По следам Данте. Книга вторая: Долог путь

      Последнего достигнув поворота, мы поворачиваем направо, и нас другая занимает проблема. Здесь горный склон — в бушующем огне, а из обрыва ветер бьет, взлетая, и пригибает пламя вновь к стене. Нам пришлось двигаться вдоль края, по одному; так шел я, здесь — огня, а там — падения боязливо избегая.       — Тут надо, — Джанин остерегает меня, — глаза держать в поводьях неустанно, себя все время от беды храня.       «Summae Deus clementiae», — нежданно из пламени напев доносится к нам; и мне хочется взглянуть, что там происходит. И вижу я духов, идущих там; и то их путь, то вновь каймы полоска мой взор делят пополам.       Чуть гимн умолк, как «Virum non cognosco!» — раздаётся крик. И снова песнь течёт, подобием глухого отголоски. И снова крик: «Диана не могла в своем лесу терпеть позор Гелики, вкусившей яд Венеры». И вновь песнь звучит; и вновь превозносятся клики жён и мужей, чей брак для многих впредь являет пример, безгрешностью великий. Так, вероятно, восклицать и петь им в том огне все время полагается; таков бальзам их, такова их снедь, чтоб язва наконец зарубцевалась.

----------֍֍֍----------

      Всю дорогу, пока мы идём, друг другу вслед по краю, спутница моя неустанно твердит мне постоянно: «Будь осторожен, Габриэль, я предупреждаю». Мне солнце светит в правое плечо и целый запад в белый превращает из синего, сияя горячо; и где ложится тень моя, там алым кажется пламя; и толпа, в нём проходя, удивлена немало.       Речь между ними обо мне зашла, и дух, я слышу, духу говорит: «Не таковы бесплотные тела». Иные подаются, насколько можно, ко мне, стараясь, как являл их вид, ступать не там, где их бы не палило.       — О ты, кому уважение велит, должно быть, сдерживать поспешность шага, ответь тому, кто жаждет и горит! Не только мне ответ твой будет благо: он этим всем нужнее, чем вода нужнее индийцу или эфиопу. Скажи нам, почему солнца свет не проходит сквозь тебя, словно ты еще не встретил смерти.       Так из душ одна мне говорит; я бы и рад ответить ей немедля, но как раз тогда мой взгляд другое зрелище замечает.       Навстречу этой новая чреда шагает по пути, объятому огнём, и я медлю, чтоб взглянуть туда. Вдруг вижу — духи, здесь и там, лобзаньем спешат друг к другу на ходу прильнуть и кратким утешаются свидание. Словно муравьи, столкнувшись где-нибудь, потрутся усиками, чтобы дознаться, может быть, про добычу и про путь. Но только миг объятия дружбы длятся, и с первым шагом на пути своём одни других перекричать стремятся.       Те, новые о разватных Гоморе и Содоме, а эти о Пасифае переспавшей с быком, чья связь Минотавра породила. Как если бы журавлей летела стая — одна к пескам, другая к северным просторам, та — стужи, эта — солнца избегая, так расстаются две чреды теней, чтоб снова петь в слезах обычным ладом и восклицать про то, что им сродней.       И двинулись опять со мною рядом те, что меня просили дать ответ, готовность слушать выражая взглядом.       Я, видя вновь, что им покоя нет, говорю в ответ:       — Души, к свету мирной славы, обретшие ведущий верно след, мой прах, незрелый или безызвестный, не там остался: здесь я во плоти, со мной и кровь ее, и все суставы. Я вверх иду, чтоб зренье обрести: там есть женщина, чья милость мне даёт сквозь ваши страны смертное нести. Но, — и скорее да исполнится желание ваше, чтоб вас принял храм той высшей тверди, где радуется любовь, — скажите мне, а я в своих мемуарах напишу о том, кто вы и эти люди кто такие, которые от вас уходят там.       Как смотрит, губы растворив, немые от изумления, дикий горец, когда он в город попадёт впервые, так и эти глазеют на меня. Едва они перестают дивиться, — высокий дух дает изумлению отпор.       — Блажен тот, кто, наши посетив селения, — вновь начинает тот, кто прежде говорил, — для лучшей смерти черпает наставления! Народ, идущий с нами врозь, грешил тем самым, чем когда-то Цезарь занимался содомией с царём Вифинии Никомедом и прозвище «Царица» в день триумфа заслужил.       «Какой ужас! — неприятно удивляюсь я. — И в древности знали об ЛГБТ?! — Я в шоке. — Кто-нибудь, врежьте по мне, я грезю. Видится мне, Чистилище в седьмом кругу любовниками полнится будет в будущем».       — Поэтому «Содом» гласят их крики, как слышал ты, и совесть их язвит, и в помощь пламени их стыд великий. Наша любовь была двуполой, но по-скотски безудержная, поэтому, сходясь на этом склоне, себе в позор, мы и поминаем Пасифаю. Ты нашей казни видишь правоту; назвать всех порознь мы бы не успели, да я по памяти и не перечислю.       Боже, горе тем, кто подобным ныне грешит, однополою любовью занимаясь. Зачем? Почему? Зачем людям навлекать на себя такое? Зачем им это грехопадение? Ничего святого не останется вскоре. Чует моё сердце, всему этому виной являются действия тайных организаций и мировых богачей.       Нынче модно стало прелюбодействовать однополо; парень с парнем, девушка с девушкой. Мерзко это и отвратительно. Родителям, кто был рождён в семидесятые и восьмидесятые годы, за детей своих должно быть стыдно. От подобных связей дети не будут рождаться; и тех, кто в будущем мог бы быть оплотом в борьбе со злом, больше не будет в мире. Одна печаль да скорбь.       Как хорошо, что я и брат мой воспитаны были добропорядочными людьми. Я очень счастлив был родиться в моей семье, где рос с братом у дедушки и бабушки. Лишь хорошему они учили нас двоих, и наших дядю с тётей родных. Всю жизнь я буду помнить их уроки, чтоб детям нашим передать знания эти. Передавать из поколения в поколение.       Вот так идём мы втроём поочерёдно, огражденные пламенем от этих душ, горящих в огне за то, что они при жизни вожделением грешили. И тот, что рассказал о грешных былого, идя с нами врозь, просит меня замолвить слово за него, когда окажусь я пред лицом Христа.

----------֍֍֍----------

      Смеркается, близится ночь, и ангел вновь встречает нас:       «Bead muncbo corde!» воспевая звучней, чем песни на земле звучны, он высится вне пламени, у края. «Святые души, вы пройти должны укус огня; идите в жгучем зное и слушайте напев с той стороны!»       Он подал нам напутствие такое, и, слыша эту речь, я стал как тот, кто будет в недро погружен земное. Я, руки сжав и наклонясь вперёд, смотрю в огонь, и в памяти оживают тела людей, которых пламя жжет. Тогда Джанин и Стаций свой взор, полный укор, обращают на меня.       — Милый Габриэль, перешагни порог: здесь мука, но не смерть, — говорит спутница моя, положив руки мне на плечи. — Вспомни, вспомни же! Если я помогла тебе пройти все шесть кругов досюда, мне ль не помочь, когда мы так близко к Богу? И знай, что если б в этом жгучем лоне ты хоть тысячелетие провел, ты не был бы и на волос в уровне. И если б ты проверить предпочёл, что я не обманула тебя нимало, стань у огня и поднеси подол. Отбрось, отбрось все, что твой дух сковало! Взгляни — и шествуй смелою стопой!       А я всё не иду, как сильно бы совесть ни грызла меня. Видя мою отсталость, она, чуть смущенная, молвит:       — Габриэль, ведь это стена меж тобой и матушкой твоей, а там и не за горами возвращение домой. Мужайся же, я знаю, ты можешь. Ты прошёл чрез все адовы круги, так не убоись пламени очищения!       Я взор к ней направляю молчаливый, услышав, что совсем скоро вернусь к возлюбленной моей. А она, кивнув:       — Ну как, храбрость к тебе вернулась? — спрашивает, глазами улыбаясь.       — Ага, — отвечаю ей, лихорадочно сглотнув.       — Ну тогда, чего же мы ждём? Пошли.       И Джанин, отпустив меня, поворачивается лицом к огню и, войдя в него, исчезает в нём передо мной. А перед этим она просила, чтобы Стаций третьим шёл, доныне деливший нас в пути по крутизне.       Вступив в пламень, я был бы рад остыть под прохладным душем — зной в огне этом очень силён. Но добрая Джанин, чтобы я шёл смелей, говорит мне о моей семье и друзьях моих, что ждут меня в мире живых. Нас голос ведёт, сквозь пламя призывая; и, шагая туда, где он звучит, мы выходим там, где есть тропа крутая. Он посреди такого света поёт «Придите, благословенные отца моего!», и я щурюсь от яркости его. «Уходит солнце, скоро ночь. Быстрее идите в гору, — говорит он нам потом, — пока закатный край не стал темнее».       Тропа ведёт прямо вверх среди двух скал и так, что свет последних излучений я перед собой у солнца отнимаю. Преодолев немногие ступени, мы чувствуем солнечный заход там, сзади нас, по угасанию тени. И прежде чем огромный небосвод начнёт темнеть, что все в нем станет схоже и щедрой ночи черед наступит, для нас ступени превращаются в ложе, затем что горный мрак от нас унёс и мощь к подъему, и желание тоже.       Мы ходим, замкнутые в крутом ущелье, как один козёл с двумя сторожами спереди и сзади.       Простор скрыт от нас громадами камней, но над тесниной звезды мне сияют; гораздо светлые, чем обычно, и крупные. Так, полон размышлений и, глядя в эти дали, я был охвачен сном; а часто сон, как говорят, вещает то, о чем и не гадали.       Должно быть, в час, когда на горный склон с востока Венера, любовью полная, начинает светить, мне снится чудный сон. На лугу цветы собирает прекрасная и юная девушка, и так она, собирая, напевает: «Чтобы каждый знал, как меня зовут, я — Лея, и, прекрасными руками плетя венок, я здесь брожу одна. Для зеркала я уберусь цветами; сестра моя Рейчел с его стекла не сводит глаз и недвижима днями. Ей красота ее очей мила, как мне — сплетенный мной убор цветочный; ей нравится созерцание, а мне — дела».       Но вот уже перед зарей восточной, которая скитальцам тем милей, чем ближе к дому их привал полночный, всюду бежит тьма, и сон мой с ней. Встаю, отдохнув и, увидя вставшими учителей.       — Тот сладкий плод, который поколения тревожно ищут по стольким ветвям, сегодня утолит твои томления.       Со мною говоря, к таким словам прибегает кроткая Джанин; вряд ли чья щедрота была безмерней по своим дарам. За мигом миг во мне растёт желание оказаться наверху, и словно перья крыльев с каждым шагом ширю для полета.       Когда под нами весь уклон проплыл и мы достигли высоты конечной, ко мне Джанин свой взгляд устремляет, сказав:       — И временный огонь, и вечный ты видел, мой милый Габриэль, и ты достиг земли, где смутен взгляд мой, прежде безупречный. Тебя мой ум и знания вели; теперь своим руководись советом: все кручи, все теснины мы прошли. Вот солнце лоб твой озаряет светом; вот лес, цветы и травяной ковёр, самовозросшие в пространстве этом. Пока не снизошел счастливый взгляд той, что в слезах тогда пришла за мною, сиди, ходи — тебе во всем простор. Отныне я больше ничего не скажу; свободен, прям и здрав твой дух; во всем судья ты сам; я над самим тобою тебя венчаю митрой и венцом.       Я понимаю, что теперь волен делать, что хочу. Но лишь до тех пор, пока за мной не придёт мой самый родной, бесценный и любимый в моей жизни человек — моя мама. Я подожду, я буду ждать её здесь вместе с Джанин, что провела меня через все семь кругов и привела в это неописуемо восхитительное место.       Из моих усталых глаз вытекают слёзы, они выходят и текут вниз по щекам. Я очистился, отныне я так же чист и невинен, как новорожденный младенец. На моём лбу не осталось ни единой буквы S, обозначавшей определённый грех. Я рад, невыразимо рад и счастлив быть настолько близко к маме. Я смогу обнять её, рассказать обо всём, что мне и брату довелось пережить. А потом… потом, я смогу вернуться домой. Меня там ждут.       Боже, я безмерно благодарен тебе за шанс вернуться к жизни и начать всё заново, с чистого листа. И я надеюсь, что ты позволишь мне воссоединиться с моим напарником, без которого я сейчас продолжаю оставаться слабым и робким, как кролик.