Ресторан "Карасуно"

Киндаичи выбежал на широкую улицу и сбавил шаг, тяжело дыша, пытаясь прийти в себя. Куними молча следовал за ним, и Киндаичи чувствовал спиной, как он раздражен. И из-за этого раздражился сам. Все ощущалось совсем не так, как, он думал, будет ощущаться. Ему нравился матч до этого самого момента. Сражаться с Карасуно было очень необычно, и Киндаичи думал, что получил бы больше удовольствия, не будь тут Кагеямы. Ойкава-сан говорил об этом так, будто после победы лично над ним Киндаичи и Куними будут чувствовать себя лучше. Но сейчас он чувствовал себя не победителем, а каким-то… Подлецом. – Успокойся, – сказал Куними. Его голос был холоднее обычного. Значит, и правда раздражен и, скорее всего, тоже нервничает. – Почему он не отбивался?! – прикрикнул Киндаичи, оборачиваясь, махая рукой в сторону, откуда они пришли. Голос дрогнул, и он молниеносно отвернулся, вытирая глаза. Да что же это такое… Они не виделись год, и весь год Киндаичи чувствовал обиду, такую сильную-сильную обиду, и все кончилось… Этим? В последние месяцы в Аобаджосай Кагеяма вел себя так, что об этом было больно даже вспоминать, а потом он забыл о каких-либо границах, его вышвырнули, а теперь он ведет себя, как… Как жертва. Как будто это ему грустно и обидно. Не отбивается, просто прикрывает лицо руками. Ничего не говорит, хотя обычно его было невозможно заткнуть. Это нечестно, нечестно, нечестно! Они должны были победить Короля, озлобленного и жестокого игрока, а не… А не Кагеяму. – Ты его видел, – негромко сказал Куними. – Он такой же. Он почти ударил своего атакующего-одногодку. – Да, я знаю… – Так уймись. Мы сделали то, что должны были. Никто же не умер. Киндаичи убрал руки от лица. – Да понимаю я, понимаю… – Вот и все, – просто сказал Куними. – Не думай об этом. Мы почти победили – у них осталось двое. Скоро поедем домой. – Ага… Киндаичи кивнул и встряхнул руками, чтобы сбросить напряжение. Куними был прав, он вообще часто был прав, и Киндаичи надо бы перестать забывать про это. Они почти закончили, и скоро они поедут праздновать… Нет, не так. Совсем впритык у них концерт, и Киндаичи совсем немного, но повредил руку, так что ему надо будет понять, не помешает ли это ему играть на виолончели, потом репетиции, потом концерт, и только потом празднование… Зато, наверное, сразу два! Повода-то тоже два! Куними коснулся наушника, вслушиваясь в команду связующего. – …Хорошо. Киндаичи вопросительно посмотрел на него, и Куними сказал: – Разделяемся. Надо найти их капитана и пятого. – Понял, – кивнул Киндаичи. Махнув рукой, Куними побежал по улице и забежал за угол. Киндаичи не смотрел ему вслед, тут же отвернулся и начал растягиваться, чтобы напомнить мышцам, что матч, вообще-то, еще не закончился. Когда он вспоминал этот момент потом, а вспоминал он его много-много раз, Киндаичи часто думал, мог ли он сделать что-то иначе. Когда гордость поубавилась, он смирился с тем фактом, что не смог бы убежать или отбиться. Но он мог хотя бы стоять спиной к машине, подольше посмотреть вслед убегающему Куними, попытаться как-то… Запомнить его. Он помнил его внешность до мельчайших деталей, но все же он не помнил, как конкретно Куними выглядел в тот самый момент. Но Киндаичи не смотрел на него. Он потянул плечи, решил потратить еще одну секунду, чтобы потянуть ноги – наклонился, касаясь ладонями холодной земли. Заметил черные и рыжие волосы на своем рукаве и со смешенными эмоциями отряхнул их. А потом в лицо ударил яркий свет, и Киндаичи поморщился, вздрагивая и поднимая голову. Он завис. Буквально завис – несколько секунд он просто не мог понять, что видит перед собой и что ему делать. Два круга света, как два глаза, смотрели на него в ответ. А затем фургон двинулся на него. Он двигался медленно, но непрерывно. Дверь открылась, и Киндаичи увидел двух людей, быстро спускающихся к нему на асфальт. Как только он различил фиолетовый цвет их формы, одна его рука метнулась к ножу, а вторая – к наушнику. – Шираторизава!.. – крикнул он связующему. – Ойкава-сан, Ш-Шираторизава!.. Это все, что он успел крикнуть. Ойкава не отвечал, но у Киндаичи не было времени рассуждать, почему. Они приближались с безумной скоростью, и он почувствовал, как одновременно вспоминает все, что когда-либо изучал на тренировках. Киндаичи ненавидел Шираторизаву, как ее ненавидела и вся Аобаджосай. Кажется, это было у них в крови. Киндаичи никогда не ненавидел кого-то сильнее, никогда не чувствовал такой уверенности, что кого-то просто не должно существовать. Но он помнил матчи и понимал, как мало у него шансов, тем более против двоих сразу. Сильнейшая команда префектуры. Впрочем, когда Киндаичи не смог узнать их лиц, он посмел предположить, что шанс у него все же есть. Если он их не узнает – значит, они первогодки и попали в состав совсем недавно. Он обгоняет их больше, чем на год. Один с черными волосами, другой – со светлыми. Второй почти сразу покинул его поле зрения, и Киндаичи ударил первым, не выжидая, не думая ни о чем. Потому что, если это плюс-один для Карасуно – они нарушили правила, их как минимум двое. Если Шираторизава просто приперлась на чужой матч – Киндаичи тем более имеет право атаковать их. И он атаковал. Набросился на этого первогодку с черными волосами, почти сразу замечая, что у того даже нет ножа. И целился не в руки, не в грудь, а сразу в горло. Киндаичи не знает, чем он думал, раз искренне предположил, что хотя бы технически может победить. Одна рука соперника резко отвела его кисть с ножом в сторону, а вторая ударила в кадык. Киндаичи не успел сделать ничего. Киндаичи не успел оставить даже маленького синяка на нем. Следующий удар пришелся в глаза, и когда он сориентировался, он понял, что ножа в его руке уже нет. А когда открыл глаза, сквозь слезы увидел, что фары находятся к нему вплотную. И он увидел третьего человека, выглядывающего из фургона. И его он узнал. И Киндаичи закричал, закричал очень громко, то ли от страха, то ли из попытки привлечь чье-то внимание, даже если связующий не слышит его через наушник. Но чья-то рука накрыла его рот, и Киндаичи не успел задержать дыхание. Он сразу понял, что это. Куними был доигровщиком, и таким серьезным приемом пока не занимался, но учился. Киндаичи знал, какую ошибку совершил, сделав вдох, и понимал, что сейчас отключится, уснет и проснется где-то далеко, далеко от дома. Но он не уснул. Запах был странный, не как у хлороформа. Не сладковатый, а едкий, почти горький, и при этом слабее, Киндаичи даже сначала показалось, что тряпочка не пропитана ничем. А потом он понял, что не может закрыть глаза. Он продолжал смотреть перед собой, и чужие руки подхватили его, и он полностью обмяк, чувствуя, как его ноги тащатся по земле. Фургон не останавливался, потому что они знали, что им не потребуется делать остановку. Киндаичи забросили внутрь, он услышал, как закрывается дверь, и машина ускорилась. Он лежал лицом вниз, его горло и глаза все еще болели после удара. Он видел перед собой только темный пол, и, если бы мог, дышал бы часто-часто от страха. Но он дышал спокойно, как будто он спал. Его руки не были связаны – свободно лежали слева и справа от него, но он не мог пошевелить ни одним пальцем. Лбом и носом он чувствовал каждую кочку, на которую натыкалась машина, пока они уезжали все дальше от площадки. – У вас получается все круче и круче! – радостно сказал голос, и Киндаичи мысленно сжал кулаки. Если составлять топ его ненавистных голосов, этот будет вторым после голоса Ушиваки. Голос Тендо – блокирующего Шираторизавы – чрезмерно высокий, скрипучий, как у клоуна из второсортных фильмов ужасов. Киндаичи даже был рад, что едет лицом вниз и не может видеть его лица. – Мы можем быстрее, – отозвался другой голос, еще незнакомый. – Даже та-а-ак? – протянул Тендо. – Что ж, тебе придется это продемонстрировать, а то не верю! – Мы можем быстрее! – Не верю, не верю… Сказки мне рассказываешь! – Тендо-сан! Тогда Киндаичи думал, что это – самое страшное, с чем ему придется столкнуться. Лежать в ногах у Шираторизавы, слушать, как, видимо, первогодки разговаривают со своим семпаем, полностью игнорируя его, поверженного и парализованного. Но, как оказалось, это было не так страшно. Он не знает, сколько они ехали. Судя по ощущениям – вечность. Киндаичи активно пытался придумать что-то, но он – атакующий, что он может придумать без чужой команды?.. Только когда они подъехали, он понял, что наушника в его ухе больше нет, и от этого стало только страшнее. Он пытался представить, что происходит там, откуда они приехали, но не мог. Остановили ли матч, когда заметили, что его нет?.. А как быстро они заметили? Что, если игроки Карасуно начали приходить в себя, и матч не закончился, началась новая волна, и Аобаджосай еще несколько часов не будут замечать его отсутствия?.. Тендо поднял его на руки без какого-либо труда. Не только поднял – закинул на плечо, и Киндаичи уткнулся лицом в его лопатки, пока они спускались куда-то. Он видел только чужую форму и совсем немного – пол, покрытый ржавыми металлическими листами и мусором. Где они?.. Когда они преодолели первую лестницу, все погрузилось во тьму. Киндаичи думал, что это ненадолго. Тогда он не знал, что это было последним, что он увидит. Они продолжали идти, и Тендо напевал что-то себе под нос, и если бы Киндаичи мог, он атаковал бы его прямо из этой позы, без оружия, зная, что проиграет через секунду. Ужасающий голос резал его слух, но он не мог даже поморщиться. А потом Тендо опустил его на пол и перевернул на спину. – Так, ну все, получается… Удачки, Киндаичи! И он ушел. А Киндаичи продолжил лежать, пытаясь придумать хоть что-нибудь. Он слышал, как Тендо уходит, но не слышал ни одного хлопка двери. Значит, он не заперт?.. Значит, как только это что-то пройдет, Киндаичи сможет выбраться? По крайней мере, если это пройдет. Это же не навсегда, верно?.. Он лежал долго. Очень долго. Не мог бы сказать, сколько, пусть даже примерно. Он подозревает, что уснул в какой-то момент. Потому что, когда он очнулся, он очнулся из-за тяжелого хлопка металлической двери, а потом раздался звук закрывающегося засова и чьих-то удаляющихся шагов. Воздух здесь уже был другим. Более теплым, влажным. И в этом воздухе стоял просто отвратительный, удушающий запах. Он думал, что даже в таком состоянии человека может вырвать, но его, слава богу, не вырвало. Он просто продолжал лежать в, судя по запаху, загоне для свиней, вслушиваясь в шаги, пока они не стихли полностью. И потом, где-то через минуту после наступления тишины, он услышал голоса. – Ты в порядке?.. – Он п-пока не может говорить. – А, ну да… И ему стало только хуже. Сколько бы времени Киндаичи ни лежал, чувствуя тело, но не имея возможности им двигать, в какой-то момент он, собрав все силы, смог прикрыть уже успевшие высохнуть глаза, а затем смог их открыть. Тело отпускало очень медленно, и он все пытался поторопить его, но получалось слабо. Когда он все же смог приподняться, первое, что он сделал – ощупал пространство, чтобы понять, где находится. Понятнее не стало. Это точно было не то место, в котором его оставил Тендо, но на этом конкретика заканчивалась. Киндаичи был высоким, так что смог дотянуться до потолка. Кажется, тоже из металла. Провел руками по такому же полу, по таким же стенам. В итоге пришел к выводу, что сплошных стены здесь три – по сторонам от него и за его спиной. Сзади проходила труба, в которой он обнаружил что-то похожее на холодную воду. Перед ним же была дверь, с, видимо, встроенным окошком внизу и решеткой наверху, сквозь прутья которой его рука не помещалась. Конечно, он попытался ее открыть, и выбить попытался, но она даже не заскрипела. Он долго проводил по ней руками, пытаясь понять, кажется ему, или дверь новее стен вокруг – не такая ржавая и неровная. Камера была крошечной. Он мог лечь в полный рост, но при этом не мог задрать руки, не уткнувшись ими в стену. Если же он ложился поперек, боком к двери, стен касались и его руки, и его ноги. Так Киндаичи хотел понять размеры комнаты, высчитав их из своего роста. Когда идеи кончились, он обессилено сел на пол и подал голос. – Л-люди?.. – А?.. – отозвался кто-то. Киндаичи шмыгнул носом. – Кто вы?.. И сколько вас тут? – С тобой – пятеро, – ответили ему. Судя по сипоте, человек пытался говорить громче обычного, чтобы Киндаичи его услышал. – Я – Цуеши. Из Вакунан. Слева у меня тут Коганегава, он из Датэко. Киндаичи моргнул. – …А вы-то к-каким боком связаны с Шираторизавой? – Никаким, – ответил новый голос, находившийся уже ближе к Киндаичи. Он вздрогнул, поняв, что говорит девушка. – Он не из Шираторизавы. Мы понятия не имеем, откуда он. – Стой… – помотал головой он. – Ты… Ты – девушка?.. – Ага. Рикико из Ширато, если тебе это что-то говорит. – Ничего не понимаю… – пробормотал Киндаичи. – Как тут может быть кто-то из женской команды?.. Ты одна девушка тут? – Нет. Киндаичи вздрогнул. Этот голос был к нему ближе всех, прямо через стенку слева от него. Он сначала подвинулся ближе к стене, чтобы слышать лучше, а потом решил встать и подойти к окошку в двери, двигаясь наощупь. – А ты кто?.. – Ая, – просипел голос. – К-Карасуно. Киндаичи молчал около минуты. Что бы он там ни предполагал, это больше не походило на правду. – Не п-понимаю, – повторил он. – Ая, Рикико, вас тоже взяла Шираторизава?.. Ну, мужская?.. Или женская? Ая не отозвалась. Рикико вздохнула. – Нет. Нас он взял лично. – Кто «он»?.. – спросил Киндаичи. Ему не ответили. Эта тишина и безэмоциональность уже начинала раздражать. Потом Киндаичи подумал, что понятия не имеет, сколько они тут находятся и сколько раз они уже отвечали на вопросы друг друга, так что постарался унять раздражение, вдыхая и выдыхая. Лучше бы он не вдыхал. Какой же отвратительный запах. – Кто «он»? – повторил Киндаичи. – Вы знаете, как он выглядит? Шираторизава с ним заодно или что? – Мы не знаем, как он выглядит, – ответил Цуеши. – Мы даже не знаем, как ты выглядишь. – Погодите… – нахмурился Киндаичи. – Вы все – первогодки, да? – Ага. Видимо, он целится в первогодок. – Но зачем?.. – Понятно зачем, – отозвалась Рикико. – За нас же все друг друга поубивают. Бесполезные, но любимые. Вот, кто такие первогодки. Киндаичи стоял некоторое время, продолжая держаться за холодные прутья. Все друг друга поубивают?.. В смысле… В смысле, цель в том, чтобы Ойкава-сан подумал на Карасуно?.. Нет, по сути своей все логично, Киндаичи пропадет на их матче, они засуетятся, но… Какой-то бред. Киндаичи еще не может сообразить, кто такой этот «он», но уже понимает, что его план – полнейший идиотизм. Он ожидал услышать что угодно другое, а этот ответ был почти воодушевляющим. – У него не выйдет, – просто сказал Киндаичи. – Ойкаву-сана так просто не обмануть. Тем более, если матч был с Карасуно. У нас мирный договор. Никто ему не ответил. – Да почему же вы молчите?! – прикрикнул он. – Это же хорошо, у нас есть надежда! Я вам говорю – он сориентируется! И найдет не только меня, но и вообще нас всех! И снова тишина. Киндаичи раздраженно выдохнул. Совсем уже в депрессию впали. Может, в этом их главная ошибка. Ошибка, которую он совершать не хочет. Конечно, это может занять много времени, но не вечность же. Пока они продолжают жить и верить, все будет хорошо. Пока они продолжают пытаться выбраться – все хорошо. Потому что он знает свою команду, и они будут искать его, пока не упадут без сил, и ему очень жаль, ему очень страшно представлять их ужас сейчас, но они будут в порядке. А даже если ненадолго они запутаются, как далеко это может зайти? Карасуно – не самая приятная команда для Аобаджосай, но все же не Шираторизава. Карасуно их раздражают и вызывают, может, капельку отвращения, но Киндаичи знал, что Ойкава их более, чем терпит. Не только из-за того, что когда-то он был в близких отношениях с Сугой-саном, но и просто по сути своей. Карасуно была старой командой, однако она умерла и возродилась, как бы начала заново, а Аобаджосай такое любят. А еще Кагеяма сейчас в Карасуно. Что бы Киндаичи к нему ни испытывал, Кагеяма – умный. И Суга-сан, по рассказам, тоже совсем не дурак. Ну а про Ойкаву-сана и речи идти не могло. Это просто вопрос времени. – …Кстати, – моргнул Киндаичи. – А… А этот человек сюда приходит? И если да, то как часто? – Не очень часто, – ответила Рикико. – Мы не можем считать время, как ты понимаешь. Может, раз в неделю?.. – В НЕДЕЛЮ?! – прикрикнул Киндаичи. – В смысле?! А… А еда?! Тишина. Только Ая где-то полминуты спустя пробормотала. – Ну… Раз в н-неделю. – Какое раз в неделю?.. Так же и умереть можно! – Киндаичи рефлекторно попытался осмотреться, но, разумеется, продолжал ничего не видеть. – А мыться как?.. Или там… В туалет ходить? В этот раз тишина была просто давящей. Киндаичи долго вслушивался, надеясь, что кто-то ему все-таки отвечает, просто он не может этого расслышать. Но нет. – Чего... – одними губами сказал он. – Нет-нет… Вы чего… Неудивительно, что здесь было так тяжело находиться. Неудивительно, что здесь так плохо пахло. – Это же… Это к-как минимум опасно! – прикрикнул он. – Это опасно!.. – Почему ты нам это говоришь?.. – спросил Цуеши. Киндаичи сглотнул. Значит, их пятеро. Видимо, каждый из них находится слева от предыдущего. Если стоять лицом к двери, то сначала Коганегава, правее – Цуеши, еще правее – Рикико, потом Ая, и в самом конце Киндаичи. Какой кошмар… – С-стойте, – моргнул он. – Я не слышал Коганегаву… Он же… Жив? – Жив, – тихо сказал Цуеши. – Но он тут дольше всех, так что… Ты понимаешь. Антисанитария. Голод. – М-мы должны что-то сделать… – пробормотал Киндаичи. – Как-то помочь друг другу… К-когда приносят еду, в-вы пробовали как-то передать ее ему?.. Чтобы у него ее было побольше?.. Снова тишина, и Киндаичи не сдерживается, ударяет кулаками по прутьям, повышая голос. – Вы что, животные?! Если он умирает, то ему нужнее, чем вам! – Заткнись! – рявкнула Рикико, и Киндаичи прикрыл рот. – М-мы пытались!.. Сквозь прутья ничего не проходит!.. Он немного помолчал и снова присел на пол, упираясь затылком в стену. Черт его знает, сколько он так сидел, прежде чем Ая едва слышно позвала его. – Киндаичи?.. – А?.. – К-когда… Когда был твой матч, какое было число? Киндаичи тихо выдохнул. Он не знал, поступил ли правильно, честно назвав ей дату. Возможно, стоило соврать, назвать хотя бы на пару дней раньше. Ая шумно сглотнула и больше не спрашивала ничего. Киндаичи не хотел уточнять, в какую дату проходил ее тот самый матч, чтобы не услышать дату, которая напугает его больше, чем все происходящее тут.

***

Киндаичи быстро отбросил попытки вести счет времени. Сначала он подумал, может, считать секунды?.. Это он может, потом посчитает и минуты, а затем и часы. Но это глупо, так он свихнется быстрее, чем досчитает одни сутки. Потом подумал, что может мысленно играть музыку. Он знает, сколько длится каждая композиция секунда в секунду, и это наверняка поможет ему сохранить рассудок. Он даже пробовал, но вот проблема – он не может считать время, когда засыпает. А засыпал он постоянно. Еды все не было и не было, и живот болел, а слабость в теле становилась все сильнее. Так что засыпал он все чаще и, судя по ощущениям, засыпал все на большее время. Когда он просыпался, ему всегда казалось, что он забыл открыть глаза. Потом он касался руками своего лица, своих век, и понимал, что они открыты. Периодически он возвращался к двери и пытался либо выломать ее, либо разобрать на части голыми руками. Шум поднимался страшный, но никто ничего ему не говорил. Наверное, каждый из них шумел так же некоторое время назад. К одному углу своей камеры он почти не приближался. К запаху он все еще не привык, а потом изо рта еще и появился новый – запах чего-то, похожего на ацетон. Киндаичи не мог представить, что бы с ним было, не будь он игроком. Потому что он считал себя очень чистоплотным. Чистил зубы он строго отведенное под это время, а потом еще и проходился зубным порошком, чтобы они были белыми-белыми. Он принимал душ два раза в день – утром и вечером, а если ситуация позволяла, мог сходить и днем. Он ужасался, когда узнавал, что кто-то может не менять носки два дня подряд. Он кривился, когда видел, что кто-то чихает, не прикрыв рот локтем. Но он был игроком. А значит, он ползал по грязной мокрой земле, если было надо. А значит, технически, он мог бы забраться внутрь чьего-то тела, чтобы согреться, если бы это был вопрос выживания. Ойкава-сан всегда говорил, очень негромко, чуть ли не на ухо, что, если это касается его жизни, он должен делать все, на что способен. Так что Киндаичи мог пережить все это. Он мог. И сейчас, открыв глаза и потрогав их, он собрал все силы и прикрикнул. – Что вы будете делать, когда вернетесь?! Сначала ему никто не ответил, и только потом Рикико уточнила: – Не «если»? – Когда, – кивнул Киндаичи. – После душа, еды и сна, конечно. После общения с командой. – М… Пойду домой. К с-семье. – Хорошо, – Киндаичи попробовал улыбнуться так, чтобы это было слышно в его голосе. – Да, я тоже зайду домой. Встречусь с мамой, с папой. С братом. Интересно, какое оправдание смогут придумать наши либеро? Рикико слабо усмехнулась. – Я – либеро. – Ой… Значит, у тебя задача посложнее. – Ага. – Цуеши, а ты? Цуеши не ответил. Совсем недавно отвечал, так что Киндаичи решил думать, что он просто спит. Из минусов – это значило, что если Коганегава и говорит что-то, Цуеши не сможет передать его слова. – Коганегава, если что, я тебя не слышу! – прикрикнул Киндаичи. – Но ты, главное, думай про это! Ая? Ая некоторое время молчала. – …После еды, сна и команды? Н-наверное, пошла бы к Какугаве. Киндаичи моргнул и приподнялся с пола. – Это с которыми у вас был матч? – М-гм. Объяснила бы им все, если они еще… Живы. – Да конечно живы, – сказал он. – И твоя команда тоже. Говорю вам – это не сработает. Игроки же не звери, они просто… Поговорят. Может, подерутся немного, но поговорят! Женская Карасуно сильная? – Не знаю, – тихо сказала Ая. – Нас нет в каком-то топе. Но Какугавы тоже. – Ну и хорошо! – он перевернулся на спину. – Я… Я бы хотел послушать музыку. И поиграть ее, конечно. Первым делом, как приду в себя. – Вы – оркестр, да?.. – Ага. А вы – ресторан? – Нет, – отозвалась Ая. – Это прикрытие мужской Карасуно. Мы рассинхронизировались после их распада, у нас осталось старое прикрытие. Они сделали новое. – А-а… – протянул Киндаичи. – А какое прикрытие было у Карасуно в прошлом?.. Что-то с театром? Или танцами?.. – Типа того. – Понятно… Киндаичи полежал так некоторое время, но, почувствовав, что его снова клонит в сон, поднялся на ноги и начал разминаться. Пусть еды тут нет, пусть тут холодно – если он не будет двигаться, будет только хуже. – Но я все равно не понимаю, как он выбирал, кого и когда брать, – сказал Киндаичи, разминая шею. – Кем надо быть, чтобы настолько разбираться в личных отношениях всех команд? – Он не разбирался лично, – отозвалась Рикико. – Может, только с Коганегавой. Дальше – нет. Киндаичи качнул головой. – В смысле? А про остальных он тогда откуда узнавал? И снова тишина. Киндаичи перестал разминаться. Немного постоял, подошел к двери, чтобы его было лучше слышно. – Чего замолчали?.. Никто не ответил. Киндаичи задумался. Коганегава был первым. Этот «человек» выбрал его, видимо, зная о конфликте Датэко и Ниши, бог бы с ним, хорошо, этот конфликт и правда был громким. Но откуда он мог узнать про остальных? Откуда он мог узнать про, например, конфликт Карасуно и Аобаджосай, если весь конфликт построен исключительно на личных отношениях нескольких игроков?.. – …Стоп, – пробормотал Киндаичи. – Вы же не хотите… Вы же не хотите сказать, что вы рассказывали ему?.. Никакого ответа. – Эй! – крикнул он. – Вы что, друг друга сюда затянули?! – Ты когда-нибудь перестанешь кричать?.. – едва слышно пробормотал, видимо, проснувшийся Цуеши. Киндаичи сделал несколько шагов от двери и замер. Посмотрел налево, хотя, будь тут включен свет, он все равно не увидел бы ничего, кроме стены. – …Кто рассказал ему про Аобаджосай и Карасуно? – тихо спросил он. Сначала ему показалось, что он, как обычно, ничего не слышит. Только через некоторое время он смог различить в тишине сдавленный плач Аи. – Ая… – пробормотал Киндаичи, подходя к стене, разделяющей их. – Ая. П-пожалуйста, скажи, если это была ты. Ая некоторое время просто плакала, и где-то через минуту Киндаичи услышал, как она говорит. – Из-звини… Извини м-меня… Киндаичи стоял, глядя в пустоту, пытаясь понять, опирается ли Ая сейчас спиной, головой или плечом о стену. И затем, размахнувшись, со всей силы ударил ее ногой, и в подвале поднялся страшный звон. – С-СОВСЕМ ДУРА?! – рявкнул он, чувствуя, как быстро глаза становятся мокрыми. – ТЫ ПОНИМАЕШЬ, ЧТО ТАМ С-СЕЙЧАС ПРОИСХОДИТ?! – Заткнись! – крикнула ему Рикико. – Сам тут тирады распевал о том, какая твоя команда умная и как они на это не поведутся! Киндаичи еще раз пнул стену. Нога болела, но он испытывал такую злость, что больше не знал, куда ее деть. – ТЫ – ИДИОТКА, АЯ! ТЫ НАСТОЯЩАЯ ИДИОТКА!.. Ая не отвечала. Киндаичи продолжал пинать стену, хоть и понимал, что Ая, даже если и была к ней прислонена, уже давно отодвинулась. Все вокруг продолжало звенеть, но никто не мог успокоить его физически, так что он не успокаивался и не успокаивался, пока силы, которых и так было немного, не кончились. И он снова упал на пол, прикрывая себе уши и плача. Потому что, конечно, он верил в свою команду. И, конечно, он не мог считать время. Но он понимал, что если бы они сориентировались быстро, они уже были бы здесь. Когда слезы кончились, Киндаичи, сипя, подтянул себя руками к стене и оперся о нее спиной, зло вытирая глаза грязными рукавами. – К-как я не понял сразу… – прошипел он. – Т-ты же из Карасуно… П-по тебе слышно… Ая не отвечала. Киндаичи, всхлипнув, ударил в стену локтем. Слабо, просто так, чтобы она услышала. – Ты п-понимаешь, что если матч случится, то ты обрекла в-ваше мужское крыло на смерть, а?.. Ты понимаешь?.. Ая наконец-то подала голос. – Д-думаю, наоборот. – Ну и д-думай… – он уткнулся лицом в колени. – Дура… К-какая же ты… Зачем?.. Идиотка, идиотка. Если матч случится, если он уже случился, то Аобаджосай просто не могут проиграть. А значит, Ая своими руками похоронила всю мужскую часть Карасуно, и Кагеяму в том числе. Хотя, может, Ойкава-сан его пощадит, и… Нет. Нет, не пощадит. Никого не пощадит. Снесет третьегодок, второгодок и, подправив внутренние правила команды, первогодок. Срежет с корнем. Может, оставит кого-то, чтобы найти Киндаичи, и, конечно же, не найдет. В этот раз ему снился Куними. Сначала не что-то конкретное, сюжет был до смеха идиотский. Они, вроде, были в школе, но при этом уже были игроками, а потом пошли домой, и дом выглядел совсем не так, как он выглядел на самом деле… Но Куними был похож на себя. Не улыбался и все время сидел в телефоне. Киндаичи сидел рядом, они касались плечами, а Куними все еще написал ему что-то сделать вместо того, чтобы попросить словами. И он, как обычно, выглядел очень сонным, и Киндаичи пытался его растормошить, пусть делал это как-то странно, как он не делал бы в жизни. А Куними все не веселился и не веселился, а потом вообще расплакался, но вместо того, чтобы поговорить с ним лицом к лицу, продолжал ему писать, а Киндаичи, как угорелый, скакал вокруг, пытаясь привлечь его внимание. Куними продолжал писать ему в мессенджере, и Киндаичи больше не мог читать одно и то же сообщение, а оно все продолжало приходить: «Где ты?» «Где ты?» «Где ты?» «Где ты?» «Где ты?» Киндаичи даже тряс Куними за плечи, чтобы показать, что вот он. Здесь. Голова Куними тряслась вместе с плечами, но он все еще не видел его, и его пальцы печатали быстро-быстро. «Где ты?»

***

Когда Киндаичи услышал шаги, он проснулся мгновенно. Прямо подскочил, рефлекторно кладя руку туда, где обычно лежало оружие. Его там, разумеется, не было. А потом он услышал самое громкое «ПРИВ-Е-Е-ЕТ», которое вообще когда-либо слышал. Он тут же понял, зачем человек кричал так громко – чтобы за раз разбудить всех, кто еще был способен проснуться. Уже по одному этому крику Киндаичи понял, что это – не игрок Шираторизавы. Точно не голос первогодки, а голоса остальных он помнил. Значит, это он. Тот самый. Киндаичи тут же бросился к двери, хватаясь за прутья, толкая ее, чтобы создать больше шума. – ВЫПУСТИ НАС! – Ого… – только отозвался человек. – Громкий ты. Киндаичи, да? – ТВОЙ ПЛАН – БРЕД! – снова закричал он. – ВЫПУСТИ НАС! – «Нас»?.. – переспросил человек. – Неловкая ситуация какая-то. Я вообще зашел, чтобы выпустить лично тебя, но раз ты хочешь спасти всех… Это уже сложнее… Киндаичи осекся. Человек… Нет, не человек. Точно не человек. Животное. Животное не дало ему растеряться слишком сильно – засмеялось. – Да шучу я! По тебе видно, что ты из Аобаджосай! Какая бы крохотная надежда ни успела появиться в груди у Киндаичи, она тут же погасла, и он пнул дверь. – Что тебе нужно?! Ты правда думаешь, что это сработает?! – Серьезно, мелкий, хватит уже орать, – что-то коснулось ног Киндаичи, и он рефлекторно отпрыгнул в сторону. – Самый громкий тут. Поешь, успокойся. Еда… Впервые запах чего-то не отвратительного. Киндаичи не почувствовал мяса или рыбы, но рис там точно был, и это уже было в миллион раз лучше, чем ничего. Он слышал, как животное ходит, слышал, как остальные начинают есть, и, собрав все силы, отставил ощутимо тяжелую тарелку в сторону, чтобы сначала поговорить. – П-почему твоя команда просто не атаковала Аобаджосай?.. – спросил Киндаичи. – Страшно? – На слабо берешь? – фыркнуло животное, возвращаясь к его двери. – Что мне, по одному с вами разбираться? Сами разберетесь. За всем этим гневом и страхом Киндаичи почувствовал что-то еще. И решил проверить. – Но вы бы проиграли нам, верно? – Это то, что ты хочешь услышать? – снова засмеялось животное. – Уф… Сложный вопрос! Думаю, против Аобаджосай у меня шансы все же были! «Я». «Я» вместо «мы». Киндаичи уже слышал это в речи Кагеямы. Если это животное – игрок, то Киндаичи уже сталкивался с подобной ситуацией, только, конечно, в сотни раз слабее. Кагеяма кричал и толкался, но это все, что он делал. – Аобаджосай не п-поведутся на это. – Ну, ты на поверхность не выходишь, а я – выхожу. Как думаешь, кто ближе к правде? Киндаичи закусил губу. Не дать себя запутать, не дать себя запутать… – Кстати, можем сразу с этим разобраться! – сказало животное, и Киндаичи услышал, что оно подошло еще ближе. – Не уверен, что тут у вас происходит, так что мне нужен твой совет… Черт, вот оно. Киндаичи знает, что он спросит. Он знает, он знает. Сейчас он спросит, о каких конфликтах игроков Киндаичи знает и из какой команды лучше брать первогодку. Киндаичи достаточно осведомлен, но он все еще не планирует поддаваться. – Не скажу, – перебил он. – Ни за что не скажу. – Опять двадцать пять… – вздохнуло животное. – Ну вы каждый раз одно и тоже говорите, ребята. Предупредите уже новичков, чтобы они заготовили новые реплики! – Что будешь делать?.. – просипел Киндаичи. – Пытать меня? Давай, открой эту дверь! Открой, сразимся один на один! – Э-э… Не, спасибо, – фыркнуло животное. – Если ты хоть раз используешь мозг, Киндаичи, ты найдешь логическую связь, обещаю. Смотри, если матч между Карасуно и Аобаджосай случился- – Не случился! – Гипотетически! Скажи мне, как ты думаешь, кто победил? Киндаичи чувствовал, что его пытаются обхитрить. И все равно повелся. – А… Аобаджосай, к-конечно. – Правильный ответ! – засмеялось животное, и ноги Киндаичи начали подкашиваться от пробирающего страха. – Значит, у Карасуно первогодок не осталось… Сколько осталось у Аобаджосай? Киндаичи сглотнул. Животное помолчало некоторое время и вздохнуло. – Несложная математика же. Два минус один – один. Может стать нулем. Хочешь его сюда, в соседнюю? Уверен, Аобаджосай найдут еще кого-нибудь, чтобы обвинить во всех своих грехах. Ноги больше не держали. Киндаичи сделал шаг назад и опустился на пол. Повернулся влево, туда, откуда уже давно не слышал голос Аи. Она была жива, просто они не разговаривали. Конечно, если выбор между своим сокомандником и чужим, ты выберешь чужого. И каждый из них выбрал чужого. Как прервать этот круг?.. – К-Коганегаве плохо, – прошептал он, пытаясь потянуть время. – П-помогите ему. Пожалуйста. – Это который? – спросило животное. – А, первый самый? Как я помогу, я тебе врач что ль? Киндаичи скривился, непонятно зачем пряча лицо в ладони. Что бы сделал Ойкава-сан на его месте?.. Он должен жить, и он точно не должен заманивать сюда Куними. Даже если бы был должен – не стал бы. Но как стать спасителем в этой ситуации?.. Как остаться без крови на руках?.. Как назвать команду, две команды, ткнуть в кого-то пальцем, да так, чтобы это воткнуло палку в чужие колеса? Было много команд, которые он мог назвать. Но он не хотел, не хотел пачкать руки, не хотел становиться частью… Но разве у него есть выбор? Может ли он сделать так, чтобы животное никогда и никого больше сюда не приводило? Ни парней, ни девушек, чтобы Шираторизава больше… Киндаичи вздрогнул. И со всей силы впился пальцами в волосы. Идиот… Ему нужно, чтобы Шираторизава пришла снова. Как бы отвратительно это ни было, ему нужно. Он не знает, на какой почве они сошлись с этим животным, но он знает, что Шираторизава не похищала девушек. А еще он знает, что Тендо оставил его не на этом этаже. Они не работали бы с кем-то, кто нарушает правила. Ему нужно заманить их сюда. А потом кричать и, возможно, умолять. В общем, делать что угодно, чтобы они поняли, с чем имеют дело. Шираторизаве было плевать, им всегда было плевать, и для них похищения случайных игроков наверняка никак не отличались от похищения игрока Аобаджосай, и вместо сердца у них холодный мотор, и прочее-прочее, но они следуют правилам!.. А значит, Киндаичи тем более должен кого-то выбрать. Усложненная дилемма вагонеток – толкнуть на рельсы кого-то одного, чтобы они не набирали десятки новых. А значит, он все равно запачкает руки. Просто надо выбрать минимальное количество крови. Вот, что обычно делает Ойкава-сан. Выбор. Пусть это и рисково. Пусть это и опасно, если животное хотя бы примерно поймет, о чем Киндаичи говорит, но если ему нужны «советы», которые он вытягивает таким ужасающим способом, то есть шанс, что он не из префектуры. А значит, Киндаичи может назвать… – Д-Джозенджи... – тихо сказал он. – У них больше всех игроков в п-префектуре, почти все первогодки. Старая сильная команда. – М-гм… – П-порвут любого, кто ранит их сокомандника. Киндаичи слышал, как громко молчат все остальные. И просто ждал. – …Окей? – после долгой паузы сказало животное. – А вторую команду я из головы должен взять? Хорошо. Хорошо. Вспоминай, как проходят остатки территорий Джозенджи… Вспоминай, с кем они контачат чаще всего, с кем матчи происходят чуть ли не каждый день… – Ог-гиминами, – пробормотал Киндаичи. – У них м-много территорий, но они сильно конфликтуют с Джозенджи из-за… В-всякого. – Ну что, разве так сложно? – спросило животное. – Можете спать дальше, я как-нибудь загляну. Он больше не сказал ничего, и Киндаичи снова услышал шаги, несколько хлопков дверей, а затем тишину. Только минут через десять Рикико тихо сказала. – Он т-точно не из префектуры. – Ага… – выдохнул Киндаичи. Он уже хотел поесть, наконец-то поесть, что бы ему там ни принесли, и сел к стене, подтягивая к себе миску. Приборов, разумеется, не было, так что оставалось только есть руками. Киндаичи не планировал есть так громко, но голод делал свое. Еда была почти безвкусной, и это было неважно. Абсолютно неважно. – Ая?.. – позвал он, когда заставил себя остановиться и оставить немного еды на потом. – А?.. – Я… Извини, короче. Правда. – Все нормально, – тихо сказала Ая. – Это ты из-звини. Хорошая идея с Джозенджи. – Да, насчет этого… – он неловко кашлянул. – М-можно попросить тебя покричать в определенный момент?.. – …Что?

***

– Киндаичи!.. Киндаичи, очнись!.. Киндаичи с трудом открыл глаза, только чтобы продолжать находиться в кромешной темноте. Он не понял, зачем его разбудили, так что испытал только раздражение, сильное раздражение на всех сразу, и зажал уши руками, переворачиваясь на другой бок. – Киндаичи!.. – Чего?.. – слабо спросил он. А потом понял. Сверху раздавались шорохи. А еще, если сильно прислушаться, можно было услышать отвратительно искаженную мерзким голосом мелодию. Киндаичи тут же вскочил, пытаясь просунуть сквозь решетку чуть ли не всю голову за раз, и изо всех сил заорал. – ТЕНДО-О-О!.. Мелодия прервалась. Через несколько секунд Тендо ответил. – Ась? – Т-Тендо!.. – выдохнул Киндаичи. – ТЕНДО, ТЕНДО-САН!.. – Чего, Киндаичи, чего тебе? – спросил Тендо. – Хочешь похвастаться своей идеей с Джозенджи? Так я уже оценил – класс! – ТЕНДО-САН! – кажется, он перешел на визг. – ТУТ ДЕВОЧКИ, ТЕНДО-САН! Ая, д-давай! И Ая закричала. Ничего конкретного, она просто собрала весь воздух, на который ее хватило, в легкие, и заорала, наверняка складывая руки рупором. Она кричала долго, явно не понимая, когда ей нужно перестать. Только когда она полностью выдохлась, Киндаичи услышал, как она упала на пол, и снова прижался к прутьям. – СЛЫШАЛИ?! ТЕНДО-САН, СЛЫШАЛИ?! Тендо молчал. Через некоторое время Киндаичи услышал удаляющиеся шаги, а потом – полную тишину. – П… П-получилось?.. – спросила Ая. – Я н-не знаю, – покачал головой он. – Они т-точно не позовут на помощь. З-зато, возможно, хотя бы не будет новых первогодок. – Он может делать это сам, – сказала Рикико. – Так же, как сделал со мной и Аей. – Д-да, – кивнул Киндаичи. – Н-но он не сможет так делать д-долго. Кем бы он ни был, ему с Шираторизавой не сравниться. Он либо попадется, либо… Перестанет. – Даже если так… – подал голос Цуеши. – Он притащил кого-то, да?.. Возможно, последнего?.. Киндаичи не ответил. Очевидно, это было так. Ни с кем из Джозенджи он никогда не общался, так что точно не знал парня, лежащего сейчас наверху парализованным. Но он уже понимал, какой он по характеру. Все игроки Джозенджи были одинаковыми. Вообще они все считались второгодками. И по возрасту, и просто по сути: Терушима отказался от классической иерархии, а потому в команде не было ни первогодок, ни третьегодок, только «золотая середина», так что даже в этом аспекте Киндаичи соврал. В эту команду обычно шли самые безответственные, глупые и безбашенные парни префектуры. Они получали от своего капитана деньги, наркотики и полную свободу, а взамен должны были периодически «веселиться» на матчах. Там они и ложились штабелями, гибли десятками, так что Киндаичи подумал… Какая разница, верно? Он бы все равно умер через неделю-две. А так оказался здесь, дав им возможность докричаться до Шираторизавы. Эта цель… Оправдывает средства? Хотя бы немного?.. Киндаичи пытался убедить себя, что да. Но когда животное пришло, оно забросило первогодку в камеру, находящуюся от Киндаичи справа, и ушло, не оставив им еды. Киндаичи даже набрался смелости и попытался окликнуть его пару раз, но остался проигнорированным. И Киндаичи снова остался в тишине, и единственное, что ее разбавляло – слабое дыхание «средств», которые он решил использовать. Его звали Кога, и Киндаичи все не мог понять, зачем он так шумит. Когда он полностью очнулся, он попытался выбить дверь, и Киндаичи решил его не останавливать, но мысленно все равно посчитал его идиотом, словно забыв, что не так давно расшиб себе о дверь все плечо. Кога задавал им много вопросов, и в какой-то момент Киндаичи стало лень отвечать, потому что Кога повторялся и никак не мог соединить «а» и «б». А еще Кога жаловался на запах, и Киндаичи почувствовал стыд, безумный стыд, потому что Кога-то только пришел и еще не успел стать причиной этого запаха, ему говорить было легко. Но самое мучительное началось, когда у Коги началась ломка. Киндаичи знал, что это, но свидетелем никогда не был. А сейчас, вот. Стал. Кога очевидно страдал. Сначала он тихо выл от боли, говорил какую-то бессмыслицу, а потом начал вопить, и он бился о стены головой и руками, и он царапал их, и кричал, кричал, кричал. Киндаичи слышал, что даже когда Кога ненадолго ложился, его пробивала судорога. Он бил по стенам так громко, что Киндаичи был уверен – он точно содрал себе кожу. Худшее, что можно сделать в такой антисанитарии. Все остальные молчали, и он тоже молчал. Просто затыкал себе уши пальцами, так сильно, как мог, и пытался продолжать спать. Даже если он задремывал, крики боли будили его каждые несколько минут. Запах с каждым пробуждением становился все хуже. В какой-то момент Кога начал становиться спокойнее, но Киндаичи от этого, кажется, было только хуже. Потому что Кога начал сходить с ума от скуки, а значит, с ним надо разговаривать. А Киндаичи больше не хотел разговаривать. Не только с Когой – ни с кем. Когда-то он пытался тормошить всех, задавать вопросы, заставлять думать о хорошем. Сейчас он хотел спать. Все время. Уснуть так, чтобы прямо надолго, чтобы без пробуждения в этом месте. Или без пробуждения в целом. Редкая еда больше не радовала. Однажды Киндаичи, не доев, отключился, уткнувшись лицом в миску. Он больше не разговаривал с животным. Не испытывал удовлетворения, понимая, что Шираторизава больше не заходила. Он больше не вставал на ноги, потому что не мог. В исключительных случаях полз от одной стены к другой. Сейчас, например, он лежал рядом с правой стеной, потому что Кога вынудил его разговаривать. Может, он и прав. Может, им это нужно. – У тебя были друзья?.. – едва слышно спросил Киндаичи. – Да, полно, – отозвался он. – Но если прямо близкие… Н-не знаю. Один, наверное. – Понятно. – А у тебя? – Да. Друзья со школы. М-моя команда. – Что, прямо вся команда? Киндаичи вздохнул. – Обычно у людей не с-сто человек в команде, Кога. – Точно-точно… Слушай, а вот что ты сделаешь, как только вернешься? Я вот думаю- Киндаичи снова зажал уши руками. Он не хотел знать, что сделает Кога. И сам думать про себя не хотел. Не то чтобы он потерял надежду. Не то чтобы он что-то предполагал. Он не думал, что Аобаджосай проиграли. Он не думал, что они выиграли и продолжают поиски. Он просто больше ничего не думал. – М-моя рука болит… – сказал Кога, когда Киндаичи снова начал его слушать. – Т-так ты бьешь ею все налево и направо. Неудивительно. – Да нет, как-то… По-ебнутому болит. Она странная. Киндаичи не стал говорить ему, что, скорее всего, Кога внес в организм инфекцию через открытую рану. Игроки принимали антибиотики, как аскорбинки, но сейчас, разумеется, о них можно было только мечтать. А еще он не стал говорить Коге, как он здесь оказался. Из-за кого и с какой целью. Просто посчитал, что это все только усложнит. Его кожа чесалась уже давно. Но с каждым пробуждением она чесалась все сильнее. Через некоторое время Киндаичи понял, что говорит бредом. Еще через некоторое время коснулся своего плеча и понял, что кожа не просто чешется и болит, а уже отходит, и тут же убрал руку. Он бы не касался себя грязными руками, но у него не было выбора. Руки были грязными, одежда была грязной, пол был грязным, стены – тоже. Неважно, в какой позе он находился. От этого не было спасения. В последнее время ему даже перестал сниться Куними и вся Аобаджосай в целом. Вроде, они все еще снились ему, но уже не картинкой, а размытыми образами, запахами, а главное – голосами. Но даже это стало редким явлением. Сейчас ему снился белый. Белые простыни, белая ванная, белый кафель. Белая форма, белый костюм для выступлений. Белый снег, белая бумага, белый рис. Чистота. Эта «стерильность» Аобаджосай, о которой все игроки отзывались со странным смешком. Они бы умоляли об этой стерильности, будь они сейчас здесь. По крайней мере, Киндаичи умолял. А потом снова просыпался. Коге становилось хуже, и Киндаичи, словно предчувствуя что-то, собрал остаток сил, чтобы говорить с ним. Он едва мог слушать, но все равно задавал вопросы, просто чтобы слышать ответы, пусть Коге и было больно отвечать. Но однажды Киндаичи проснулся, позвал его и не услышал голоса. И он дотянулся до стены, разделяющей их, и постучал. И постучал снова, и снова. А Кога не отвечал. И Киндаичи не хотел признавать этого. Решил, что Кога отрубился, и отрубился так крепко, что не слышит. Но все равно дотянулся до противоположной стены и постучал уже в нее. – Ая?.. – …А? – К-как… – он медленно моргнул. – Как К-Коганегава?.. Он ж-жив?.. – В п-последний раз был жив… – прошептала Ая. – А Кога?.. – Д-думаю, жив, – тихо сказал Киндаичи. – Н-наверняка. Он продолжал стучаться к Коге. Стучал и стучал. Каждый раз, когда просыпался. Каждый раз, когда чувствовал, что сейчас уснет. Но когда появился новый запах, которого здесь еще не было, Киндаичи больше не мог себя обманывать. Он просто дышал им, потому что другого варианта у него не было, лежал на полу и обнимал свои колени. И рыдал бы, будь у него силы. Кричал бы, понимая, что еще немного – и либо умрет сам, либо в край лишится рассудка. Но он не мог кричать, так что просто плакал и плакал, пока запах становился сильнее.

***

Он больше не открывал глаза, слыша звук миски, опустившейся на пол. Просто понял, что она здесь. Из-за того, что он продолжал есть, он продолжал испытывать голод. Он даже подумал, может, перестать, устроить голодовку, и тогда голод покинет его через некоторое время. Но он не стал. Гордость важна, но она идет второй. Он должен жить. Киндаичи вытянул руку и подтянул миску ближе к себе. – Нихрена себе… – протянуло животное, принюхиваясь. – Кто тут уже начал разлагаться? – К-Кога, – пробормотал Киндаичи. А потом, подумав, добавил. – Последний. – Я думал, первый… Как-то он совсем быстро дух испустил… Ну, что ж, будем как-нибудь выкручиваться! Сегодня животное было разговорчивее обычного. Сквозь слабость Киндаичи смог понять, что оно не говорит ни с кем конкретным. Скорее – с самим собой. А еще Киндаичи слышал, что оно ходит по кругу, и ходит как-то взволнованно, суетливо. Еще немного – и начнет от нервов бить длинным хвостом по полу. Киндаичи подумал, может, у него наконец-то начались проблемы, но чувство надежды от этой мысли не появилось, так что он просто попытался закинуть в себя хотя бы кусочек еды. Этот голос продолжал и продолжал крутиться в его голове, и Киндаичи уже не был уверен, ушло ли животное, и это галлюцинации, или оно все еще здесь. Злило то, что у него был неплохой голос. Не как у Тендо, а достаточно мягкий, просто с неожиданными, почти истерически радостными интонациями посреди предложения. Принадлежал бы этот голос кому-то еще, он бы Киндаичи понравился. – Я смотрю, ты тоже затих? Киндаичи ничего не ответил. – Бывает-бывает… С твоим Когой все-таки надо что-то сделать, как думаешь? Киндаичи снова промолчал. В этот раз голос раздался совсем близко, вплотную к двери, и Киндаичи вздрогнул. – Ответь мне, первогодка. Мне стоит перенести его в твою камеру? – …Н-нет, – пробормотал он. – Тогда что прикажешь делать? Вынести его на улицу? – голос странно усмехнулся. – Хочешь, чтобы кто-то его нашел, да? Забавный план… Киндаичи ничего не понимал. Он вообще ничего не хотел предлагать. – М-можете… – он закашлялся. – Можете п-просто… Убрать его?.. К-куда угодно?.. – На чувство вины давит? – с сочувствием спросило животное. – Н-на… Обоняние… – просипел Киндаичи. Сам не знает, почему так ответил. Наверное, потому что не планировал разговаривать с ним по душам, тем более про Когу, тем более при остальных, тем более пока ему не приставили нож к горлу и не заставили это делать. Но его ответ рассмешил животное просто до ужаса. Оно захохотало, даже не зло, а как будто сейчас смеялось со своим другом над их локальной шуткой. А потом Киндаичи услышал, как дверь справа от него открывается, и как чужое тело начинают тащить по полу. И животное, все еще посмеиваясь, ушло. Но запах остался. И чувство вины осталось. А еще тогда Киндаичи не знал, что животное пришло в последний раз. С того дня еды больше не было. В какой-то момент Ая перестала ему отвечать. Киндаичи не мучал ее постоянными вопросами, да и не было у него на них сил. Он просто лег к той стенке, которая разделяла их, и периодически очень тихо стучался. И Ая каждый раз стучалась в ответ. Он не знал, живы ли остальные. Не хотел спрашивать и чувствовал, что не сможет крикнуть так громко, чтобы они услышали. А если и сможет – они не смогут ответить. Так что он просто лежал. Иногда стучал. Слушал стук в ответ. И засыпал обратно. Ему не снилось почти ничего. Лишь порой, очень редко – обрывки звуков. Как будто он слышал флейту где-то далеко, но если пытался прислушаться, она тут же замолкала. Он продолжал спать, надеясь услышать ее снова. Но в один момент, сквозь весь этот бред и болезненную дрему, он услышал имя своего капитана. И открыл глаза. Прислушался и понял, что никто из первогодок ничего не говорил. Он вообще ничего от них не слышал. Зато он слышал звуки сверху. Какой-то грохот и крики, и… Голос своего семпая, своего аса. Он подумал, что, может, бредит окончательно, подумал, что это может быть галлюцинация, но это казалось неважным, до ужаса неважным, потому что так четко этот голос ему еще не снился. Он хотел ответить, но из горла вырвался только полушепот. И это разозлило его, как ничто никогда не злило. – Ойка- – Иваизуми-сан!.. – попытался закричать Киндаичи. В этот раз вышло лучше. Он вообще не знал, что еще способен кричать. Более того, он не знал, что способен встать на четвереньки, а с них уже в полный рост, пусть и опираясь руками о стену. – ИВАИЗУМИ-САН! ИВА-САН!.. – Ч-что… – едва слышно пробормотал кто-то из первогодок. – ИВАИЗУМИ!.. САН!.. – Киндаичи сложил руки рупором, надрываясь, просто молясь, чтобы его услышали, чтобы… Он услышал быстрый топот и почувствовал, как к глазам приливают слезы. – Киндаичи!.. Киндаичи, где ты?! – ОЙКАВА-САН!.. – завопил не своим голосом Киндаичи. Иваизуми-сан был не один. Ойкава-сан был с ним. Если они вдвоем живы, если они вдвоем в порядке, значит – Аобаджосай целы и невредимы, значит, все хорошо, значит- – Киндаичи, продолжай нас звать!.. Киндаичи вздрогнул. И тут же услышал шорох слева от себя, услышал, как чужие руки хватаются за прутья, и Ая заорала: – ДАЙЧИ-САН?! ДАЙЧИ-САН!.. Как капитан Аобаджосай и капитан Карасуно могут быть здесь одновременно?.. Киндаичи что, попал в какую-то утопию?.. Это же… Это же значит… Что они справились. Что они справились!.. – ОЙКАВА-САН!.. – снова заорал он, чуть не срывая горло. – Кричите! Продолжайте кричать, мы почти з-здесь!.. – Эй… Эй, р-ребята, давайте!.. Давайте, в-вам не кажется! Кричите!.. – попытался позвать остальных Киндаичи. – ОЙКАВА-САН!.. – ДАЙЧИ-САН!.. И так он узнал, что Рикико была жива. И так он узнал, что Цуеши был жив. И так он узнал, какой у Коганегавы голос, пусть он и был таким слабым, что его третьегодки, наверное, не слышали. Они кричали и кричали, и чужие крики только убеждали их в том, что это – не галлюцинация. А когда Киндаичи… Сначала он даже не понял, что произошло. Испугался, безумно испугался, отскакивая назад, чуть не поскальзываясь. И только потом понял, что случилось. Он увидел. Всего на мгновение, но он увидел противоположную стену за своей решеткой, подсвеченную на бегу чьим-то фонариком. Это было первое, что он увидел за эти месяцы. Ха. Он даже не знал, какого она цвета. И неважно, что картинка была неприятной. Она была, это то, что важно. А потом он увидел глаза, светло-голубые глаза, и несмотря на темноту, зрачки Ойкавы-сана были сжаты в точки, как будто здесь горел яркий свет. И дверь наконец-то открылась.

***

Белый. Белые шторы окон больницы. Белый снег на карнизе. Белые простыни, подушка и одеяло. Голубое небо. Голубой стакан с водой на тумбочке. Голубая каемка чужого рукава. Киндаичи хотел бы спать меньше. Он уже отоспался за все эти недели, но тело все равно отключалось, и он засыпал. Впрочем, он никогда не закрывал глаза полностью, оставлял их приоткрытыми, и в полудреме видел и белые шторы, и голубое небо. Ночью свет в его палате не выключали. Чем чаще он приходил в себя, тем больше плакал, но только из-за счастья, облегчения, и ни в коем случае не из-за чего-то еще. Он искренне не понимал, за что перед ним извинялись, и не пытался фокусироваться на их словах, когда они это говорили. Какая разница, сколько длились поиски? Какая разница, что Аобаджосай сначала повелись, подумали на Карасуно, а потом еще очень долго топтались на месте? Какая разница, что они выехали не сразу, как только узнали адрес, а через всего-то три-четыре часа? Как чисто технически это может волновать его сейчас? Сейчас они были здесь. Узнали, что не могут заходить к нему в палату, подняли шум на всю больницу, Ойкава-сан чуть с кем-то не подрался, что было на него совсем не похоже, потом привились всем, чем только могли, и теперь проводили с ним время круглосуточно. Куними оставался по его правую руку все время, и он много плакал, но только в начале, а потом, видимо, выдохся и стал просто спать, положив голову на его кровать. Иногда приоткрывал глаза и смотрел на него, и Киндаичи всегда это замечал и смотрел на него в ответ. Киндаичи все еще чувствовал себя грязным, но относился к этому спокойно. Чувство ослабевало, просто медленно. Его кожа выглядела странно, неровно, и Ойкава-сан часто двигал его в больничной постели, ложился рядом и терпеливо, без какого-либо отвращения втирал что-то своими белыми чистыми руками в его руки – замученные и грязные. И продолжал целовать его в лоб каждый раз, когда видел, а Киндаичи знал – его лоб выглядит не лучше, чем все его остальное тело. В самый первый день Матсукава-сан разрыдался, по-настоящему разрыдался, и Ханамаки-сан назвал его «маленькой девочкой», а потом тоже разрыдался. Да уж, тут было сложно НЕ назвать кого-то «маленькой девочкой», и Киндаичи было неловко, что он стал причиной такого количества слез, но не мог переживать об этом слишком сильно, по крайней мере сейчас. Иваизуми-сан все время выглядел, как сторожевая собака, нарезая круги по палате, но очевидно хотел выглядеть более сосредоточенным, чем он был на самом деле, и уголки его рта были опущены вниз, пока он старался не улыбаться. Ватари-сан все время не сдерживал свое тревожное «ох», и это смешило Киндаичи неожиданно сильно, потому что Ватари-сан до этого еще никогда не был похож на его бабушку. Яхаба-сан ронял слезы на бумаги, когда записывал слова Киндаичи, и Киндаичи пришлось прерваться, чтобы семпай наконец-то взял себя в руки. А еще Киндаичи понял, что Кьетани-сан никогда не был похож на зверя, на животное. Он был скорее молчаливым, чем грубым, и просто легко раздражался. Он скалился, когда злился, но Киндаичи тоже часто так делал. И осанка Кьетани-сана была идеально ровной, когда он держал поднос с бинтами, и его взгляд изучал Киндаичи сверху-вниз и обратно, пока Киндаичи не смотрел на него, и тогда Кьетани-сан быстро отворачивался. Все было, как раньше. Он пытался вбить эту мысль себе в голову несмотря на все, через что прошел. Все было, как тогда, когда он впервые пострадал на мачте. Правда, тогда Кьетани-сана еще не было, но в остальном состав был таким же. Только Кагеяма был в белом, а не в черном, как сейчас. И выглядел он тогда раздраженным, стоя почти дальше всех, не глядя на Киндаичи. Сейчас он все еще стоял дальше всех, но его пальцы были нервно переплетены, и он выглядел таким забавно потерянным, словно это его похитили на два месяца. Никто словно не замечал, что во всей этой белой палате затесался один игрок в черной форме, и из-за этого Киндаичи еще меньше понимал, за что они извиняются. После всего. После всего, что случилось, они были здесь с Кагеямой. Впустили его, и Ойкава-сан стоял к нему спиной, а Кагеяма пришел и теперь переступал с ноги на ногу, высматривая, как там у Киндаичи дела. Разве это не прямая противоположность того, чего пыталось добиться животное?.. Так какая тогда, к черту, разница? Кагеяма был не единственным из Карасуно, кого Киндаичи разрешил пустить к себе. Нет, он был бы не против встретиться с остальными, но ему было стыдно принимать кого-то в таком виде, кроме Аобаджосай плюс бывшего игрока Аобаджосай. Слишком личное. Но кое-кого впустил. Это был первый раз, когда он увидел Аю. Это было почти смешно – ей явно стоило носить больничную одежду, но нет, Карасуно же сразу развалятся, если наденут что-то не черное, так что она была в большой темной футболке, и ее волосы были коротко пострижены, и она была такой же тощей, как Киндаичи, и такой же неожиданно для всей ситуации счастливой. По-простому счастливой. Киндаичи слышал, как долго Ойкава-сан разговаривал с Мичимией, капитаншей женской Карасуно. А потом он говорил с кем-то еще, и Киндаичи понял, что сейчас происходит диалог аж пяти капитанов. А еще через некоторое время он узнал, что уже не пяти, а целых десяти. И это было поразительно. Он только… Он только надеялся, что тело Коги кто-то вынес, и что его похоронили нормально, как полагается. Пусть у него и не было нормального капитана, пусть Киндаичи не знал, как Кога вообще выглядит. Все еще. Киндаичи и не знал, что снег не переставал идти так долго. Увидел совсем недавно – из окна, даже немного ужаснулся размерам сугробов, которые никто не успел расчистить. Но с того момента, как он выбрался, снега больше не было. Обидно, пропустил весь снегопад. Вон, еще немного, и все начнет таять. Еще Киндаичи начал бояться темноты. К замкнутым пространствам он оставался равнодушен, хотя Ая рассказала, что начала бояться именно их. Нет, ему на тесноту было все равно, а вот темнота его пугала до ужаса. К запахам он, кажется, начал относиться даже критичнее, чем относился до, и теперь кривился практически от всего, что не пахло свежим воздухом. Он плакал чаще, чем хотел бы. И чувствовал, как будто у него что-то украли. Но Куними был рядом. И Кагеяма, господи, как это абсурдно – Кагеяма был рядом. И вся Аобаджосай, и Ая, и Рикико, и Цуеши, а голос Коганегавы Киндаичи вообще услышал впервые, и он ему понравился. Визгливый, но приятный. Кто-то оттягивал войну, ругаясь с сокомандниками. Кто-то уже планировал матч, но все не мог набраться нужной смелости. Кто-то чувствовал, без фактов, просто чувствовал, что что-то не так. И игроки травмировались, травмировались сильно, но умер только один. Киндаичи смог решить дилемму вагонеток так, как ее решил бы игрок Аобаджосай. Прости, Кога. И животное проиграло. Не только потому, что количество жертв оказалось минимальным, но и потому, что Киндаичи сейчас лежал на мягкой постели в окружении сокомандников и «временных сокомандников». Он всегда чувствовал чьи-то руки на своих руках. Ему не было холодно и голодно. Он вернулся домой.