По следам Данте. Книга вторая: Долог путь

      Пусть тот, кто хочет знать, что мне предстанет, вообразит (и образ, слушая меня, пусть держит так, как бы скала держала) любые пятнадцать ярчайших звёзд, горящих в вышине таким огнём, что он нам блещет в глаза, любую мглу преодолев извне. Вообразит Большую Медведицу, которая никогда не короче, потому что всегда видима полностью. И две крайние звезды Малой Медведицы, рог напоминающей; острие его идёт от оконечности небесной оси, вокруг которой Перводвигатель скользит.       И что эти двадцать четыре яркие звезды образуют в небе два знака, похожие на Ариаднов венец, преображённый в созвездие, и что эти два концентрических венца вращаются друг против друга. И перед ним возникнет смутной тенью созвездие, чей светлый хоровод меня обвивает своей двойной сенью. Не Вакх там воспевался, не гимн Аполлону, но в божеской природе три лица и как она и смертная соединены.       Умолкая, оба венца замирают и устремляют к нам своё сияние, и вновь их счастью нет конца. В содружестве божеств Фома молчание прерывает и молвит нам:       — Раз одно из твоих недоумений устранено и в твоём уме осталась истина, я готов разъяснить и второе. Тогда я сказал тебе, Габриэль, о Соломоне: «Такой мудрец не восставал второй», и ты не понимаешь: «неужели он мудрее, чем Адам и Христос, сотворённые не природой, а непосредственно божеством?» Ты думаешь, что в грудь Адама, откуда бралось ребро, чтоб вышла щека Евы, нёбо которой, прельстившееся запретным плодом, обрекло людей на страдания; и в грудь Христа, пронзённая, так много искупила, что стала всякая вина легка, весь свет, вместить который можно было природе человеческой, влила создавшая и ту и эту сила.       И странной речь моя тебе была, что равного не ведала душа Соломона, чья благость в пятый блеск вошла. Услышав мой ответ, поймёшь ты, что это слово с тем, что думал ты, точно совпадёт. И у нас с тобой, мой мальчик, одно мнение по этому вопросу, подобно тому как в круге возможен только один центр… Кхм, итак, позволь теперь объяснить. Всё, что умрёт, и всё, что не умрёт, — лишь отблеск Мысли, коей Всемогущий своей Любовью бытие даёт.       — Мам, как понять значение этих слов? — задаю вопрос той, что рядом со мной сидит, и внемлет словам Фомы так же, как и я.       — Габриэль, — отвечает она, — он говорит, что Мысль, Свет, Прозрение — есть бог-сын, — и легонько пальцем касается кончика моего носа, как делала раньше, когда я был ещё мальчишкой. — Всемогущий, Светодавец и Сила — есть бог-отец, а Любовь — это бог-дух… Святейший, — обращается Хелен к Фоме, чью речь я прервал, — прошу, продолжайте.       — Благодарю, любезнейшая, — говорит тот моей маме, бросившей в меня слегка сердитый взгляд. Я смутился, и Фома продолжает:       — Что ж, я остановился на триединстве Бога, — вспомнил он. — Затем что животворящий Свет, идущий от Светодавца и единый с ним, как и с Любовью, третьей с ними сущей, струит лучи, велением своим, на девять ангельских кругов, как на зерцала, и вечно остаётся неделим. Оттуда сходит в низшие начала, из круга в круг, и под конец творит случайное и длящееся мало. Я под случайным имею в виду всякий вид созданий, всё, что небосвод кружащий через семя и без семени плодит.       И воск изменчив, наравне с влиянием небес, и потому чекан даёт то смутный оттиск, то блестящий. Вот почему, при схожести семян, бывает качество плодов неравно, и разный ум вам от рождения дан. Когда бы воск был вытоплен исправно и натиск силы неба был прямой, то блеск печати выступал бы явно. Но естество его туманит мглой, как если б мастер проявлял умение, но действовал дрожащей рукой. Когда ж Любовь, расположив Прозрение, его печатью Силы нагнела, то возникает высшее свершение.       Так некогда земная персть могла стать совершеннее, чем всё живое; так девственна в чреве понесла. И в том ты прав, что естество земное не ведало носителей таких и не изведает, как эти двое. И если бы на этом я затих: «Так чем премудрость Соломона несравненна?» — гласил бы вопрос, заданный мне тобою. Но чтоб открылось то, что сокровенно, подумай, кем он был и чем влеком, он, услыхав: «Проси!» — молил смиренно. Я выразил не тёмным языком, что он был царь, о разуме неложном просивший, чтобы истинным быть царём.       Не чтобы знать, сколько имеется «движителей» небес; можно ли получить необходимое заключение в силлогизме, где одна посылка — необходимое, а другая — возможное. И вызвано ли мировое движение первоначальным толчком; иль треугольник в поле полукружья, но не прямоугольный, начертить. Так вот и прежде речь клонил к тому же я… Я в царственную мудрость направлял, сказав про мудрость, острие оружия. И ты взглянув ясней на «восставал», поймёшь, что это значит — меж царями; их много, а круг хороших мал. Вот, что моими сказано словами; их смысл с твоим суждением совместим об Адаме и о Христе.       Да будет то свинцом к стопам твоим, чтобы ты шёл неспешно, как утомлённый, и к «да», и к «нет», когда к ним путь невидим. Затем что между шалых — самый шалый, кто утверждать берётся наобум их отрицать с оглядкой слишком малой. Ведь очень часто торопливость дум на ложный путь заводит безрассудно; а там пристрастия связывают ум. И хуже, чем напрасно, ладит судно и не таким, как был, свершит возврат тот рыбак правды, чьё умение скудно. Примерами перед людьми стоят Брисон, Парменид, Мелисс и остальные, которые блуждали наугад, Савелий, Арий и глупцы иные, что были как мечи для божьих книг и искривляли лица их прямые.       Никто не думай, что он столь велик, чтобы судить; никто не числи жита, покуда колос в поле не поник. Мальчик мой, я видел, как угрюмо и сердито смотрел терновник, за зиму застыв, но миг — и роза на ветвях раскрыта. Я видел, как, лёгок и горделив, бежал корабль далёкой путиной и погибал, уже входя в залив. Пусть первый встречный, раз кто-то щедр, а кто-то любит воровать, о них не судят с богом заедино; тот может встать, а этот может пасть.       Так завершает речь свою учитель мой Фома Аквинский.       В округлой чашке от каймы к середине спешит вода иль изнутри к кайме, смущённая извне иль в сердцевине. Мне этот образ вдруг видится в уме, когда умолкает славное светило и Хелен тотчас вслед Фоме в таких словах начать благоволит, — настолько совершенно к их речам уподобление это походило:       — Мой первенец хочет, хоть и не открылся вам ни голосом, ни даже помышлением, в одной из истин снизойти к корням. Скажите: свет, который стал цветением природы вашей, будет ли всегда вас окружать таким же излучением? И если вечно будет, то, когда вы, согласно догме, воскресните и души ваши воссоединятся с бренными телами, как зрению он не навредит?       Как, налетевшей радостью стремимы, те, кто крутится в танце круговом, поют звонче и вновь неутомимы, так, при словах усердной просьбы той, живей сказалась душ святых отрада кружением и звуков красотой. Кто сетует, что смерть познать надо, чтоб в горних жить, — не знает, не вкусив, как небесной благодати сладка прохлада. Один, двое, трое, тот, кто жив и правит вечно, в трёх и в двух единый, все, беспредельный, в свой предел вместив, три раза был воспет святой дружиной тех духов, и напев так нежен, что всем наградам может стать вершиной.       И вскоре, в пламени, окружающем Соломона, голос праведный, как, верно, ангел деве говорил, отвечает так:       — Доколе Рай небесный длит праздник свой, любовь, что в нас живёт, лучится этой ризою чудесной. Её свечение пылу вслед идёт, пыл — зрению вслед, а оно — до предела, который милость сверх заслуг даёт… Когда святое в новой славе тело нас облечёт, то наше существо прекрасней станет, завершившись полностью: окрепнет свет, которым божество по благости своей нас одарило, свет, нам дающий созерцать его; и зрения тогда окрепнет сила, окрепнет пыл, берущий мощность в нём, окрепнет луч, рождаемый от пыла… Но словно уголь, пышущий огнём, господствует над ним своим накалом, непобедим в сиянии своём, так пламень, нас обвивший покрывалом, слабее будет в зримости, чем плоть, укрытая сейчас могильным валом. И этот свет не будет глаз колоть: орудья тела будут в меру сильны для всех услад, что нам пошлёт господь.