит, но ему нравилось, что он может узнавать что-то заново. Например, он абсолютно не помнил, что Энношита и Нишиноя, видимо, были лучшими друзьями или что-то в этом роде, но зато он знает это сейчас. Во как спелись. Третьегодки Аобаджосай, ну, все, кроме Ойкавы, держались не так плохо, как могли бы. Они уже не пытались скрыть свой страх, свою нервозность, но падать перед кем-то на колени, чтобы вымолить прощения, не торопились. Матсукава, несмотря на раны, стоял, опершись спиной о стену. Пока что он предпочитал именно стоять, а не садиться, и сам не был уверен, дело тут в гордости или в чувстве опасности от соперников. Когда к нему подошел Ханамаки, Матсукава даже не повернулся в его сторону, на всякий случай все еще продолжая держать в зоне видимости весь зал. – …М-да, – только сказал Ханамаки, вставая рядом. – М-да, – согласился Матсукава. – Мы все понимаем, что нам пизда? Матсукава неуверенно повел плечами. – Скорее… Скорее да, чем нет. Надеяться на доброту соперников – это как полностью отдать себя в их руки. Технически, Аобаджосай уже это сделали, но пока никто не признавал этого вслух. – Если мы… Короче, если мы выживем, то у нас больше нет никаких зацепок, где искать Киндаичи, – устало пробормотал Ханамаки. – …Страшно считать, сколько времени мы потратили впустую. На это Ханамаки ответить было нечего, потому что это была чистая правда. Может, это и лицемерно, но пока они старались не считать. Впрочем, Ойкава уже наверняка все подсчитал и прямо сейчас крутит это громадное, непростительно громадное количество дней в своей голове. Когда к ним подошел Ватари, третьегодки попытались надеть менее фрустрирующие выражения лиц. Ватари работал не меньше их, а много когда и больше, на протяжении такого долгого времени, чтобы в итоге оказаться запертым с неадекватным и разъяренным Нишиноей. Не хотелось вываливать на него еще и эти мысли. – Эм… – неуверенно начал Ватари. – Как вы думаете- – Все ли будет нормально? – прервал его Матсукава. – …Я думаю, да. – Да, да, – чуть рассеянно кивнул Ханамаки. – Наверняка. Не парься сейчас об этом. Больше слов Ханамаки не нашел. Ситуацию не улучшило и то, что он глянул в сторону и тут же наткнулся на острый, ледяной вороний взгляд, скрытый за линзами очков. Первогодка Карасуно хмуро смотрел на них, кажется, не моргая. Совсем рядом с ним сидел еще один, хакер, и он смотрел куда-то в стол, но и от него дружелюбием не веяло. Оно и понятно. Но когда даже первогодки, даже самые младшие из Карасуно выглядят такими злыми, как будто вот-вот сорвутся и продолжат атаковать, страшно представить, как сейчас выглядят третьегодки, скрывшиеся на кухне. Не сговариваясь, Матсукава, Ханамаки и Ватари одновременно посмотрели на своего капитана. Скорее рефлекторно, потому что так они делали всегда, когда не были уверены, что им делать. Но сейчас Ойкава не смотрел в ответ. Он продолжал лежать лицом в стол, и его руки бессильно раскинулись, и его глаза наверняка были широко раскрыты, а зубы тесно сжаты. И они не могли его за это винить. – Ничего еще не окончено, – пытался успокоить его Иваизуми, сидящий рядом. Он то замолкал, то снова пытался, но пока что ничего не получалось. – Мы живы, и это главное. Ойкава даже не дал понять, что слышит его. – Ойкава, – позвал Иваизуми. – Хватит. Невозможно корить себя все время. Мы живы. Ты жив. – …И это не моя заслуга, – едва слышно отозвался он. Иваизуми тяжело вздохнул. Он видел, что сокомандники смотрят на них, и слабым жестом объяснил, чтобы пока что они не лезли. Черт его знает, зачем, потому что они и так это понимали. Единственный человек, чей взгляд он все еще чувствовал после этого жеста, был, пожалуй, единственным, с кем сейчас был хоть какой-то смысл поговорить. Поэтому Иваизуми слегка коснулся плеча Ойкавы, встал и прошел в другой конец зала, туда, где сейчас в полном одиночестве стоял Кагеяма. Кагеяма выглядел злым, более, чем злым, но Иваизуми, все-таки, был его семпаем около года, так что он понимал, что Кагеяма сейчас просто очень растерян и, скорее всего, напуган. Не зол. – Кагеяма, – попытался поздороваться он, подойдя ближе. – …Иваизуми-сан, – неуверенно отозвался Кагеяма. – Я… – он потер шею, пытаясь найти слова. Они сейчас все были неправильными, так что было не особо важно, что именно выбирать. – Отдельно от… Команд, отдельно от Аобаджосай и Карасуно. Извини. Кагеяма моргнул. – …Отдельно от команд? – Сейчас лично я извиняюсь перед лично тобой, – объяснил Иваизуми. – Я не… Я знаю, что ты не повел бы себя так с Киндаичи, и- Кагеяма просто кивнул. Затем, немного подумав, слегка поклонился, и Иваизуми не сдержал смешок. – Ты-то чего кланяешься?.. – Не знаю. – Ты не особо изменился за этот год. Кагеяма выпрямился. – Изменился. – Я не в плохом смысле, – он осекся. Быстро взвесил в голове все за и против, но снова запутался, так что решил просто спросить. – Я же… Кхм, я же правильно понимаю, что с Куними мы все поняли правильно, и… – Да, – голос Кагеямы помрачнел. – Мы ранили его. – Понятно. – Извините. – Это… Это слишком сложно, чтобы разбираться, должны ли вы извиняться за это. Конечно, я хочу сказать, что «да», но- – Лично я извиняюсь лично перед вами, – перебил его Кагеяма. – Я… Тоже не уверен об этом в контексте команд, а также в контексте моей верности к своим семпаям. Но лично я извиняюсь лично перед вами. – …Хорошо, – устало фыркнул Иваизуми и, подражая Кагеяме, слегка поклонился. Кагеяма некоторое время смотрел на него, затем перевел взгляд на Ойкаву. Иваизуми не успел понять ход его мыслей, так что не успел и остановить – Кагеяма двинулся к своему бывшему капитану, но, когда подошел достаточно близко, Ойкава просто поднял руку, останавливая его жестом, все еще не поднимая головы от стола. – Не говори со мной, Тобио, – подрагивающим от слабости, но на удивление все еще звучным голосом пробормотал Ойкава. – Я просто жду решения твоего капитана. – …Мне так жаль их, – тихо прошептал Асахи. – И, Суга, я- Суга только повел плечом, мол, перестань. Он сидел на столешнице, ссутулившись, спрятав лицо в ладони и явно пытаясь собраться с мыслями. – Да уж, – выдохнул Дайчи. – Правда, извини, Суга. Ты был прав, когда чувствовал, что это не они. Ну, технически, это были они, но- – Разве можно считать, что это все еще были «они»?.. – спросил Асахи. – Когда человек в таком состоянии, он- – Это ты уже глубоко копаешь, – покачал головой Дайчи. – Но нам правда надо что-то решать. Если судить исключительно по поступкам, то Аобаджосай проебались по всем фронтам, а мы лишь защищались. Ну, не считая их первогодки. – Дайчи… – выдохнул Асахи. – Ты не можешь судить так сухо!.. – Я и не буду, но это все еще факт! Конечно, я хотел бы быть максимально мягким в этой ситуации, но- – Но почему нет?.. Если я чувствую, что нам стоит быть мягче, если ты чувствуешь, что нам стоит быть мягче, если… – Асахи мельком взглянул на Сугу, чье лицо все еще было спрятано в руках. – Если Суга тоже так чувствует, то какой смысл идти против этого?.. Что несправедливого может быть в милосердии?.. – Здесь слишком много факторов. – Причем здесь «факторы», если- Дайчи вздохнул. – Асахи, я обещаю тебе, я склоняюсь к максимально милосердному из вариантов. Но, если честно, мнение Суги в этом вопросе более, чем важно. Притихнув, Асахи кивнул. Дайчи подошел к Суге и слегка коснулся его плеча. – Суга, ам… Я знаю, что все это очень запутанно. И вообще как-то глупо, что сначала ты пытался убедить нас не трогать Аобаджосай, а сейчас мы пытаемся как-то мягчить, но… Мне важно знать, как ты считаешь стоит поступить. Суга некоторое время молчал. Только когда он убрал руки от лица, Асахи и Дайчи наконец-то увидели, что в этот раз его лицо было скорее мокрым от слез, чем красным от злости. – …Как стоит п-поступить? – слабо спросил он. – Я… Я т-только что чуть не убил Тоору!.. Д-даже не так, я только что чуть не сказал своему первогодке уб-бить своего бывшего с-семпая!.. – Оу, – только сказал Дайчи. – Суга, но ты не знал- – Какая р-разница?.. – пробормотал он. – Его б-бы не стало, Дайчи!.. Из-за меня!.. Какая была бы р-разница, что я знал, а что нет?.. – Этого не случилось… – мягко напомнил Асахи. – Это страшно, но этого не случилось. Все хорошо. – И Куними, г-господи, Куними… – Суга вытер рукавом мокрый нос. – К-какое нахер «как стоит п-поступить»?! К-как угодно, Дайчи, к-как считаешь нужным, но это надо остановить!.. Дайчи сложил руки на груди, ненадолго задумываясь. Они обсуждали все достаточно долго, чтобы он пришел хоть к какому-то решению. Конечно, если бы он простил Аобаджосай все просто за то, что они сами же ошиблись и неправильно поняли ситуацию, он бы не был собой. Но если бы он, услышав все это, все еще хотел бы убить каждого из них, собой он бы тоже не был. Когда дверь из кухни открылась, Ойкава вздрогнул. Не мог не вздрогнуть. И наконец-то поднял голову. Сил вставать на ноги не было. Буквально, он попытался. Но, лежа так некоторое время, он успел вытереть слезы и дать лицу отдохнуть, чтобы не выглядеть так жалко, слушая приговор для себя и своей команды. И он был готов торговаться, если посчитает, что Дайчи слишком жесток по отношению к его людям. И он не будет торговаться, если эта жестокость будет направлена исключительно на него. – Так, парни, – вздохнул Дайчи, выходя в центр зала. – Сейчас объясню, как все будет. Асахи и Суга тихо прошмыгнули за его спиной, подсаживаясь к остальным из Карасуно. – С этого дня Карасуно официально и максимально активно будет помогать Аобаджосай в поисках вашего первогодки, – продолжил Дайчи. Ойкава так сфокусировался на том, чтобы не меняться в лице, что внешне никак не среагировал даже на эти слова. А вот Иваизуми позволил себе растерянно раскрыть рот. – …Чего? – Чего?! – одновременно с ним прикрикнул Ноя. – А ебашить?! – Я тебе сейчас уебашу, – показал ему кулак Дайчи. – Заткнись. Если я узнаю, что кто-то из Карасуно пытается продолжить это месиво с кем-то из Аобаджосай, обещаю вам, санкции будут. Энношита помотал головой. – Но… Дайчи-сан, но- – Нет, не «но», – перебил его он. – Оспорить это каким-либо образом у вас не получится. И ты, Цукишима, не смотри так, – сложив руки на груди, Дайчи покачал головой. – Парни, вы че, в край оборзели? Вы думаете, мы с вами не могли бы точно по такой же логике и из-за такой же ошибки атаковать команду, которая к этому не причастна? Цукки закатил глаза, но отвернулся. Если бы у Карасуно похитили первогодку, они бы уничтожили все на своем пути, и виновных, и невиновных. Не разбираясь. – Вот именно, – кивнул Дайчи. – Если кто-то считает, что он такой умный и никогда не проебался бы так сам, он может поговорить со мной лично. – Стоп, стоп, – покачал головой Матсукава. – Ничерта не понимаю. В смысле, спасибо, конечно, но откуда взялась помощь?.. – Во-во! – согласился Ноя. – Мало того, что пиздить нельзя, так еще и помогать надо?! Дайчи приподнял брови. – Вы думаете, эта ситуация касается только Аобаджосай? Интересно. То есть кто-то, кто похитил Киндаичи, выбрал самое неудобное время, именно тот момент, когда вокруг носятся игроки, разбирался с сигналом и прочее, вместо того, чтобы просто похитить парня из его квартиры? Это было- – …Это было осознанно, – тихо пробормотал Ойкава. Дайчи обернулся на него и кивнул. – Мне кажется, что так. – Они… – он быстро заморгал, пытаясь заставить мозг снова вернуться в строй. – Кто бы это ни был, они хотели стравить нас. Поэтому не было… Т-требований о выкупе или чего-то в этом роде. Им не нужен Киндаичи. – Им было нужно, чтобы произошло то, что почти произошло сегодня, – снова кивнул Дайчи. – Но, как ты понимаешь, матч мог закончиться иначе. Могли умереть и мы. Карасуно это касается напрямую. – Твою мать… – выдохнул Иваизуми, садясь на пол. – Твою м-мать. – …Если это был чей-то план, то я повелся на это, – не своим голосом сказал Ойкава. Он уже не смотрел ни на кого конкретно, скорее слепо перед собой. – …И что? – неуверенно уточнил Дайчи. – Это делает ситуацию лучше, а не хуже. Вы не просто совершили ошибку, ткнув пальцем в небо. Вас обманули. Последний, кого надо винить в этой ситуации – это обманутый. – Так, – шмыгнул носом Нишиноя. – Окэй. Но, это… Тогда когда найдем «их», ну, которые этого мелкого похитили, его-то можно будет пиздить? – Пока что рано говорить, но я более чем уверен, что да, – расплылся в улыбке Дайчи. – Впрочем, я думаю, игроки Аобаджосай в этом вас опередят. Суга? Суга поднялся со своего места, неловко пряча руки за спину. Поняв, что происходит, Ойкава быстро вытер снова взмокшие глаза и рукой позвал Иваизуми, который уже через мгновение оказался рядом. Разговор не был окончен. Дайчи сел напротив Ойкавы, Суга и Иваизуми сели друг напротив друга. Два капитана, два вице-капитана. Значит, вопрос становится более деловым, и все остальные игроки как бы сами собой отодвигаются в стороны, начинают разговаривать, пусть и тихо, но главное – чтобы не слышать, что обсуждают капитаны. – Не благодари его, – первым делом сказал Иваизуми Ойкаве. Повернувшись к игрокам Карасуно, он понизил голос. – Я в жизни не поверю, что за все это нам ничего не будет. Дайчи кивнул. – Конечно, просто на весь ресторан я решил об этом не говорить. У Танаки серьезные ожоги, четыре пальца на одной руке и проблемы с памятью. И мы понятия не имеем, что с Хинатой, но даже если он встанет на ноги, то далеко, далеко не сразу. – А Куними встанет прямо завтра? – приподнял бровь Иваизуми. – Вы не- Ойкава коснулся его плеча, прося замолчать. Немного подумав, он подпер подбородок рукой и посмотрел на Дайчи. – …Что лично ты считаешь справедливым в такой ситуации? Потому что я очень сомневаюсь, что тебе нужны деньги или территории. – Да уж, – неловко усмехнулся он. – Не нужны. Я понимаю, что ты можешь не быть согласен с моей политикой, но я все же считаю, что в такой ситуации должно быть наказание. – Не очень болезненное, – впервые слабо подал голос Суга. – Достаточно болезненное, – сказал Дайчи. – Но не для твоей команды. Не для Ханамаки, не для тебя, Иваизуми, а только для тебя, Ойкава. – Хм, – только сказал Ойкава. Ненадолго повисла тишина. Иваизуми посмотрел на возлюбленного, но, не увидев на его лице особо сложных эмоций, нахмурился. – Что «хм»? Ты не попытаешься торговаться? – …Не особо планирую. – Так, – строго сказал Иваизуми, снова глядя на Дайчи. – Это бред. Я понимаю, что это вроде как твоя тема, но это бредовая тема. Вы буквально ничего за это не получите, только зачем-то, блять, запытаете Ойкаву. Это месть? Потому что если да, то хотя бы называй вещи своими именами- – Это не месть, – одновременно сказали Ойкава и Дайчи. – Это наказание. – Я… – Иваизуми посмотрел на Сугу, но тот только неловко и, как бы извиняясь, пожал плечами. – Савамура. Ты неадекватен. Ойкава слабо вздохнул. Иваизуми ругался, но не говорил строгое «нет», потому что не имел права. Строгое «нет» мог сказать только сам Ойкава. А он не будет. Потому что пока что это лучший расклад. В стиле Дайчи Савамуры. В стиле Ойкавы Тоору. Не винить кого-то из команды, сложить все на плечи капитана, чтобы отвечал он и лично он. Ойкава с этим более, чем согласен. И он знает, что Дайчи будет легче работать с ним после того, как он собственноручно ранит Ойкаву, не из соображений мести, а из соображений наказания, за которым потом пойдет искупление. Отвратительно играть по чьим-то еще правилам, а тем более по правилам Карасуно. Отвратительно соглашаться на это, склонять голову перед гильотиной. Но Ойкава от этого не умрет. А еще это, на самом деле, похоже на то, что Ойкава делает с собой сам. Он ранил себя за все свои промахи и, хоть порой переставал, особенно когда Иваизуми начинал слишком переживать на эту тему, всегда считал, что это лучший способ закрепления. Так ли велика разница, кто именно будет это делать? По крайней мере один раз. Сделка между ними двумя. Видно, как некомфортно Иваизуми, видно, как некомфортно Суге, но они не могут вмешиваться. – Я согласен, – кивнул Ойкава. – Хорошо, – кивнул Дайчи. Сделка, хоть Дайчи бы никогда это так не назвал, была заключена, и Ойкаве уже было все равно, что конкретно Дайчи подразумевает под «наказанием», потому что в целом он понимал. Слишком давно был знаком с Карасуно. Переживет. А поскольку это не месть, а наказание, то не только переживет, но и заставит чувствовать себя лучше после этого. Словно теперь он обнулил свою карму. Словно он не совершал этих ошибок, словно он не использовал на своем атакующем, на своем кохае, настоящий электрический ошейник, как последняя сволочь, путающая людей с животными. Лучшие условия, которые могли бы быть. Ойкава мог только сказать «спасибо» на них, но, конечно же, не будет. Казалось, словно пузырь, который сдерживал тишину вокруг них, лопнул. Диалог перестал быть приватным, и Иваизуми просто хмуро отвернулся, пытаясь скрыть то, что закусил щеку со внутренней стороны, а Суга тихо выдохнул, опуская взгляд на свои руки. – Ам, парни? – спросил Дайчи, оборачиваясь. Ему не пришлось договаривать, потому что Асахи как раз передал ему два блюда, и Дайчи поставил их на стол перед Ойкавой и Иваизуми. – …Что это? – тихо спросил Иваизуми. – Ну… Технически, завтрак, – глянул в окно Дайчи. – Вам надо поесть, всей вашей команде. По вам видно, что вы не ели черт знает сколько. Ойкава случайно встретился взглядом с Сугой, и Суга быстро отвернулся. Ну да. Ойкава мог игнорировать их телепатию сколько угодно, но Суга все равно отлично знает, в каком состоянии сейчас его желудок. – Я… – Ойкава кашлянул. – Не уверен, что смогу съесть много. – Так не ешь много, – сказал Иваизуми. – Хотя бы что-то. Суга вежливо извинился и, встав из-за стола, прошел на кухню, видимо, за блюдами для всех остальных. Довольно скоро перед каждым игроком Аобаджосай оказалось минимум две тарелки, и было сложно сказать, выглядели они голодными или напуганными. – М-да… – протянул Дайчи, окидывая зал взглядом. – У вас фобия еды или что? Противоположность Некомы, честное слово. – …Спасибо за завтрак, – вздохнул Иваизуми. Поняв, что никто из его команды все еще не притрагивается к еде, он сложил руки рупором и прикрикнул. – Аобаджосай, быстро есть, пока дают, а то снова все в обмороки попадаем! Суга, как он делал часто, если ему нужна была передышка, стоял за рестораном, спрятав руки в рукава, чтобы их согреть. Он все еще был в форме, только наушник вынул, потому что он уже, конечно, был не особо нужен. Мысли все еще не могли полностью улечься в голове. Чаще всего перед глазами вспыхивал образ Куними, маленького первогодки, который уже перестал брыкаться и пытаться куда-то отползти, его исковерканные ударом ноги, и в груди становилось больно. Сразу за этим вспыхивал образ Хинаты, его бледное лицо в поту, близко-близко, его шепот бреда, пока Суга нависает над ним в трясущемся фургоне, и в груди становилось еще больнее. А потом снова Куними. И снова Хината. Суга мог уйти от соперников и сокомандников сюда, чтобы передохнуть, но передохнуть от мыслей у него не получится. И эта боль в его груди все не может полностью улечься в обвинении себя или в обвинении Аобаджосай, а потому не может перестать его беспокоить. Прерванный день рождения, палец в коробке, ожоги по телу, провалы в памяти, Хината без сознания, огонь, бусина в руке, черная форма в крови, Куними, похищенный во время сна, конечно, конечно в квартире никого больше не было, как они не поняли, что Киндаичи должен был быть там же, как же они не поняли, лом в руках, чужие крики, вкус рвоты, Кагеяма, умоляющий его остановиться, Кагеяма, извиняющийся за то, что умолял, игроки Аобаджосай, сражающиеся, как в последний раз, думающие, что- что Карасуно- Тоору, кричащий и вырывающийся, Тоору, просящий оставить хотя бы его команду, Тоору, готовящийся умереть, боже, боже- – Коуши?.. Суга обернулся. Приоткрыв дверь запасного выхода, Ойкава смотрел на него, не решаясь подойти ближе. Конечно, он выглядел так ужасно. Страшно представить, как выглядел бы Суга, если бы оказался в похожей ситуации. – …Тоору, – тихо сказал он. Они молча смотрели друг на друга некоторое время. Потому что Суга все еще дробил ноги Куними в крошку. Потому что Ойкава все еще пытал Танаку и сбросил Хинату с крыши. Потому что Суга все еще заблокировал его, сказал бред по телефону, но это несоизмеримо с тем, что из-за этого предположил Ойкава. Потому что изначально вина Суги лишь в том, что он не самый вежливый бывший, а вина Ойкавы в том, что он ставит личные отношения вперед, ведь он должен был позвонить Дайчи. Капитан капитану. Но он этого не сделал. И если кто-то виноват во всем этом, если надо выбирать одного человека, то это сделать очень легко, и если Суге надо сказать об этом вслух, о том, что Ойкава полнейший- – Я был прав… – неожиданно для самого себя прошептал Суга. Еще большей неожиданностью было то, что Ойкава синхронно с ним сказал то же самое. Я был прав. Да, глупо так говорить после того, как я ополчился против тебя, но изначально я был прав. Ты не такой. Ты никогда не был таким. И Суга сорвался с места, и Ойкава сорвался с места, и дверь ресторана хлопнула за его спиной, пока он протягивал руки вперед. Они обнялись так крепко, как могли сейчас, уставшие и потрепанные после матча. Чувство облегчения, не победы, но облегчения, накатило такой волной, что ненадолго перехватило дыхание. Суга уткнулся в чужую грудь, чувствуя, что совсем не может сдерживать слезы, и чувствуя, что чужие слезы мочат его макушку. – Я… Д-думал, что перестал тебя понимать… – пробормотал Ойкава, и Суга слабо усмехнулся. – Я т-тоже… Слава богу, ты н-не- – Слава богу, это не ты, я б-бы- – Я знаю, я з-знаю… Ох, давно они не говорили урывками. Но, хах, все еще могут, и могут очень хорошо. Предложения становятся все короче, но им не надо быть длиннее, потому что они читают мысли друг друга и хотят сказать примерно одно и то же. На любое слово – «Я знаю», на любое слово – «Я понимаю». Может, аргумент «это не похоже на Тоору» или «это не похоже на Коуши» и глупый, но это аргумент. И на какое-то время какие-либо обиды словно испаряются, отходят на задний план, потому что это все неважно. Неважно, кто был первым, неважно, кто нанес больше урона, потому что сегодня Суга мог убить Ойкаву, а сейчас держал его, живого, в своих руках, и потому что сегодня Ойкава мог умереть из-за Суги, а сейчас вытирал его слезы своими рукавами. Суга тихо шмыгнул носом, вытягивая руку вверх и точно также вытирая слезы с чужого лица. – С-слава богу, теперь мы… В-вместе, а не- – Друг против д-друга, – быстро кивнул Ойкава, слабо улыбаясь. – Я… М-мне так- оу. – …Ч-что? – спросил Суга. Впрочем, Ойкаве не нужно было отвечать. Чуть отстранившись, Суга понял, что его форма уже не такая равномерно-черная, какой была. На плечах уже начали оседать белые крошки снега, и он запрокинул голову, глядя на зимние облака, сквозь которые уже пробивались солнечные лучи. Белая форма Ойкавы, чуть черная от грязи. Черная форма Суги, чуть белая от снега. Не такая уж и большая между ними разница. – Наконец-то п-пошел… – выдохнул Суга. Ойкава моргнул, словно вспоминая что-то. – Хах... С н-новым годом, кстати. – А?.. – Суга посмотрел на него и усмехнулся. – А… Точно. С новым г-годом, Тоору. Чуть придя в себя, они поспешили увеличить расстояние друг между другом, чтобы ситуация не стала странной. В любом случае, им обоим было пора возвращаться в ресторан, чтобы хоть как-то набраться сил. Совсем скоро они смогут понять, кто справится сам, а кому лучше поехать в больницу. Совсем скоро Танака и Кьетани все-таки сцепятся, и их растащат в стороны. Совсем скоро Аобаджосай перестанут тупо смотреть на свою еду и все-таки возьмут в руки приборы и начнут есть, и так же скоро поймут, что абсолютно не осознавали, насколько все это время были голодны. Совсем скоро этот напряженный холод между командами, может, не исчезнет, но чуть-чуть треснет, потому что Танака навернется, и Ханамаки поможет ему встать, и Ноя, скрипя зубами, но обменяется парой слов с Ватари, и Матсукава с Дайчи, и Асахи с Иваизуми, а Кагеяма перестанет испытывать эту боль в спине и плечах от напряжения и позволит себе немного расслабиться, ведь он не был до конца искренним, говоря, что больше ничего не испытывает к бывшим семпаям, и все это знали. Совсем скоро Суга принесет больше горячих напитков, принесет горячий шоколад и спросит, не принести ли новые чашки, но Иваизуми мягко прижмет палец к своим губам, мол, тише, и укажет на Ойкаву, который наконец-то задремлет, пусть и тяжелым и беспокойным сном, но задремлет, уткнувшись лбом в его плечо, и Суга улыбнется и заберет его тарелку обратно на кухню, и ему не придется ничего выбрасывать, потому что тарелка будет чистая, без каких-либо остатков еды. И если матчи с продуманной тактикой, с уважением к правилам игры и правилам приличия – это поле Аобаджосай, и если матчи, построенные на мести и жгучей ненависти – это поле Карасуно, то чье это поле? Поле задремывающих, раненных и наконец-то сытых игроков. Поле такого страха за своих младших, что в итоге этот страх приводит к необратимым последствиям. Поле не забытых, но пока что отложенных в сторону обид. Поле постоянной смены, от ужаса до доверия, от отвращения до сожаления. Наверное, это поле принадлежит обеим командам. Такое маленькое-маленькое поле, единственное, что может их объединить, очень тесное, сложно находимое, но оно есть. Потому что Карасуно и Аобаджосай кое-что объединяет. Не только история между Сугой и Ойкавой, не только Кагеяма, успевший побывать в обеих командах, а что-то еще. Что-то одновременно простое и одновременно сложное. Что-то, чего, возможно, не хватит на выстраивание прочных и долгих дружественных отношений, но хватит на то, чтобы хоть один раз отложить оружие и взять в руки приборы для еды. Скоро Хината откроет глаза. Скоро Хината откроет глаза и сделает глубокий вдох, а потом выдох, а потом наконец-то поймет, что он больше не летит с крыши. Скоро совсем недалеко от него, всего через несколько этажей, но, морщась, придет в себя Куними и поймет, что он выжил, и поймет, что он больше не в страшном и холодном подвале. Скоро они оба услышат через приоткрытые окна множество голосов сокомандников, идущих к ним через двор больницы. Скоро они оба снова ненадолго упадут в дрему, а когда проснутся во второй раз, медсестры будут выгонять их сокомандников из палат из-за того, сколько радостного шума они создают. Выпавший снег, хоть он и был первым, не растает сразу. Скоро он покроет асфальт, машины, вывеску ресторана и карнизы концертного зала. Война наконец-то подойдет к концу.