Операция "Пастушка"

Глава II. СРЕДНЕВЕКОВОЕ ОБЩЕСТВО § 3. Жизнь рыцарства — рыцарские идеалы и добродетели

Часть № 6. Рыцарство и культ «Прекрасной Дамы» – предтеча возникновения

Хочу остановиться ещё на одной чрезвычайно важной составляющей образа жизни средневековых рыцарей. Увы, к сожалению, нижеследующий текст весьма серьёзно разобьёт существующие нынче стереотипы. Речь пойдёт о том, что в глазах людей дня сегодняшнего представляется одним из основных положительных качеств средневековых рыцарей – о так называемом «рыцарском отношении» к дамам. Сегодня, когда мы хотим подчеркнуть, что описываемый человек обладает благородством, порядочностью, честностью, верностью слову, особой деликатностью, возвышенностью по отношению к женщинам, мы говорим, что он – «настоящий, подлинный рыцарь», что он относится к дамам «по-рыцарски». Увы, проблема «рыцарь и дама» требует особого разговора как раз именно в силу этого сложившегося стереотипа. На ранних этапах Средневековья этой проблемы не существовало вовсе, поскольку «рыцарь» только нарождался, а «дама», как предмет его поклонения, и вовсе отсутствовала. В лучшем случае бегло упоминалась супруга или невеста, как правило, довольно невыразительная и безгласная. Таковы мимоходом возникающая Ода, наречённая Роланда, которая появляется только для того, чтобы умереть, узнав о смерти героя, или же кроткая христианка Берта, ничем не проявившая себя супруга Жирара Русийонского. Характерно, что в ранних «песнях о подвигах» (жестах) отсутствует не только преклонение перед женщиной, но даже элементарное уважение к ней. «Если женщина тебе противоречит или лжёт, — поучает одна из подобных жест, — поднимай кулак и бей её прямо в голову». Как далеко отсюда до будущего «служения даме», не правда ли? Герой жесты последовал данному ему совету. Когда жена стала укорять его за измену, он так ударил её кулаком в переносицу, что «…брызнула у неё из носа алая кровь…». Подобные сентенции весьма характерны, поскольку до XII века жизнь женщины в семье (пусть рыцаря, пусть барона или князя) оставалась безрадостной и бесправной: лишённую возможности следовать своему чувству, её отдавали мужу как атрибут земельного владения, а после замужества она обрекалась на жизнь затворницы. Свадьба — событие семейное, родовое и экономическое одновременно, знаменовавшее собой союз двух семейств, двух родов, а иногда оно являлось и способом примирения. Она также означала слияние двух состояний, двух ветвей власти. А потому супругу следовало выбирать особо тщательно. Например, Уильям Маршал (Гийом ле Марешаль) граф Пемброк, женился лишь в возрасте 45 лет, выбрав в жены Изабеллу де Клер, богатую наследницу, причём моложе его на 30 лет. Зато эта женитьба превратила его, младшего в семье и не очень состоятельного, в одного из самых богатых людей Англии. Сеньор, женивший сына или выдававший замуж дочь, всегда советовался не только с дальними родственниками, но и с вассалами. Кроме того, феодальное право обязывало его также просить совета и разрешения у сюзерена. В то же время сам сюзерен в случае смерти вассала должен был приложить все усилия, чтобы быстро и выгодно выдать замуж его дочь. Однако в эпической литературе можно найти множество примеров, когда отец, опекун или сюзерен заставляют молодую девушку – против её воли – выйти замуж за богатого и могущественного старика. Героиня «Песни об Элии» Сен-Жиля, Розамонда, открыто признается: «Я не хочу идти за старика с морщинистой кожей, которая снаружи кажется здоровой, но внутри изъедена червями; я не перенесу вид его увядшего тела и убегу, как пленница...» (1) . В сочинениях ХV века «Пятнадцать радостей брака» и «Сто новых новелл» их авторы пошли ещё дальше. «Сто новых новелл» представляют собой сборник рассказов, услышанных во время весёлых собраний в Брабанте, в которых принимал участие дофин Людовик, который, поссорившись с отцом, Карлом VII, укрылся во владениях своего бургундского кузена. Среди авторов или, по меньшей мере, рассказчиков этих историй фигурируют сам дофин, герцог Филипп Добрый и многие сеньоры его двора. Тем не менее, общая составляющая у всех этих рассказов одна и та же – сквозь причудливое и порой изобретательное развитие интриги в различных эпизодах просматривается, тем не менее, один и тот же неизменный сюжет: сотня разных способов для жены обмануть своего мужа, а для мужчины – добиться благосклонности своей красавицы. Здесь нет никакой тонкости чувств: любовь, о которой идёт речь, немедленно переходит «к делу». В этих приключениях большую роль играют священники и монахи, одни слишком пристально интересуются спасением души своих прихожанок, другие взимают десятину с приходящих к ним грешниц «натурой». Так что можно смело утверждать, что здесь злоба к женщине объединяется с нелюбовью к священнослужителям. После прочтения этого сочинения можно сделать только один вывод – честных женщин в природе не существует, а эпитеты «добрая и разумная», «любезная и милосердная» всегда употребляются не иначе как в насмешку. Наиболее мудрой считается та из женщин, которая лучше всех сумеет выскользнуть из-под надзора ревнивого мужа или, против всякой очевидности, убедить его в том, что поведение её безупречно. Точно того же мнения придерживается и автор «Пятнадцати радостей брака», поскольку «благоразумная и темпераментная, полнокровная, и искренняя, и добродушная женщина не сумеет устоять перед мольбой, если тот, кто с ней обратится, таков, что станет усердно и подобающим образом её домогаться, тем более что все женщины, каким бы темпераментом они ни обладали, согласятся с тем, кто сумеет втолковать им предмет». «Пятнадцать радостей» высказывают по адресу женщин всё те же упрёки: фривольность, дух противоречия, пристрастие к поклонникам, умеющим ухаживать, способность неизменно выставлять себя жертвой, чтобы добиться от мужа исполнения своих прихотей, наконец, полное отсутствие здравого смысла, поскольку у «самой разумной на свете женщины здравого смысла ровно столько же, сколько золота у меня в глазу или сколько хвоста у обезьяны; здравый смысл покидает их прежде, чем они дойдут до половины того, что хотели сделать или сказать»(2) . Но только ли таким было отношение к женщине? К счастью не совсем. Потому что со времён трубадуров Аквитании и начала Крестовых походов возникло такое понятие как куртуазность. И теперь уже в сознании средневекового общества возникают – и что самое печально существуют вполне параллельно – две взаимоисключающие составляющие: восприятие женщины как общечеловеческого зла, несущей в себе исключительно все плохие качества, какие только есть в природе, с одной стороны, и воспевание культа Прекрасной Дамы, с другой. Хронологической гранью перелома стали Крестовые походы. Уже в первом из них, в конце XI в., многих князей и рыцарей сопровождали жёны, дочери, сёстры. В чужой земле, в сложных условиях, эти женщины, которым пришлось испытать все невзгоды, выпадавшие на долю мужчин, оказывали воинам серьёзную помощь и в сражениях, и в осадном «сидении». Это сильно подняло позиции женского пола и придало романтическую окрашенность всему движению. Характерно, что во Второй поход (1147 – 1149 гг.) отправились уже не только знатные дамы, но и все их пажи, менестрели и портные. Рассматривая поход как некую увлекательную поездку, дамы стремились обставить её как можно лучше и показать себя Востоку во всей красе своей утончённости и своих нарядов. Даже на поле брани появились отряды амазонок, а их предводительница в золочёных рыцарских сапогах, прозванная «дамой с золотыми ножками», вызывала шок у зачарованных мусульман. Что же касается жён властителей вновь образованных государств крестоносцев, то некоторые из них не только стали вмешиваться в большую политику, но даже перещеголяли здесь мужчин. Таковы, к примеру, королевы Иерусалимские Мелисанда и Сибилла, коих по праву можно было бы назвать «делательницами королей». Но особенно прославилась на Востоке властительница более высокого ранга, супруга французского короля Людовика VII Элеонора Аквитанская. Блистая нарядами и красотой, она ещё на пути через Византию пленила императора Мануила, вызвав тем самым нежелательную задержку. Самая же пикантная история произошла во время стоянки в Антиохии. Князь Антиохийский, Раймунд де Пуатье, слыл рыцарем любезным и падким на слабый пол, а при его дворе постоянно проживало множество дам. Естественно, Элеонора Аквитанская, приходившаяся князю племянницей, отнюдь не портила этого «букета». Ежедневные пиры и пышные празднества заставили крестоносцев быстро забыть о цели своего похода. Но его организатор, король Людовик, смотрел на дело иначе. Крайне возмущённый поведением Элеоноры и как государь, и как муж, Людовик был вынужден похитить собственную жену и ночью тайно увезти из Антиохии. Легкомыслие Элеоноры Аквитанской вводило в соблазн не только христиан: история упоминает о неком молодом турке, ради которого любвеобильная королева собиралась якобы оставить мужа. Так или иначе, но Людовик не смог забыть своего позора и по возвращении во Францию развёлся с Элеонорой Аквитанской, хотя и превосходно понимал, что это приведёт к тяжёлым политическим последствиям. Действительно, в результате этого шага обширное герцогство Аквитанское ушло из его рук и досталось его сопернику, будущему английскому королю Генриху II Плантагенету, за которого вскоре вышла замуж Элеонора Аквитанская. И это стало для Франции самым плачевным результатом Крестового похода… Что же касается Востока, то там европейским красоткам долго порезвиться не удалось. После падения Иерусалима (1187 г.), вновь попавшего в руки мусульман, те из них, кто не погиб во время резни, угодили в гаремы. Характерно, что в следующий, Третий поход дамы уже не отправились. Но образ и линия поведения запомнились и рикошетом отдались на Западе, где юридическое положение женщины сильно изменилось: получив право управлять владениями мужа и принимать ленную присягу, женщина впервые громко заявила о себе и вышла из мрака затворничества. Крестовые походы в не меньшей мере отразились и на менталитете мужчин, внеся в рыцарскую идею значительные коррективы. Знакомство с Византией и мусульманскими странами впервые открыло рыцарям глаза на необъятный мир, во многом несхожий с тем, в котором они жили. Ещё остающиеся и весьма ощутимые следы нравов Античности смешались там с восточной роскошью, чувственностью и изнеженностью нравов мусульман. После всего увиденного, европейским рыцарям должна была показаться достаточно дикой их прежняя жизнь в уединённом замке. Под ярким южным небом, среди сказочной природы, где рядом с опасностью рыцарь порой находил небывало богатую добычу, вероятно, впервые в жизни в его душе возникла и пустила крепкие корни страсть к наслаждениям. Однако эта страсть моментально натолкнулась на непреодолимое препятствие: запреты католической церкви. Церковь ещё задолго до того, как рыцарь познал новый мир, наложила вето на все его сексуальные инстинкты и чувственные радости, направив дух рыцаря исключительно к Богу и Вере. Одной из важнейших «истин» считалось высказывание святого Иеронима: «К чужой жене всякая любовь постыдна; к своей она должна быть умеренна; тот изменяет, кто слишком горячо любит свою супругу»(3) . И после возвращения крестоносцев, принявших новую мораль, произошло столкновение двух этих устремлений, давшее как бы частичный и временный синтез. Его подсказал и направил культ Девы Марии, как раз в это же время пришедший из Византии. Поклонение Богородице, идеальной женщине, не могло не увлечь рыцаря – в этом западная церковь не ошиблась. И всё же это выглядело слишком абстрактно. Небесный идеал требовал подкрепления живым образом, а живой имелся тут же, под боком. Два противоположных стремления, переплетаясь в душе рыцаря и не находя естественного выхода именно в силу своей противоположности, разрешились компромиссом, на первый взгляд совершенно искусственным и нелепым, породив вычурный культ той, которой рыцарь ещё так недавно пренебрегал, - культ женщины. «Самым лучшим рыцарем», «Солнцем всего рыцарства» во всех средневековых балладах назывался Говейн, племянник короля Артура, один из участников Круглого стола, обладавший всеми необходимыми для рыцаря качествами — искренностью, добротой и благородством сердца, набожностью и умеренностью, отвагой и физической силой, презрением к усталости, страданию и смерти, сознанием собственного достоинства, гордостью за свою принадлежность к благородному роду, искренним служением сеньору, соблюдением обещанной верности, и, наконец, добродетелями, по-старофранцузски называемыми «largesse» («широта души») и «courtoisie» («куртуазность, изысканность, деликатность, утончённость»). В полной мере это всё равно не может передать ни один термин современного языка. Понятие «largesse» включало в себя щедрость, великодушие и расточительность одновременно. Оно предполагало богатство. Противоположность этого качества – скупость и поиск выгоды, характерные черты торговцев и мещан, которых поэт Кретьен де Труа в своих стихах неизменно представляет в смешном свете. В обществе, где большинство рыцарей жили весьма бедно и именно на те средства, которые «благоволили им пожаловать» их покровители, литература, естественно, восхваляла подарки, расходы, расточительность и проявление роскоши. Понятие «courtoisie» ещё труднее поддаётся определению. Оно включает все вышеперечисленные качества, но прибавляет к ним ещё физическую красоту, изящество и желание нравиться, доброту и нестареющую душу, утончённость сердца и манер, чувство юмора, ум, изысканную вежливость, и даже некоторый снобизм. Кроме всего прочего, оно предполагает молодость, отсутствие привязанности к жизни, жажду сражений и удовольствий, приключений и праздности. Ему противоположны «низость, подлость, мужиковатость» (vilainie) – недостаток, присущий вилланам, мужланам, людям низкого происхождения и особенно дурно воспитанным. Поскольку для куртуазности одного благородного происхождения считалось недостаточно, то природные данные следовало облагораживать специальным воспитанием и совершенствовать себя повседневной практикой при дворе влиятельного сеньора. В этом отношении двор короля Артура представлялся образцовым. Именно там находились самые красивые дамы, самые доблестные рыцари, царили самые куртуазные манеры. В целом, можно сказать, что «куртуазная любовь» обозначает любовь, основанную на преклонении перед дамой; Нельзя не согласиться с исследователями, считающими культ дамы во многом копией вассальных отношений феодального общества, перенесённой на отношения полов. И здесь немалую роль сыграли средневековые певцы и поэты, прежде всего провансальские трубадуры. Именно они в деталях разработали целую систему нового культа и определили в нём ряд ступеней. На первой из них стоит робкий рыцарь, который не смеет открыться возлюбленной. Если, ободрённый дамой, он решается на признание, то поднимается ступенью выше и становится «молящим». Как только дама допускает его к «служению», он оказывается «услышанным». И, наконец, взобравшись на верхнюю ступень, превращается в «вассала». Происходит обряд, повторяющий феодальный оммаж (4) : «вассал» преклоняет колено перед «сеньором», вкладывает свои руки в руки дамы, и та даёт ему поцелуй и кольцо, как символ соединения душ. Отныне рыцарь будет носить цвета дамы и символ, какой она ему пожалует. Это может быть пояс, шарф, чулок, перчатка — любой предмет её туалета. Рыцарь укрепляет дар любви на шлеме, щите или копье, и чем больше рубили этот символ в битве, тем сильнее радовалась дама. «Избалованные» дамы не всегда соблюдали границы, иной раз требуя от своих поклонников невозможного. Миннезингер Тангейзер, увековеченный Вагнером, с горечью иронизирует над женским безрассудством и упрямством: «…красавице я должен принести то саламандру, то Рону течь заставить к Нюрнбергу, а Дунай – чрез Рейн перебросить. Едва скажу я «да», как «нет» она мне произносит… Одна надежда всё ж осталась у меня: если гора растает словно снег, она ответит на мою любовь; коль принесу из Индии чудесное ей древо, исполнит мне она моё желание… Нужны ей и Святой Грааль, что охраняет Персифаль, и яблоко, Парисом данное Венере… О горе мне, как буду я ей ненавистен, коль не достану вмиг ковчег великий Ноя…». Подобная «придирчивость» дамы вызывала порой осуждение со стороны современников. В различных трактатах и поэмах об этом говорится с одинаковым неодобрением. Современник Кретьена де Труа, Андрей Капелланус, автор «Искусства куртуазной любви», утверждал, что власть дамы над мужчиной – власть иллюзорная, поскольку властью этой женщину наделил сам мужчина, который и вправе отнять эту власть при злоупотреблении. Другой автор, Жоффруа де Шарни, составивший целый трактат о рыцарстве, глубоко возмущён теми формами, в которых проявлялась куртуазная любовь, и напоминал рыцарям, что вместо угождения нелепым прихотям дамы следовало бы больше думать о Боге и церкви. Тезис это, разумеется, моментально подхватила сама церковь, и знаменитый схоласт Жан Жерсон выпустил специальный труд, осуждавший «богопротивное кривлянье». Однако прекрасных дам всё это смутить не могло. Подобно своим поклонникам-рыцарям, организующим ордена, они также стали объединяться. Типичной формой таких объединений явились «суды любви» («puys d’amour»), собиравшиеся между XII и XIV веками. Эти собрания женщин произносили свои решения по всем вопросам, касающимся дел сердечных, и самые могущественные сеньоры подчинялись их вердиктам. Обычно сессии суда тянулись по многу дней и проходили либо публично, либо, если казус выглядел слишком деликатным, при закрытых дверях. Известны некоторые имена дам, председательствовавших в этих трибуналах: в числе их уже знакомая нам Элеонора Аквитанская, Сибилла Анжу, графиня Фландрская, графиня Ди, имевшая прозвище «французской Сафо», Лаура или Лауретта де Сад, увековеченная Петраркой, избравшим её своею дамой. «Суд любви» пытались устраивать и мужчины, но они оказались менее удачливыми арбитрами по делам сердечным, и достаточно быстро эта затея провалилась. Тем не менее, нам известно, что для того, чтобы «защищать неправедно притесняемых женщин», маршал Бусико вместе с двенадцатью другими рыцарями в 1399 г в Париже учредил орден Белой дамы на Зелёном поле. С тем же намерением год спустя Филипп Храбрый, герцог Бургундский тоже учредил при своём дворе «суд любви». Но следует отметить, что ни одна женщина в него не входила. Чем занимался «суд любви»? В уставе было сказано, что он был учреждён «при условии, в силу и под охраной весьма похвальных добродетелей, а именно смирения и верности, во славу, хвалу, назидание и служение всем дамам и девицам». Министры, «обладавшие высшими познаниями в науке риторики», должны были «устраивать весёлые праздники поэтического общества любви, поочерёдно один за другим, в названном месте, в два часа пополудни каждое первое воскресенье месяца». Там читали баллады, сочинённые членами суда в честь дам, и в задачу министров входило судить их «беспристрастно… невзирая на княжеский титул или высокое происхождение». Победитель в награду получал две узкие золотые полоски в гербе. Суд представлял собой также и трибунал, где, под руководством докладчиков прошений, разбирались и вопросы любовной казуистики. Каждый год в день Святого Валентина (14 февраля) устраивалось пленарное заседание суда. После мессы, которую служили в церкви Святой Екатерины в Валь-дез-Эколье, князь с министрами и прочими сановниками садились за стол. Там читали баллады, сирвенты и песни, – но на этот раз в присутствии дам, которые служили судьями. Устав суда предусматривал, что тот, кто сочинит нечто «к бесчестью, с упрёком или порицанием женскому полу, будет изгнан из всех приятных собраний дам и девиц». Его герб будет стёрт в зале заседаний, где он был изображён рядом с гербами его собратьев; его щит будет окрашен в пепельный цвет, и его станут почитать «бесчестным человеком». Несмотря на свой частично искусственный характер, «суд любви» пользовался большим успехом, и слухи об его создании вышли за пределы узкого круга аристократов. Число его участников настолько возросло, что в хрониках за двадцать лет называется не менее шестисот имён тех, кто принимал участие в его «работе». Но всё-таки, что представлял собой этот уникальный «культ Прекрасной Дамы»? Была ли это обычная «телесная любовь», щедро приправленная поэтическим гарниром, или тонкая духовная игра, не имевшая никакого отношения к «плоти»? Примечания: 1. Elie de Saint-Gules. Trad, d’apres 1’edition de G.Raynaud. - Paris, 1879. - vers 1735 – 1739. 2. Цитаты из этих двух сочинений взяты из книги: Марселен Дефурно. Повседневная жизнь в эпоху Жанны д’Арк. – СПБ, 2002. 3. Цитируется по книге: Badel P.Y. Introduction a la litterature francaise du Moyen Age. - Paris, 1969. - P. 84. 4. Оммаж (hommage) – акт оформления вассальных обязанностей и, соответственно, принятие на себя другой стороной прав и обязанностей сюзерена. Осуществлялось актом наложения рук. Это личное подчинение дополнялось религиозной клятвой в церкви, в присутствии священнослужителей.