По следам Данте. Книга вторая: Долог путь

      Когда мы очутились за порогом, заброшенным из-за любви дурной, ведущей души по кривым дорогам, дверь, гремя, захлапывается за нами. И, оглянись я на дверные своды, что я сказать мог, подавленный виной? Мы поднимаемся в трещине породы, где та и эта двигается стена, как набегают, чтоб отхлынуть, морские волны.       Блаженная Джанин молвит:       — Здесь выучка нужна, чтоб угадать, какая на самом деле окажется надежней сторона.       Вперед мы продвигаемся с трудом, и тощий месяц, канув глубоко, улегся раньше на своей постели, чем мы проходим через ущелье. Наконец, мы выходим там, где горный склон от края повсюду отступает недалеко. Так мы добрались до первого круга Чистилища.       Я — утомясь, и монашка и я — не зная, куда идти; тропа над бездной идёт, безлюднее, чем колея степная. От кромки, где срывается скала, и до стены, вздымающейся высоко, она в три метра шириной. Докуда крылья простирает око, налево и направо, — весь извив дороги этой идёт равно широко.       Еще вперед и шагу не ступив, я, озираясь, убеждаюсь ясно, что весь белеющий надо мной обрыв есть мрамор, изваянный так красиво, что не только современным скульпторам подражать, но и природа стала бы напрасно.       Тот ангел, что земле принес обет столь слёзно чаемого примирения и с неба вековечный снял завет, является нам в правдивости движения так живо, что ни в чем не походил на молчаливые изображения. Он, я бы поклялся, «Ave!» говорил склонившейся жене благословенной, чей ключ любовь в высотах отворил. В ее чертах ответ ее смиренный, «Ессе ancilla Dei», был ясней, чем в мягком воске образ впечатленный.       «Это ж тёска мой, — догадываюсь я, глядя на него, — согласно евангельской легенде, тогда принесший деве Марии весть о том, что родит она Христа».       — Друг мой, не стой столбом, — Джанин молвит, стоя слева от меня.       Я, отрывая взгляд мой созерцавший, вижу за Марией, в стороне, где находится мне повелевающая, другой рассказ, вырезанный в стене. Встаю напротив, обойдя Джанин, чтобы глазам он был открыт вполне. Изображает изваянье это, как на волах святой ковчег везут, ужас приносящий в сердца тех, кто не блюдет запрета. И на семь хоров разделенный люд мои два чувства вовлекает в противоречие; слух скажет: «Нет», а зренье: «Да, поют».       Как и о дыме ладанном, который там изображен, зрение и обоняние о «да» и «нет» ведут друг с другом споры. А впереди священного ларя смиренный Псалмопевец, пляс творящий, и больше был, и меньше был царя. Мелхола, изваянная смотрящей напротив из окна больших палат, имеет облик гневной и скорбящей.       Я сдвигаюсь с места, чтобы взгляд насытить историей другой, которой вправо, вслед за Мелхолой, продолжался ряд. Там возвещалась истинная слава того владыки римлян, чьи дела священник Григорий, молясь за него, обессмертил.       — Некогда существовала легенда, — молвит Джанин, с грустью рассматривая третий барельеф, — о императоре Траяне. Он что был язычником, также он был, благодаря молитвам Григория, умершего в 604 году н.э., освобождён из ада, жил вторично, вернувшись на землю, но уже как христианин, и достиг райского блаженства.       Вдова, схватившись за удила, молит императора Траяна и слезы, сокрушенная, проливает. Всадники стоят вблизи от поляны, и в золоте колеблемых знамен парят орлы, кесарю охрана. Окружённая людьми со всех сторон, несчастная зовёт с тоской во взгляде: «Мой сын убит, он должен быть отмщен!»       И кесарь ей отвечает: «Подожди, я вернусь вскоре». — «А вдруг, — говорит вдова, как всякий тот, кого торопит горе, — ты не вернёшься?» Он же ей: «Отомстит преемник мой». А та ему возражает: «Не оправдание — когда другой добро за нас творит». И он ей говорит в ответ: «Успокойся! Чтя моё призвание, я не уйду, не осудив убийцу. Так требуют мой долг и сострадание».       Всевышний, которому известно, что было раньше и будет с нами в грядущем, создал чудо этой речи зримой, немыслимой для смертного труда.       Пока смотрю я неутомимо на смирение всех этих душ, всё, что изваял мастер, чьи работы не сравнить ни с чьими другими:       — Оттуда к нам, шагая очень тихо, — шепчет Джанин мне в ухо, — идут много людей. У них узнаем мы путь к вершине.       Мои глаза, которые, взирая, восхищались познанием новизны, к ней устремились, мгновения не теряя. Джанин говорит, чтобы я не смущался благих помыслов моей души тем, как бог взымает долг с вины. И советует блаженная подумать не о тягости мучения, а о конце, о том, что крайним часом для худших мук является час Страшного суда. Я лихорадочно сглатываю, понимая, что это время совсем скоро настанет. Вскоре после того, как я вернусь домой и начнётся подготовка к кровопролитной войне.       Сглотнув, я говорю своей «подруге»:       — То, что идёт на нас, и на людей с виду не смахивает, а что идёт — не разглядеть.       Она в ответ, взгляд опустив в печали:       — Едва ли есть наказание строже, и им так придавлены они, что я и сама сперва тоже не поняла, — затем, подняв взгляд: — Но, присмотрись и разгляди, что движется под этими глыбами: посмотри, как бьют они самих себя.       Там в нескольких метрах от нас медленно ползут по круговому подъёму, согнувшись в две погибели под тяжестью камней, привязанных к их шеям. Кто-то несёт свою ношу легче, а кто-то тяжелее. И самый терпеливый в слезах вопит: «Не могу!»       От взгляда на этих несчастных я вспоминаю как сам вёл себя самонадеянно. Да, всё так и было; я всегда верил в то, что всего добьюсь самостоятельно. Хотя, кого я обманываю? Иногда я сомневался в собственных силах и всё же просил помощи у родных и близких. Но, будучи атеистом, Бога не благодарил за всё, что у меня было в жизни до того, как отправиться в ад.       Мне становится больно и тошно от этих воспоминаний; я прячу лицо в руках, отвернувшись, и тихо плачу. «Чёрт, чёрт, чёрт, — мысленно чертыхаюсь, — боже, пощади, — молюсь ему, в отчаянии сжав зубы, — я больше не вынесу этого». Джанин заботливо обнимает меня, как раньше делала это моя мама, душа которой, надеюсь, теперь находится рядом с Богом.       — Отец наш, сущий на небесах, — запевает блаженная мученица, утешая меня, на латинском, — не замкнутый, но первенцам своим благоволенье прежде всех дарящий, — Джанин ласково гладит меня по спине и продолжает тихо напевать. — Перед мощью и перед именем Твоим да склонится всё живое, как песнью славы мы Твой сладчайший дух благодарим…       Хорошо, что я не был столь самонадеян. В сердцах я спрашиваю себя «Что бы я делал, если бы не помощь моих родных? Как я бы нашёл работу, если бы не подсказки близких и друзей? Как бы я жил в кризис, если бы не помощь всех тех, кого знаю и кем дорожу? Как бы я пережил все неудачи, не будь рядом со мной Беллы?» Да, нужно быть благодарным Богу за всё, что у тебя было, есть и будет потом. Всё, отныне я буду верующим христианином, приняв, хоть и позднее, крещение. Лучше поздно, чем никогда. «Боже милостивый, прошу, когда мы с Беллой умрем от старости, оставив после себя детей и внуков, прими нас к себе радушно… Ад я уже прошёл, ныне иду к Тебе через Чистилище, но, я хочу вернуться в Рай, оставив в могиле бренное тело. Пожалуйста, услышь меня, раба Твоего, ибо я стремлюсь выполнить свой долг перед Тобой. Спасти и защитить всех, кого смогу, вместе с моими верными друзьями и союзниками».       «Да снизойдёт к нам покой Твоей державы, затем что сам найти дорогу к ней бессилен разум самый величавый, — слышится песнопение уже вдали от нас с Джанин. — Как, волею пожертвовав своей, к тебе взывают ангелы «Осанна», так и на земле да будет и у людей. Да ниспошлётся нам дневная манна, без коей по суровому пути отходит вспять идущий неустанно! Как то, что нам далось перенести, прощаем мы, так наши прегрешения и ты, не по заслугам, нам прости! И нашей силы, слабой для борения, в борьбу с врагом исконным не вводи, но охрани от козней искушения! От них, великий боже, огради не нас, укрытых сенью безопасной, а тех, кто там остался позади».       Так, о себе и нас в мольбе всечасной, идут тени эти и несут свой гнёт, как сонное удушие ужасный, неравно бедствуя и все вперёд по первой кромке медленно шагая, пока с них тьма мирская не спадет.       — Скажите, — обращается к тем Джанин, подойдя к ним со мной, слёзы вытирающим, — и да снизойдут благодатно к вам суд и милость, чтоб, раскрыв крылья, вы вознеслись отсюда безвозвратно, где здесь тропа, которая ведёт к вершине? Если же их две или больше, то где не так обрывиста скала? Спутника моего больно угнетает наследие Адама, и он, при подъёме медлит против воли.       Ответ на эти слова, с которыми та, кто моей спутницей стал, обратился к теням, непонятно было, от кого идёт, но он гласит:       — Есть путь к отрадным сеням; идите с нами вправо: там, в скале, и человек взберётся по ступеням.       Присоединившись к душам этим, мы с Джанин идём вперёд наверх. Она всё ещё держит меня в своих объятиях и шепчет мне утешения слова. Мы идём следом за толпой несчастных гордецов, пока милая Джанин считает нужным. Но чуть она мне:       — Оставь их, поспеши; здесь, чтобы легче продвигалась лодка, все паруса и весла хороши.       Поняв значение этих слов, я, как велит свободная походка, плечи выпрямляю и вновь стройным становлюсь. Хоть мысль, смиряясь, покорно поникает. Я сдвигаюсь с места и радостно ступаю следом за лучезарно улыбающейся Джанин, и ей в ответ так же улыбаюсь. И путь пологий обоим нам уже кажется не столь тяжёлым. И святая молвит мне:       — Габриэль, посмотри под ноги! — взглядом указывая на резные картины, являющие собой примеры наказываемой гордости. — Тебе увидеть ложе стоп твоих не повредит, чтоб не чувствовать дороги.       Глянув вниз, я вижу под ногами сюжеты многих легенд библейских и всех их персонажей — от свержения Люцифера с небес до уничтожения Трои. А через, казалось бы, несколько минут Джанин велит мне:       — Подними голову! — ко мне взывая. — Уже нельзя идти так безучастно. Взгляни: подлетает ангел, нас встречая; и полдень наступил. Уважь того, кто к нам явился, чтоб говорить с нами было ему в радость. Ибо день такой более не повторится.       Посланец божий идёт к нам в белых облачениях, и глаза его светятся, словно трепещущая на заре звезда. Я кланяюсь ему учтиво. И он, широко взмахнув руками и крыльями своими:       — Ступайте, — говорит нам, — ступени здесь, и вы теперь взойдёте без труда.       На этот зов немногие идут: о род людской, чтобы взлетать рождённый, тебя к земле и ветерки гнетут!       И ангел взмахов крыльев стирает с моего лба одно из букв S, слово «грех» обозначающих. И обещает он мне лёгкую дорогу.       Я топтал священные ступени, и мне казался легче этот всход, чем ровный путь, которым идут тени.       Задумавшись, я спрашиваю Джанин:       — Скажи, что за гнёт с меня ниспал? И силы возвращаются ко мне, и тело от ходьбы не устает.       И она объясняет мне:       — Когда все S, что остаются у тебя на лбу, — и слегка касается его хрупким пальцем, — хотя тусклей и те, совсем, как это первое, сотрутся, — затем, убирает палец, — твои ноги, в стремлении к высоте, не только ускорят шаг, но и будут радоваться быстроте.       Тогда, как тот, кому не ощутимо что-либо прицепилось к волосам, заметя взгляды проходящих мимо, на ощупь проверяет это сам, и шарит, и находит, и руками достаёт с затылка, — так я, широко поводя пальцами, из вырезанных рукою ключаря всего шесть букв нащупываю над бровями. И спутница моя ласково улыбается, на меня смотря.