Грех крови

Кабинет Криса Хэкетта был небольшим, но уютным помещением, пропитанным духом истории лагеря. Стены, обшитые тёмным деревом, украшали старые фотографии в рамках: группы детей разных лет, соревнования, костры у озера. На одной из них Трэвис узнал себя мальчиком, обнимающим брата. Воздух пах древесиной, кофе и слегка затхлым запахом бумаг, которые годами копились на полках. За массивным дубовым столом, заваленным бумагами, сидел Крис. Его обычно жизнерадостное лицо сейчас было напряжённым, пальцы нервно постукивали по столешнице. Он только что закончил разговор по телефону и теперь смотрел на Трэвиса с выражением, которое шериф знал слишком хорошо — это была смесь усталости и раздражения. Трэвис, стоя у окна, наблюдал, как закатные лучи пробиваются сквозь пыльные стёкла, окрашивая комнату в тёплые тона. Он чувствовал лёгкое беспокойство — не только из-за предстоящего отъезда с Диланом, но и из-за того, что оставлял лагерь на попечение Джейсона. Впрочем, он доверял своему заместителю куда больше, чем собственным сомнениям. — Что, опять случилось? — спросил он, поворачиваясь к брату. Крис вздохнул, откинувшись в кресле. Его руки сцепились на животе, а взгляд устремился в потолок, будто ища там ответы. — Почему все думают, что если я держу лагерь для детей, то мне можно звонить по всем своим проблемам? — пробормотал он, больше себе, чем Трэвису. Шериф приподнял бровь. Он знал, что Крис редко жаловался, а если уж начал, значит, ситуация серьёзная. — Так что? — настаивал Трэвис, опускаясь в кресло напротив. Крис провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть с него усталость. — Меган. Её мать утверждает, что после того как она побывала у нас, она 'отбилась от рук'. Вечно пропадает где-то, говорит, это ПТСР после смерти Тани вернулся. Трэвис нахмурился. Он помнил Меган на соревнованиях — уверенную, даже слишком. Ничего общего с подавленной девушкой, которую описывала её мать. — На мероприятии она была вполне счастлива, — заметил он. — Вот именно! — Крис резко поднялся и начал расхаживать по кабинету. — Она просто не может принять, что Меган выросла и отпустила это, а она всё ещё цепляется за что-то. Трэвис наблюдал за братом. В движениях Криса читалось раздражение, но под ним сквозила тревога. Он знал, что Крис всегда принимал проблемы лагеря близко к сердцу, особенно когда дело касалось детей. — Она похоронила дочь, а в прошлом году — мужа, — напомнил Трэвис спокойно. — И будем честны, он не был лучшим супругом и отцом. Крис остановился, упёршись руками в стол. — А я разве виноват, что дети не хотят с ней общаться? В его голосе прозвучала редкая для него горечь. Трэвис задумался. Что-то здесь было не так. — Ты что-то знаешь? — спросил он, пристально глядя на брата. Крис тяжело выдохнул и снова опустился в кресло. Его пальцы сжали ручки кресла так, что костяшки побелели. — Вообще… Энтони говорит, что Меган очень увлеклась ведьмами. Даже вступила в шабаш. Трэвис нахмурился. — Разве смысл шабаша не в том, что там должны быть ведьмы? Крис усмехнулся, но в его глазах не было веселья. — Мы живём в XXI веке. Можно вступить в шабаш, даже не имея сил. Ну, знаешь… связи и прочее. Трэвис почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Если Меган действительно связалась с чем-то подобным, это могло объяснить многое. В кабинете повисло тяжёлое молчание. Трэвис понимал, что у них появилась новая зацепка, но она вела в тёмные места, куда ему не хотелось соваться. Особенно сейчас, когда он должен был уехать. — Надо будет разобраться, — наконец сказал он, вставая. Крис лишь кивнул, его взгляд снова ушёл в бумаги. Но Трэвис знал — это дело они не оставят. Никто из Хэкеттов не умел просто так отпускать проблемы. Всё проснулись на рассвете, когда первые лучи солнца только начинали золотить крыши домов. Шериф не ожидал, что его племянница решит присоединиться к ним — она должна была остаться в лагере, но, увидев её счастливое лицо и огромный рюкзак за плечами, он лишь вздохнул и кивнул. — Ты уверена, что хочешь ехать? — спросил он, закидывая её вещи в багажник. — Абсолютно! — Келли улыбнулась, её глаза блестели от возбуждения. — Мне нужно сменить обстановку. Да и кто ещё присмотрит за вами двумя? Дилан, уже сидевший на пассажирском сиденье, фыркнул: — Ага, особенно за мной — новоиспечённым вампиром, который может в любой момент сорваться и кого-нибудь укусить. — Именно поэтому я беру с собой три пакета крови и электрошокер, — парировала Келли, демонстративно похлопав по карману куртки. Трэвис покачал головой, но в уголках его губ дрогнула улыбка. Дорога в Нью-Йорк началась под весёлые перепалки Келли и Дилана, которые спорили о том, какую музыку включать. В итоге победил компромисс — попеременно то панк-рок, то электронику. Трэвис молчал, сосредоточенно глядя на дорогу, но в душе ему было… спокойно. Келли, устроившись на заднем сиденье, то и дело доставала какие-то закуски и делилась ими со всеми. — Дядя Ти, ты вообще спал этой ночью? — вдруг спросила она, заметив тени под его глазами. — Достаточно, — буркнул он. — Он врёт, — Дилан бросил ему взгляд. — Он всё утро ворочался, как будто боялся, что мы передумаем ехать. Трэвис нахмурился, но не стал отрицать. — Просто… много мыслей. Келли наклонилась вперёд и положила руку ему на плечо. — Всё будет хорошо. Мы найдём того вампира, разберёмся с убийцей, а потом… ну, может, ты наконец возьмёшь отпуск по-настоящему. Трэвис усмехнулся. — Мечтать не вредно. Машина мчалась по шоссе, оставляя позади привычный мир лагеря и впереди — неопределённость Нью-Йорка. Но сейчас, с этими двумя рядом, Трэвис чувствовал, что справится с чем угодно. Трэвис оставил Келли у её квартиры с обещанием вернуться через пару часов — ровно столько, по его расчётам, должно было хватить Дилану на встречу с друзьями. Но когда он зашёл в бар спустя положенное время, то замер на пороге. Трэвис, переступив порог, сразу почувствовал напряжение. За столом сидели Флисс, Ник, Кейтлин и Конрад — лица у всех были бледными, а взгляды — потерянными. Дилан, сидевший между ними, выглядел так, будто только что пережил землетрясение: его пальцы дрожали, а губы были плотно сжаты. — Так… что я пропустил? — осторожно спросил Трэвис, подходя ближе. Дилан поднял на него глаза, в которых читалась смесь облегчения и вины. — Я им всё рассказал. Трэвис медленно опустился на свободный стул, оценивая реакцию его друзей. Ник первым нарушил молчание. Он вскочил, опрокинув бутылку пива, и схватился за голову: — Ты серьёзно хочешь сказать, что теперь ты… типа… вампир?! — его голос сорвался на высокой ноте. — Ну, технически… — Дилан попытался улыбнуться, но получилось скорее гримаса. — Боже мой! — Ник схватил со стола тарелку с чесночными гренками и потряс ею перед лицом Дилана. — Ты же не сможешь больше есть это! Это же твоя любимая закуска! Флисс закатила глаза и шлёпнула Ника по руке, заставив его уронить тарелку: — Серьёзно? Из всего, что он сказал, ты зациклился на чесноке? — её голос дрожал от возмущения. — Нашего друга убили и в нем теперь сила семи ведьм, которая его убивает. — А ещё у меня теперь есть брат. — А ещё у него есть брат, — Флисс прервалась и медленно повернулась к парню. — У тебя есть брат? — Старший. Он должен был поехать с нами, но уехал по своим делам. — Так об этом позже, — Флисс видимо надо было это переварить. — Честно говоря я всегда полагал, что ты вляпаешься в что-то такое. Ничего личного бро, — кивнул Ник. Кейтлин, до этого молчавшая, наконец подняла голову. Её глаза были красными от слёз: — Дилан… ты в порядке? Я имею в виду… тебя убили. А потом ты… — она замолчала, не в силах подобрать слова. Дилан поёжился: — Если честно, я сам ещё не до конца это осознал. Но уже легче. Намного легче. Конрад, сидевший в углу, скрестил руки на груди. Его лицо было непроницаемым, но в глазах читался азарт: — Кто это сделал? Трэвис почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Вопрос висел в воздухе, тяжёлый, как гиря. Флисс неожиданно хлопнула ладонью по столу, заставив всех вздрогнуть: — Так! Значит так. Ты — вампир. Тебя кто-то убил. И теперь мы будем искать этого ублюдка. — Мы? — удивлённо переспросил Трэвис. — Каким образом? — Конрад приподнял бровь, но в его тоне уже слышалась готовность действовать. — Мы едем к бабушке Элис. Надо узнать, откуда в нашей семье этот кулон. Я знала, что он оберегает нас, но не думала, что в нём сила ведьм. — И мы такой толпой ворвёмся к Элис? — Конрад окинул взглядом всех присутствующих. — Нет, — твёрдо сказала Флисс. — Только я, Дилан и Трэвис. Машина Трэвиса нырнула в подземный тоннель, оставив позади ослепительные небоскребы города. Когда они вынырнули на поверхность, мир изменился. Воздух стал гуще, пропитанный запахом жареной уличной еды, выхлопных газов и чего-то старого, затхлого. Они въезжали в район, который время, казалось, обошло стороной, или намеренно законсервировало в полузабвении. Флисс, сидевшая сзади, развернула сигарету, но не закурила, просто нервно мусоля фильтр. Её взгляд скользил по грязным, зашторенным окнам проносящихся мимо домов. — Тишина какая-то… неправильная, — нарушила она молчание, её французский акцент стал чуть резче, будто обнажая нервы. — В группе чатят. Главы старых кланов — вампиры из Старого Света, альфа-оборотни из тех родов, что помнят инквизицию — снова подняли вой. Поговаривают, что снова нашли гримуар Морганы. Дилан повернулся к ней, почувствовав ледяной ком в животе. — С чего все так решили? Флисс пожала плечами, но в её глазах читалось напряжение. — Кто знает? Старые страхи. Ведьмы что-то засуетились. Кто-то говорит о новых угрозах извне. Кто-то — о предателях внутри. Она бросила быстрый взгляд на Дилана. — Особенно напряжены вампиры, что-то с церковью и Мортифер происходит. Трэвис крепче сжал руль. Снова Мортифер. Что-то Джек мутит, и этот не понятный пророк. Район, куда они въехали, был словно вырезан из другого века. Невысокие, облупившиеся кирпичные дома теснились друг к другу, их пожарные лестницы висели над узкими тротуарами как скелеты гигантских насекомых. Граффити здесь были не просто рисунками — это были странные символы, переплетенные узоры, напоминающие то ли руны, то ли защитные знаки, нанесенные выцветшей краской. На углах стояли маленькие, закопченные лавочки с непонятным товаром: связками сушеных трав, причудливыми статуэтками из темного дерева или камня, пучками перьев. Воздух звенел не от городского гула, а от приглушенных разговоров на десятке языков, от щелканья костяшек домино на столиках у подъездов, от доносящейся откуда-то монотонной, гипнотизирующей музыки с ударными, отбивающими странный, незнакомый ритм. Трэвис припарковался у тротуара перед одним из домов. Кирпичная кладка была темной, почти черной от времени и копоти. Окна квартир казались слепыми, многие завешены плотными тканями с вышитыми узорами. Над входом в подъезд висел оберег из перьев, ракушек и сушеного стручка перца чили, тихо позванивающий на ветру. Чувствовалось, что здесь живут те, кто помнит старые пути, кто верит в то, что скрыто за пеленой обыденности. Район дышал тайной и древностью, как забытый храм. — Здесь, — коротко сказала Флисс, выходя из машины. Её движения стали осторожнее, взгляд — сканирующим, будто она читала невидимые знаки на стенах и лицах редких прохожих, которые смотрели на них с немым, недружелюбным любопытством. Она повела их в темный, пахнущий сыростью, вареной капустой и ладаном подъезд. Лифта не было. Лестница скрипела под ногами, ступени были стерты до вогнутости посередине поколениями жильцов. На площадках стояли горшки с чахлыми растениями и тлели ароматические палочки, дымок которых вился причудливыми узорами в слабом свете тусклых лампочек. Казалось, стены впитывали шепоты, молитвы и заклинания, произнесенные здесь за долгие годы. Чем выше они поднимались, тем сильнее ощущалось незримое давление, будто они входили в священное, охраняемое пространство. Дверь на четвертом этаже была покрашена в темно-синий цвет. На ней висел венок из засушенных трав и еще один, более сложный оберег из ракушек, семян и крошечных косточек. Флисс постучала особым ритмом — два коротких, пауза, три быстрых. Дверь открылась бесшумно. В проеме стояла невысокая, сгорбленная женщина с лицом, изборожденным глубокими морщинами, как карта далеких земель. Её темные глаза, однако, были невероятно острыми и молодыми. Они мгновенно нашли Флисс, смягчились, потом перешли на Трэвиса — оценивающе, настороженно — и, наконец, остановились на Дилане. Взгляд бабушки Элис задержался на нем дольше всего, став непроницаемым, словно она видела не только его лицо, но и бурлящую внутри него магию, и тень смерти, и пробужденную силу крови. — Iaorana, Флисс, — её голос был низким, хрипловатым, акцент густым, французским, делая знакомые слова мелодичными и чужими. — Входите. Я ждала. Её взгляд снова скользнул к Дилану, и в нем мелькнуло что-то древнее и знающее. Она отступила, пропуская их внутрь. Воздух квартиры обволакивал теплом и густыми, сложными ароматами — сушеных трав, кореньев, экзотических специй, воска и чего-то сладковато-приторного, что могло быть и лекарством, и ядом. Полки были заставлены баночками с сомнительным содержимым, пучками растений, статуэтками тики, старыми, потрепанными книгами в кожаном переплете. На маленьком алтаре в углу мерцали свечи перед изображениями предков и странных духов. Бабушка Элис указала им на потертый диван. Она сама опустилась в старое кресло-качалку, её движения были неторопливыми, полными достоинства. Она не стала спрашивать, зачем они пришли. Её внимательные глаза снова были прикованы к Дилану. В тишине квартиры, нарушаемой только потрескиванием свечи и тихим скрипом кресла, напряжение достигло пика. Сама атмосфера, пропитанная памятью и тайной, вибрировала в ожидании. Бабушка Элис медленно протянула руку, не вставая с кресла. Её морщинистый палец, похожий на высохший корень, указал прямо на Дилана. — Это ты забрал силу кулона, — произнесла она просто, и слова упали в тишину квартиры как камни в колодец, вызывая ледяные круги по спине Трэвиса. — Я. Я не специально, — голос Дилана дрожал, его пальцы судорожно вцепились в край дивана. Трэвис видел, как побелели костяшки. — Знаю. Он просто выполнил твою просьбу. Потому что он служит только своей крови, — Глаза старухи, темные и бездонные, будто вороньи гнезда, не отрывались от Дилана. — Что Вы имеете ввиду? — Трэвис наклонился вперед, инстинктивно ставя себя между старухой и Диланом. Его голос прозвучал резче, чем планировалось. Защита. Всегда защита. — Этот кулон передавался из поколения в поколение нашей семьи. Единственное, что неизменно передавалось, — что кулон служит только одной крови, — Бабушка Элис медленно покачала головой, и тени от свеч заплясали на ее морщинах, делая лицо похожим на старую ритуальную маску. — Но время… время размывает реки. Кровь от смешений уже не та, что текла в жилах создавшей его. Не та чистота. Не та сила связи. — Вы хотите сказать что Дилан ваш родственник? — Трэвис почувствовал, как в висках застучало. Запутанная история с кулоном обретала пугающие очертания. — Как бы странно это не звучало… — Бабушка Элис замерла, ее взгляд внезапно стал отрешенным, будто она смотрела сквозь Дилана, вглубь веков. — …я бы сказала, что он будто ровесник кулона. Как будто сама искра, запертая в нем когда-то, нашла плоть. — Это невозможно, — Трэвис резко отрубил, опираясь на факты — якорь в этом море мистики. — Я проверял его данные, есть фото из приюта, как он рос. Год за годом. — Если бы я не знал, что ты думал, будто я убийца, поэтому и полез в досье… — Дилан попытался шуткой снять напряжение, но голос сорвался в фальцет, а улыбка вышла кривой, болезненной гримасой. — …то это сейчас было бы крипово. Элис не обратила внимания на реплику. Она потянулась к небольшой, потемневшей от времени железной коробочке, стоявшей на низком кофейном столике. Открыла ее с тихим скрипом. Внутри, на бархатной подкладке, поблескивал хирургический скальпель. Даже в полумраке комнаты, в дрожащем свете свечей, он сверкал холодно и нечеловечески остро, будто только что из стерилизатора. Слишком остро для простой старушки из бедного квартала. — Давай руку, — её голос не терпел возражений. Он был тихим, но в нем звенела сталь. — Ведьма крови? — догадка ударила Трэвиса, как ток. Он вспомнил скупые сведения из архивов бюро. — Очень слабая, — хрипло усмехнулась Элис, и в этом смешке не было ни капли веселья, только горечь и усталость. — Я никогда не хотела ей быть. Пряталась. Забывала. Поэтому и сила едва теплится. Но кое-что… кое-что я еще могу. Дилан, бледный как мел, пересел на край дивана рядом с ее креслом. Медленно, будто сквозь воду, протянул дрожащую правую руку. Бабушка Элис взяла его мизинец своими цепкими, холодными пальцами. Быстро, без колебаний, провела лезвием скальпеля по подушечке. Капля темной, почти черной в этом свете крови выступила и повисла на кончике. Старуха поднесла лезвие к губам и слизнула каплю острым, быстрым движением языка. Затем она уставилась прямо на Дилана. Её глаза расширились, зрачки поглотили радужку, став двумя бездонными черными озерами. Сначала ничего не происходило. Тишина. Только треск свечи на алтаре да далекий гул города за окном. Трэвис наблюдал, напряженный, готовый в любой момент выхватить оружие, если старуха сделает что-то не то с Диланом. Дилан сидел неподвижно, застывший под ее гипнотическим взглядом, только его дыхание стало чуть чаще. Потом Трэвис почувствовал… давление. Сначала едва заметное, как легкая головная боль или смена давления перед грозой. Оно исходило не откуда-то конкретно, а заполняло комнату, сгущая воздух. Становилось тяжело дышать. Он попытался пошевелиться, сделать глубокий вдох — и понял, что не может. Мышцы будто одеревенели. Паника, острая и холодная, кольнула под ребра. «Что это? Дилан? Его сила снова?» Он бросил взгляд на парня — тот сидел все так же застывший, но на его лице читался не контроль, а растерянность и нарастающий ужас. Это было НЕ ОН. Трэвис силой воли повернул голову к Флисс. Девушка сидела рядом, ее лицо было искажено гримасой немого страха. Глаза широко открыты, губы плотно сжаты. Она тоже чувствовала это. Она тоже не могла пошевелиться! Она пыталась что-то сказать, но из ее горла вырывался только хриплый выдох. Ни звука. Трэвис понял — их горла сжала та же невидимая удавка, что и в тот раз в доме когда Дилан потерял контроль. Но сейчас… сейчас это ощущалось иначе. Глубже. Злее. Целенаправленнее. Это была не слепая волна энергии, а хватка. Сознательная. Злобная. И тогда случилось нечто, от чего кровь Трэвиса буквально застыла в жилах. Напротив них, в углу комнаты, стоял старенький ламповый телевизор в деревянном корпусе. Он был ВЫКЛЮЧЕН. Вилка валялась на полу рядом с розеткой. Экран был темным, пыльным. Он ВКЛЮЧИЛСЯ. Сначала это был просто резкий, пронзительный писк — как крик раненого животного. Затем экран вспыхнул ослепительно-белым светом, заливая комнату мертвенным сиянием. Потом — ад. Бешеный каскад помех, снега, мелькающих черно-белых полос. Звук превратился в оглушительный, рвущий барабанные перепонки рев, визг, скрежет — хаос неисправной электроники, умноженный на грохот обрушивающегося мира. И вдруг… тишина. Абсолютная. Даже треск свечи замолк, будто его приглушили. Давление в комнате достигло такого уровня, что Трэвису показалось, его череп сейчас треснет. На экране телевизора замер одно-единственное изображение: сильная рябь, как на плохо настроенном канале, но сквозь нее просматривалось что-то… темное. Аморфное. Пульсирующее. Голос. Он возник не из динамиков телевизора. Он возник В ГОЛОВЕ. Глухой, металлический, лишенный всякой человечности, как скрежет железа по камню. Он звучал одновременно везде и нигде, заполняя собой каждую клеточку сознания, вдалбливая слова прямо в мозг: «ПРЕКРАТИ…» Слово ударило, как молот. Трэвис вздрогнул всем телом, не в силах даже застонать. Флисс зажмурилась. Дилан судорожно дернулся, но взгляд бабушки Элис, все еще впитый в него, словно гвозди, удерживал его на месте. Ее лицо было маской ужаса и… узнавания? «ПЕРЕСТАНЬ…» Второе слово вонзилось острее первого. На экране темная масса в ряби сжалась, закрутилась воронкой. Давление стало невыносимым. Трэвис чувствовал, как его вдавливает в диван, как кости скрипят под невидимым прессом. В ушах зазвенело, в глазах поплыли черные пятна. «ОСТАВЬ ЕГО…» Голос сделал ударение на последнем слове. «ЕГО». И Трэвис не сомневался ни секунды — это был Дилан. Угроза была направлена на него. Лично. Телевизор был лишь… проводником. Орудием. Окном. На экране темная масса в ряби вдруг резко выплеснулась вперед, заполнив весь экран, приняв на миг смутные, кошмарные очертания — клыкастой пасти, когтистой лапы? — и голос прогремел финальным, ледяным как смерть аккордом, от которого задрожали стены и заплясали тени: «ЕСЛИ ЖИЗНЬ ДОРОГА…» Фраза оборвалась на самом страшном месте. Угроза повисла в воздухе, невысказанная, но от этого в тысячу раз более жуткая. Телевизор с глухим *хлопком* погас. Экран снова стал черным и мертвым. Вилка так и лежала на полу. Давление исчезло так же внезапно, как появилось. Воздух с шипом ворвался в легкие Трэвиса. Он судорожно вдохнул, откинувшись на спинку дивана, сердце колотилось как бешеное. Звуки вернулись — собственное хриплое дыхание, всхлипы Флисс, прерывистый стон Дилана, далекий гул города. И тихий, ужасающе спокойный голос бабушки Элис, которая наконец-то отвела свой гипнотизирующий взгляд от Дилана и смотрела на черный экран телевизора с выражением глубочайшей, древней скорби: Бабушка Элис резко откинулась назад в кресле, как будто невидимая рука отшвырнула ее. Глубокий, хриплый вдох вырвался из ее груди — звук человека, вынырнувшего из ледяной, бездонной глубины. Её глаза, все еще широко раскрытые, были наполнены не просто ужасом, а первобытным, животным страхом, смешанным с потрясением от увиденного в крови Дилана. Они метались по комнате, не фокусируясь, словно она все еще видела что-то нездешнее, наложившееся на реальность. Пальцы ее судорожно впились в подлокотники кресла, костяшки побелели. — Aue… — прошептала она, и это было стоном, полным древней скорби. Потом ее взгляд, мутный и далекий, наконец нашел Дилана. В нем мелькнуло что-то вроде изумления, смешанного с жалостью. — У тебя… — голос был едва слышным, прерывистым, — …сильный ангел хранитель. Или… вернее… ведьма хранитель. Сильная… очень старая… тень за тобой… — она снова судорожно вдохнула, словно воздух обжигал легкие. Лицо ее стало пепельно-серым. — Ua ma'i au… Мне плохо… Очень. Уходите. Aita e pe'ape'a! Сейчас же! Ее голос сорвался на последних словах, перейдя в беззвучный шепот. Она сжалась в кресле, закрыв глаза, вся дрожа мелкой, неконтролируемой дрожью. Казалось, этот краткий контакт, это видение в крови Дилана и последующая жуткая атака через телевизор выжгли в ней все силы. Флисс, сама еще бледная и дрожащая от пережитого кошмара, мгновенно вскочила. Шок в ее глазах сменился практичной тревогой за бабушку. — Ребята, вниз! — ее голос был резким, но тихим, чтобы не тревожить Элис. — Ждите у машины. Сейчас. Я помогу ей, дам лекарство. Быстро! Трэвис, все еще ощущая ледяную дрожь в коленях и звон в ушах после того голоса в голове, схватил Дилана за локоть — парень выглядел потерянным, его глаза были огромными и темными от непонимания и остатков ужаса. Трэвис почти вытолкал его к двери, сам бросив последний взгляд на сжавшуюся в кресле Элис и на черный, мертвый экран телевизора, который теперь казался зловещим порталом в только что захлопнувшийся ад. Они почти бежали вниз по скрипучей лестнице. Давление исчезло, но ощущение нарушенного запрета, тяжелой, гнетущей вины висело в затхлом воздухе подъезда плотнее, чем запах ладана. И когда они, наконец, вырвались на улицу, в серый, задымленный свет нью-йоркского дня, их встретило не привычное равнодушие большого города. Они замерли на ступеньках подъезда. Воздух здесь был другим — напряженным, прислушивающимся. Все, кто был на улице в этот момент, словно по незримой команде, смотрели прямо на них. Старик, сидевший на складном стуле у стены с потухшей трубкой в руках — его мутные глаза были прикованы к ним с немым укором. Женщина, выносившая мусор из соседней двери — замерла с перекошенным от страха лицом, ведро забыто в руке. Двое подростков, только что громко споривших на углу — замолчали на полуслове, их взгляды, полные недетской настороженности, сверлили пришельцев. Даже кошка, греющаяся на крыше старого кадиллака, перестала вылизывать лапу и уставилась на них желтыми, немигающими глазами. Это не было любопытством. Это было знанием. Знанием того, что они только что сделали. Что они потревожили. Что они призвали или выпустили что-то, чего нельзя было призывать или выпускать. В этих взглядах читалось не просто недоброжелательство — читался холодный страх, осуждение и предупреждение. «Вы принесли Беду. Уходите. И не возвращайтесь». Тишина повисла тяжелым, нездоровым покрывалом. Далекий гул города вдруг показался приглушенным, как будто этот квартал на время выпал из реальности. Трэвис почувствовал, как волосы на затылке встают дыбом. Он резко потянул Дилана за собой к машине, спиной ощущая десятки колючих, осуждающих взглядов, впившихся им вслед. Каждый шаг по тротуару отдавался гулко в этой внезапной, гнетущей тишине. Они были здесь чужаками, нарушителями древних границ, и весь квартал, казалось, затаил дыхание, ожидая, что же теперь последует за этими незваными гостями, осмелившимися заглянуть в запретное.