и тебе уже шестнадцать лет

— Тоша! В комнату брата вбежала Оля, попутно заплетая косу. Девочка толкнула Антона в бок, пробуждая того ото сна. Ее лицо выражало забавную детскую злость: белесые брови съехались в одну линию, образуя четкую галочку, а губы надулись. — Я же тебе говорила вставать еще в семь! Мы опаздываем! — малышка тюкнула юношу в лоб и потянула с кровати. — Подымайся! Антон сначала молчаливо отмахнулся от сестры и повернулся к ней спиной, зарывшись глубже в одеяло. Идея отправить Олю одну в школу заставляла задуматься, правильно ли парень поступает, ведь их дом стоит за деревней и идти ранним зимним утром по лесу в одиночку весьма опасно. Но с другой стороны, для Оли это не первый такой случай. — Я плохо себя чувствую, — наконец пояснил девятиклассник, взвесив все «за» и «против». — Передай Бяше, что я приболел. Только напомни ему это учительнице сказать. — А мама… — Оля представила, как было бы хорошо, будь у родителей там, в новом доме, телефон, чтобы можно было позвонить. Было бы замечательно, вернись мама пораньше. — Они вечером приедут, — с укором произнес Петров младший, так и не взглянув своими бесстыжими глазами на сестру. — Все, беги, а то опоздаешь. Вставать в школу сегодня было тяжело, ведь Антон плохо спал всю ночь, ворочаясь, пробуждаясь от кошмаров, размышляя. Встреча лицом к лицу с «обидчиком» дала о себе знать чрезмерной раздражительностью и едва ли высохшими слезами. Оля наконец покинула комнату, и тогда мальчишка перевернулся на спину, закинув голову к потолку. Стоило ему снова вспомнить ту злость, с которой Рома вжимал Антона в стену, как голубые небеса затягивали тучи, проливая дождь. Петров проморгал выступившую жидкость, прогнав капли по щекам. Надо подыматься. — Оль! — крикнул подросток в приоткрытую дверь. — Ау? — девчушка выглянула с первого этажа на проем лестницы, уже полностью укутанная в теплую шубу. — Иди закрывай! Когда же сестра ушла, Антон устало плюхнулся на диван в прихожей. Нет. Это невыносимо. Более думать о Роме блондин не мог, ведь каждая новая мысль рождала собой противоречия и еще глубже погружала Антона в страдания. Слез меньше не становилось, даже спустя длинную ночь, а силы покидали тело поминутно. Петров и правда приболел после вчерашней вылазки в одном только тулупе: голова гудела ни то от усталости и переживаний, ни то от подскочившей температуры; руки и ноги немели, делаясь ватными; живот скручивало будто в преддверии тошноты. Юноша, как ни старался выкинуть из головы образ Пятифана, рассерженного ночным визитом незваного гостя, все же был задушен самим собой. Слез совсем не осталось, и потому единственным, что могло дать сигнал физической печали, стала дрожь. Антона затрясло, будто распаренное тело в мороз. И почему он, такой, казалось бы, холодный к прощанию с друзьями, вдруг так распереживался? Факт остается фактом — Рома отказался брать свое «последнее слово», и именно это разочаровало более всего. Ни переезд, ни прощание с близкими друзьями, ничто иное, — но Рома… В случае Пятифана понятно было если не все, то очень многое: Антон стал именно тем самым «исключением влюбленности в гопника». Блондину нравились и растормошенная волосня, и вечно хмурые брови, и хитрый лисий прищур, и язвительная улыбка от уха до уха, и грубоватый голос, извлекающий мат-перемат, и желтые мозоли на ладонях, и синяки по всему телу. Но характер Ромы — кладезь метафор, которыми Антон, словно татуировками, забил свой мозг до единой молекулы. Влюбляться можно во все, что есть в человеке, но любить нужно только за истинное. Внешний Пятифан и тот, что засел внутри, — абсолютно разные между собой. Доступный для глаз Ромка расчетлив и гадок: напускные надменность и дерзость. А вот каким мальчишка был в душе видели только самые родные сердцу, в число которых невообразимым образом попал Антон. И именно того самого Рому — местами мягкого, доброго и простого — полюбил Петров. Контраст между двумя Ромами был сильный, и обе стороны уживались с переменным успехом, временами принося близким боль; оттого блондин, столкнувшись со стыком двух черт Пятифана, не просто обжегся — он сгорел дотла. Воспоминания вновь оглушили Антона. Любовь, способная поднять на ноги и свалить наземь одновременно, палящей кровью била по вискам, твердя: «Не ты». И правда, не он. Ни он, ни кто-либо похожий никогда не смогут завоевать взаимность. Ведь каким бы сахарным ни был Рома, в конечном итоге побеждает его внешняя оболочка наглеца и эгоиста, а потому — ответных чувств быть не могло и не может. К тому же, Антону в этом месте осталось жить недолго. Уж лучше сокрыть эту маленькую слабость длиною в несколько лет, чем огорошить человека и исчезнуть из его жизни навсегда, оставив без ответа. Слабость. Маленькую ли?

***

Погрузившись в долгожданный сон, Петров младший обрек себя на очередную порцию головной боли вместо завтрака, и проснувшись от стука в дверь, тут же схлопотал потемнение в глазах. — Да иду я, — буркнул себе под нос Антон, ловя бедром угол дивана. — Поспал называется… И мысли не прокралось, что, быть может, с сестрой все же что-то приключилось по пути в школу, а на порог пришла милиция с ужасающими новостями. Подросток ничего не предполагал, без раздумий волоча ноги в коридор. Щеколда потянулась вправо, отворяя дверь пришедшему. На крыльце стоял Рома. Пятифан тут же юркнул в дом, заставляя Антона сделать добротный шаг назад. От Ромки разило куревом так, что глаза невольно начинали слезиться. Нервничал пади, если шмон сигаретами навеивал желание блевать. Петров, еще не пробудившись окончательно, не понимал всей губительности своего положения: проплакав целую ночь и думая о том, кто явился, будто на немой клич, сам, Антон был обречен на провал. Разговор не миновать. — Тох, — темноволосый стянул куртку, самовольно вешая ее на крючок, — я че пришел-то… Дурак я короче. Извини меня. С прошедшим. Улыбка окрасила лицо подростка, а руки протянули сверток, едва ли напоминающий праздничный. Именинник в недавнем прошлом с опаской принял подарок и отступил, пропуская Рому в кухню. — И что это? — идиотский вопрос прозвучал из уст Антона. — Ну так ты открой и узнаешь, — рассмеялся Пятифан, оглядывая знакомые стены будто в первый раз. Казавшийся родным, сегодня дом друга навеивал неловкую атмосферу. — Я на самом деле долго думал, что тебе дарить. Книжки были, кассеты тоже, фотографии — глупо и банально. Мне подсказала Сеня, сестренка моя. Вчера вы с ней пересеклись. Петров опешил. Так та девушка была сестрой, а не «недельной подружкой». Много вопросов отпало из мыслей Антона в мгновение, когда Рома произнес это. Стало даже немного легче, если бы не поведение хулигана до встречи с Есенией, а именно отказ являться на День Рождения. Блондин развернул упаковку, поймав взглядом пресловутую кассету, о которой Рома сказал «уже было». На ней не оказалось никаких опознавательных знаков, чтобы понять, каким видеоматериалом ее окрасили. — Пошли, — Петров нехотя ступил на лестницу, — поглядим на твой подарок. Мальчишки поднялись в комнату Антона, и хозяин спальни включил телевизор, приглашая Пятифана сесть на кровать вслед за собой. Видео началось с шумов на заднем фоне и резвого голоса Ромы: «Эй, белобрысик! Улыбнись хоть». Антон моментально вспомнил, какое событие было снято на камеру отца Ромы — поездка на озеро этим летом. Теплая вода фантомно окутала ноги Петрова, погружая того в светлые воспоминания о дружбе, в которую он верил до конца. Тот день запомнился Антону надолго. Тогда он действительно узнал, что Пятифан может быть настоящим. «Улыбаюсь я! А, ты что, снимаешь меня? Прекрати, прекрати!», — ответил блондин, маша руками в объектив, на что Рома загоготал и перевел камеру на водную гладь. «День первый», — гордо произнес хулиган, давая отсчет своему видеодневнику. — «Купание на озере». Далее кассета проиграла моменты плесканий ребят, и такой радостный, щемящий душу смех сопровождал видеоряд. Следующий кадр уже был у костра: Антон готовил сосиски неподалеку от палатки, а Пятифан исподтишка снимал юношу. Рома повернул объектив на себя, начав говорить, и в этот момент тот Ромка, что сидел на кровати в комнате Петрова в зимний день, тоже подал голос, копируя слово в слово то, что шептал на камеру: — Не знаю, дойдет ли это видео до кого-то. Даже если и нет, я скажу сам себе: Надеюсь, мы с этой придурью никогда не расстанемся. Я люблю его. Черт… Очень сильно люблю. Я знаю, я идиот, но это так неправильно. Вы вправе меня осудить, хотя, честно говоря, не понимаю за что. Может, за то, что я никогда ему не признаюсь. Или за то, что влюбился в пацана. Вы можете сказать: да ты просто больной и… этот, как его… гей! Вот. Но это не так. Я не гей, просто… Дело в Антоне. Не знаю, как объяснить. Я люблю Антона и никого никогда не смогу полюбить также сильно. Пленка оборвалась, погружая комнату в тишину. Вот и все. Правда, которую так старательно скрывал Рома, неожиданно и по воле хранившего тайну всплыла на поверхность. Антон боялся смотреть в глаза другу, только бы не встретиться лицом к лицу с тем, кто вызывал частое сердцебиение, пот на ладонях и легкую дрожь коленок. — Что ж, — начал Пятифан, касаясь белых прядей товарища, — я все же верно идиот. Но знаешь, а ты не лучше. Я книжек не читаю в отличие от тебя. И тебе, как такому начитанному, должно быть известно, что в чувствах нужно признаваться сразу. Ведь время так скоротечно и нельзя терять ни секунды. Представь, сколько бы мы всего успели друг другу сказать, сколько бы общих моментов создать… Мы все потеряли, Тош. — Нет, — Петров мотнул головой, сбрасывая руку Ромы, и наконец набрался смелости повернуться, — я все сделал правильно. Если бы я сказал тебе и узнал тогда, что моя любовь взаимна, мы бы привязались друг к другу еще сильнее. Мы бы создали не приятные воспоминания, а жуткие раны. Пойми же ты, мы не можем быть вместе, даже если б я не уезжал. И тем более я уезжаю. Будь мы…в отношениях… ты бы не сидел сейчас со мной. Ты бы лежал дома и терзал себя обстоятельствами, в которых не виноват. Бог знает к чему бы то привело. Даже думать не хочу! — Дурак, — улыбнулся Рома, — якобы да кабы… Я говорю как есть — мы все проебали. И я очень сожалею, что не могу привязать тебя к себе. И мне жаль потерянное время. Сколько бы книг ты не читал, а все между строк глядишь. Говорить нужно всегда. Не важно, что было бы после. Но признайся мы друг другу раньше, я бы тратил то немногое время, которое у меня осталось, на тебя. — Это время не закончилось, — ответил Антон, прожигая взглядом хулигана. — Мы уедем не завтра. Скоро, но не завтра. Пятифан вновь улыбнулся. Эта улыбка была печальной, но такой светлой, что блондин растаял. Злость, которая скопилась от ситуации, растворилась. Да, и время не вернуть, и любовь не возымеет шанс на продолжение, и боль от правды не стихнет еще очень долго. Но смотря на Ромку сейчас, Антону хотелось навсегда запомнить это мгновение, когда мальчишки узнали о чувствах. Порхающая смущенность, щекочущее волнение наполняли Петрова с ног до макушки, и тот подался вперед, накрывая губы товарища своими. Первый поцелуй. Неумелый, обрывистый, но настолько сладкий и долгожданный, что оба парня в момент забылись. Наверное, слово «долгожданный» не совсем подходящее. Скорее, «казавшийся несбыточным желанием». Да, определенно, ибо никто и подумать не мог, что однажды это слияние губ все же произойдет. Антон раскраснелся, осознав, что случилось. Раскраснелся и от вставшего члена друга, так напористо упирающегося блондину в ногу. Ох, знал бы Петров раньше, что придет день, когда возбудителем для своего одноклассника станет он. Не зная, что делать дальше, блондин разорвал поцелуй. — Прости, — Антон опустил глаза, замечая, что и его не обошла стороной эрекция. Стыд захлестнул парня, вынудив скрестить руки в области паха, видимо надеясь, что Рома окажется глубоким дураком. — Я не смог сдержать себя. Пятифан хмыкнул, хватая друга за запястья. Попытка скрыть естественный процесс вызвала в хулигане недовольство. У Ромы за плечами был сексуальный опыт и себя мальчишка знает очень хорошо, а вот Антона тема секса никак не касалась, даже в исследовании собственного тела. Юноша не имеет представлений о мастурбации, строении интимных зон и прочих-прочих таких «заоблачных» вещах. Хотя, казалось бы, Петров младший часто был предоставлен сам себе и столько возможностей познать этот удивительный мир было, но ни одной из них Антон так и не воспользовался. Страх перед неизвестностью сродни шагу в пропасть, однако девятиклассник просто не знал еще, что это обстоятельство — как прыжок со скамейки. Рома ухмыльнулся, позволяя себе влезть в чужое пространство без разрешения: его пальцы нырнули в хлопковые спальные штанишки друга, сталкиваясь с пульсирующей головкой члена. Петров сжался в ужасе и диком смущении, зажмуривая глаза в попытке избежать неловкости. Мысль, заставившая глаза слезиться, бегущей строкой вертелась в голове: «Рома лишает меня невинности, а не я сам. Почему я не сделал этого раньше? Почему я просто не занялся онанизмом, когда был шанс? Теперь я опозорюсь перед ним». Пятифан будто нарочно вынуждал Антона взглянуть на него, когда играл указательным пальцем с уретрой, легонько надавливая на нее. — Перестань, — зашипел Петров, откидываясь на одеяло. Рома ничего не отвечал ни на просьбы прекратить, ни на старания блондина остановить парня. Он просто продолжал делать то, что делал. Высунув член из штанов, Пятифан обхватил головку слюнявым ртом, погружая ее полностью в себя. — Рома! — Антон в панике поднялся корпусом с кровати, глядя на хулигана, который не собирался тормозить начатое. Единственным звуком, походящим на реакцию Ромы в ответ белобрысому, было мычание, едва ли походящее на вопросительное. Холодность и безразличие, с которыми брюнет отнесся к попыткам Антона препятствовать процессу, вызывали в хозяине комнаты лишь большее возбуждение. Сдерживать оргазм юноша уже не мог. Отвлекающие мысли перестали работать, когда член оказался во рту Ромы. Он вцепился в простыню, под громкий стон изливаясь в друга. — Извини! — вскрикнул Антон, отползая к изголовью постели. Еще немного, и мальчишка начнет плакать от страха. Что-то пошло не так, и он не должен был заканчивать в Рому. Это мерзко и унизительно. — Да прекрати извиняться, ты сделал все правильно, — Пятифан со скрежетом зубов сглотнул вязкую сперму. — Не надо бояться, все в порядке. Хулиган говорил так нежно и осторожно, что Антон и впрямь подуспокоился. Наверное, Рома все же лучше знает, как надо поступать. — А… Эм, ну, — Петров понимал, что сейчас должен сработать баш на баш, и не оставлять же друга со стояком, но смятение в голове Антона не давало действовать, — теперь моя очередь, да? — По идеи да, но… — Пятифан поморщился, замечая влажные глазенки мальчугана, — давай сегодня сделаем вот как. Подросток стянул с себя джинсы с трусами, указывая Антону сесть к нему между ног на корточки. Рома непринужденно начал дрочить себе, позволяя блондину наблюдать за движениями руки. — Видишь ли, навык мастурбации очень помогает человеку справляться с эмоциями внутри. Онанизм способен расслабить тебя тогда, когда это необходимо. Например, в момент, когда ты скучаешь по кому-то, кого любишь, ну, в сексуальном плане. Или тогда, когда тебе просто нужно разгрузиться, — Рома смотрел за тем, с каким живым интересом внимает Антон всему, что говорит и показывает юноша, и это вызывало в нем эйфорию. — Хочешь попробовать сперму на вкус? Ты можешь не глотать, потому что это на самом деле не очень приятно. — Но… зачем ты проглотил мою? — Петров поднял взгляд на собеседника, встречаясь глазами с ним, и испугано вернулся к наблюдению за дрочкой. — Потому что я так захотел. Мне хотелось убедиться, что запретный плод сладок. И он действительно таковым оказался, — Рома отрывисто вздохнул. — Я сейчас кончу. Антон панически затрясся, соображая открывать рот быстрее. Вкус природной смазки члена смешался со слюной, а затем и со спермой. Жидкость, похожая на водянистые сопли, разлилась по обе щеки юноши. — Ах, — Пятифан запрокинул голову в экстазе. Дрочить при ком-то в непосредственной близости — такого опыта мальчишка не имел еще. И это весьма увлекательно, стоит признаться. Особенно, когда за процессом наблюдает предмет воздыхания. — Ну как? Антон промычал нечто неразборчивое, борясь с тошнотой. А Ромка хорош: предоставил выбор глотать и выплевывать, но не дал что-то, куда можно деть сперму. Мысленно помолившись, Петров по частям стал проглатывать семя, закрывая губы ладонью, чтобы, не дай бог, не выплюнуть все на ковер. — Боже, — Рома рассмеялся, — я забыл принести салфетки. Да, извини. Но почему ты просто не подставил руку? Антон злостно взглянул на друга, осознавая, что действительно мог выплюнуть эту гадость, но паника затмила разум, и верная мысль не пришла в голову вовремя. Запах спермы дурманил мозг, разбивая сознание на осколки. Комната тут же наполнилась тонким ароматом интимной близости, проникая через кожу к сердцу и стимулируя то биться еще чаще. Блондин бросил робкий взор на бывшего друга. Точно, больше друзьями они считаться не могут. Кто же они друг другу теперь? Пятифан потрепал мальчишку по голове и упал в подушки, расслабленно шепча: — Пусть времени уже и не осталось, но я бы хотел, чтобы ты понял меня и мои чувства. Не только в сексе, естественно. Позволь мне показать свою любовь так, как вижу ее я. Исполни мое последнее желание.