он фотогеничен

            Гвен будто бы предвидела нежданного гостя, она провела по его лицу и одежде взглядом, высчитывая некие мелкие детали в его персоне. Что-то в её взгляде переменилось, когда она увидела, что Робин держит в руках пакет с продуктами. Она громко выдыхает и захлопывает книгу по психологии, которую читала тут же, на кухонном столе. — Это моя сестра — Гвен, — нехотя представляет Гвен, Ареллано, — а это Робин, он моя модель, — Финн цокает языком и опускает ладонь, когда видит как девушка молча кивает и тихо поднимается наверх. — Не очень общительная, — констатирует Робин, ставя пакет на пол. — Покурить можно? — Финн следит за тем, как сильные руки Робина достают из кармана пачку и не успев сказать ни слова уже наблюдает за тем, как Робин чиркает зажигалкой. Дым, что вырвался изо рта подростка, выглядит слишком вычурно, но Финну почему-то нравится. — Да, это из-за отца, не умел держать язык за зубами, — Финн быстро переводит взгляд, когда понимает, что Робин заметил его пристальный взгляд. Но лицо Робина не становится напуганным, как тогда, не стало гримасой и не покрылось негодованием, оно было спокойным. Непрошибаемым и чёрт бы вас проткнул в живот, оно было красивым.             Не сказать, что внешность парня было необычной, не сказать, что красивее людей Финн в жизни не встречал. Брехня. Встречал и в тысячу раз привлекательнее и умнее, не с такими большими ладонями и побитыми костяшками, без проклятых клыков, с чувством стиля и вкуса. Красивых парней, с которыми бы любой парень не прочь поцеловаться. — Что-то в тебе есть, — в пачке осталось всего три сигареты, но Финну всё равно — лучше прикурить, чем выпить. Робин смотрит на него и о боже, его улыбка. Улыбка с клыками, белыми и выглядит он похожим на демона, с широкими плечами, с телом, словно у греческого бога. Такая странная ассоциация и такие большие чёрные глаза.             Руки у Ареллано красивые, но не в том неприятном грязном смысле, когда твоё нутро желает, горит от сумасшедшего болезненного чувства, нет, они красивые как бывают красивыми дворы и площадки для игр. Как бывают грустно красивы многоэтажки в бедных районах, как бывают красивы улетающие на юг серые журавли. Как бывает красив первый снег.             Робин наклоняет голову и смотрит.             Как смотрят на новую книгу на прилавке с сумасшедшей ценой и смыслом на две страницы текста без воды и красивых прилагательных.             Финн отчего-то проходит в гостиную и достаёт старый магнитофон. Его пальцы тонкие, он сам это знает.             «Девичьи», — так ему говорили, так ему повторяли из раза в раз и он не думал, что это может быть как комплиментом, так и едким замечанием.             Музыка странная и Ареллано не слушает что-то подобное, но он точно знает, что это классика. Классику от обычного чего бы то ни было, можно отличить хотя бы тем, что она нравится 82% всех людей (но тут ещё нужно учитывать имеет ли человек психические отклонения или у него просто вкус отличается от этих 82%).             Но Робин входит в это число людей со странным, некомпетентным даже, вкусом.             Финн закрывает глаза и танцует вальс, изредка, он открывает глаза, чтобы не споткнуться о журналы, валяющиеся на полу.             Как слышать голос Джастина Хейворда, как понимать, что он чуть ли не плачет, как его голос дрожит и как его тонкая нить повествования обрывается на припеве.

«Некоторые пытаются сказать мне, что мысли не защитят,

И в конце ты станешь тем, кем хочешь быть…»

            Финн помнит, как купил эту пластинку на распродаже, он не знал группу и купил лишь для того, что бы от него отстал старенький продавец.             Песня грустная само по себе стала чем-то мягким, окутывающий в пелену спокойствия и Финн, если Гвен была не против, танцевал с ней вальс.             В его представлении они танцевали на глади большого белого озера, но под ними тонкая гладь не менялась, не шли круги по белой, чистой воде, и они словно феи кружились, окутанные в пене из мыслей, в облаках из хороших воспоминаний.             Это, как по всем правилам, происходило под покровом ночи, когда квакают лягушки и когда летаю мотыльки, когда даже вздох кажется оглушающим ревом, когда ты не чувствуешь себя собой, когда ты уже больше, чем просто человек из плоти и крови, когда ты весь снежный, когда чище самого доброго ангела, когда…

«И я люблю тебя, да, я люблю тебя,

О, как я люблю тебя, как люблю тебя…»

            Прикосновения горячих сильных пальцев к талии Финна были чем-то эфирным, будто бы предугаданным, чем-то, чего Финн подсознательно ждал.             И вот, с закрытыми глазами он позволяет вести себя, удивляясь тому, что Робин умеет танцевать.             Переносясь в то место, где летают стрекозы и горят звёзды на небе, где от одного лишь вздоха, хочется сразу же сделать второй, где холодно от плохого, а от хорошего ты будто падаешь на чистые белые простыни.             И Финн задыхается, открывая глаза и видя перед собой лицо Робина.             Оно чуть выше, кажется более мужественным и намного более уверенным в том, что делать дальше.             Ведь ему не страшно признать, что парни тоже бывают красивыми, что его щёки могут краснеть после взгляда на парня, потому что ему не может быть страшно. Потому что он разобрался.             А Финн пока что нет.

«Страстные любовники

Сражаются как одно целое.

Одиночка жаждет любви

И у него никого нет.»

— Не хочу уходить, — Робин приближается и стукается лбом о лоб Финна. — Куда ты уйдешь, мы ведь, даже не начали.             Последние аккорды, последний, заключительный акт, словно лебедь, летящий к солнцу, но не рассчитавший свои силы и падающий вниз, на острые прибрежные скалы.             Лебедь белый.             Как снег.