По следам Данте. Книга вторая: Долог путь

      При этом слове затихает огнезарный круг, и с ним — рождавшийся в пречистом смешение трёх дыханий нежный звук; так, на шабаш иль в месте каменистом, строй вёсел, только что взрезавших вал, враз замирает, остановлен свистом. И, о, что за трепет душу мне обнимает, когда я оборачиваюсь к Хелен и ничего не вижу, хоть стою вблизи неё и в мире всех величий!

----------֍֍֍----------

      Пока я нахожусь в смущении угасшим взором, осиливший его учитель Иоанн голос подаёт, вопрос такой задав:       — Доколе свет очей, затмённый мной, к тебе не возвратится, да возместит утрату звук речей. Итак, начни; скажи, к чему направлена твоя любовь, и отстрани испуг: взор у тебя не умер, а мутится. Матушка твоя взглядом своим да возвратит тебе зрение твоё.       — Вся любовь, которой обладал я и обладаю до сих пор, направлена к Богу, — отвечаю третьему своему учителю.       И голос тот, которым я, безглазый, утешаюсь в неожиданной слепоте, вновь налагая на меня уроки, произносит:       — Тебя на частом решете проверю я. Какие побужденья твой лук направили к такой мете?       — Учитель Иоанн, именно любовь обращает нас к нему и к слову правды.       И мой ответ обрадовал его. Он, и все остальные, ликуют и поют «Свят, свят, свят!», включая мою маму. Я понимаю, что успешно сдал свой последний экзамен.       Как при колючем свете сон разъят тем, что стремится зрительная сила на луч, пронзающий за платом плат, и зренье пробуждённому немило, настолько смутен он, вернувшись в быль, пока сознание ум не укрепило, — так мама с глаз моих всю пыль прочь гонит лучами своих глаз, сияющими на много тысяч миль. Я взор мой становится ещё острей; и вопрошает, смущенный, про того, кто как четвертый свет возник пред нами.       И Хелен мне говорит:       — В лучах его Адам славит Создателя и бога своего.       — Предтеча всего людского рода, — обращаюсь к нему, — услышь мольбу души смертной. Ответь, прошу, на мой вопрос.       — Хорошо, я отвечу на твой неизречённый вопрос, — говорит он мне. — Ты хочешь знать, давно ли я, волей Бога, вступил в Рай Земной; надолго ли он в глазах моих возник, и настоящую причину гнева, и мною изобретённый язык? — уточняет Адам, и я киваю, подтверждая. — Знай, сын мой: не вкушение от древа, а нарушение воли божества я искупал, и искупала Ева.       В Земном Раю я с Евой пробыл всего семь часов. А на смертной земле, после нашего изгнания оттуда, я прожил я с женой своею девятьсот тридцать долгих лет, — продолжает Адам, — как вам внизу так кажется. Язык же мой утерян был ещё до попытки строительства Вавилонской башни. Тогда все люди говорили на нём, как ты знаешь из легенд. И после смерти провёл я в Лимбе четыре тысячи триста два очень долгих и томительных года.       Вдруг лицо апостола Петра начинает багроветь, а побагровев, он восклицает:       — Земной захвачен трон мой, трон мой, трон мой!       — Мама, а почему учитель Пётр так разгневался? — задаю маме вопрос.       — Сейчас он сам тебе ответит, — молвит та в ответ.       — Сын мой, не удивляйся тому, что лицо моё изменилось в цвете, — говорит Пётр. — Меня услышав, все в соборе этом уподобятся мне… Недостойный Бонифаций, воссел на мой престол, что пуст перед сыном Божиим, возвёл в Риме сплошные горы кровавой грязи. И Люцифер, любуясь этим, утешает взоры.       Слыша речи апостола Петра, моя добрая и ласковая мама вдруг сводит бровки к переносице своей удручённо.       — Невеста божья не затем взросла моею кровью, — продолжает Пётр, — кровью Лина, Клета, чтоб золото стяжалось без числа; и только чтоб стяжать блаженство это, Сикст, Пий, Каликст и праведный Урбан,стеня, пролили кровь в былые лета. Не мы хотели, чтобы христиан преемник наш пристрастною рукою делил на угодных папскому престолу гвельфов и неугодных гибеллинов.       Ни чтоб ключи, полученные мною, могли гербом на ратном стяге стать, который на крещеных поднят к бою. Ни чтобы образ мой скреплял печать для льготных грамот, покупных и лживых, меня краснеть неволя и пылать! В одежде пастырей-волков грызливых на всех лугах мы видим средь ягнят. О божий суд, восстань на нечестивых!       Климент и Иоанн хотели разорить церковь, что создавалась кровью мучеников; о папская власть, в какой конечный впало ты разврат! Но промысел, чья помощь Рим спасала в великой Сципионовой борьбе, спасла, я знаю, — и пора тогда настала. И ты, мой сын, сойдя к земной судьбе под смертным грузом, смелыми устами скажи о том, что я сказал тебе!       Как дельный воздух мерзлыми парами снежит к земле, едва лишь займётся зимнее солнцестояние, так здесь эфир себя в красу облекает, победные взвевая испаренья, помедлившие с нами долгий срок. И я слежу все выше за их движеньями, пока среда чрезмерной высоты ему не преграждает восхожденья. И Хелен, когда от той меты я взор свой отвёл, говорит:       — Габриэль, опуская глаза, взгляни, куда пронесся ты!       С неземной радостью, смеясь, она возносит меня в стремительно вращающуюся сферу и возносится сама.       — Природа мира, — говорит мне Хелен, светясь в улыбке лучезарной, — все, что есть, кружа неподвижного земного шара, идет отсюда, как от рубежа. Девятое небо (Перводвигатель) окружено Эмпиреем, обиталищем божества, божьей мысли, в которой черпают свою энергию, и вращающая Перводвигатель любовь и скрытая в нем сила влияний, источаемые им на ниже лежащие небеса. Эмпирей, которым управляет Бог. В небе этом не измеряют взятой мерой, но все движенья меру в нем берут, как число «10» измеряется числом «5» или числом «2».       Незримые корни времени погружены в Перводвигатель, а его зримая листва, или вершина, расположена в остальных небесах и воплощена в движении светил. О жадность! — восклицает она. — Не способен ни единый из тех, кого ты держишь, поглотив, поднять зеницы над твоей пучиной! Цвет доброй воли в смертном сердце жив; но ливней беспрестанные потоки родят уродцев из хороших слив. Одни младенцы слушают уроки добра и веры, чтоб забыть вполне их смысл скорей, чем опушатся щеки. Кто, лепеча, о постном помнил дне, вкушает языком, возросшим в силе, любую пищу, не соблюдая посты.       Иной из тех, что, лепеча, любили и чтили мать, — владея речью, рад её увидеть поскорей в могиле. Так люди превращаются в животных, прельстившись земными благами. Размысли, и причина станет ясной: ни светская, ни духовная власть не выполняют своего назначения в мире том, и род людской идет стезей опасной. Но, верю я в тебя, Габриэль, мой любимый сын, и в брата Майкла твоего, кого люблю так же сильно, как тебя. Вы справитесь; вам по силам будет одолеть все беды и невзгоды, и братья ваши помогут вам, мои сыновья, низвергнуть бесов обратно в пекло.

Перводвигатель — Ангелы

      Первое, что вижу я в сфере девятого неба — это ослепительная точка, символ божества. Вокруг неё вращаются огни — девять концентрических ангельских кругов. Ближайшие к божеству и потому меньшие — серафимы и херувимы, наиболее отдалённые и обширные — архангелы и просто ангелы. А ведь на земле мы привыкли думать, что великое больше малого, но здесь, как видно, все наоборот.       При виде колебанья моего:       — От этой Точки, — молвит моя вожатая, — зависят небеса и естество. Всмотрись в тот круг, всех ближе к ней прижатый: он потому так быстро устремлён, что кружит, страстью пламенной объятый.       — Будь мир расположен, — говорю в ответ, — как эти круговороты, предложенным я был бы вполне доволен. Но в мире ощущаемой природы чем дальше от земли, расположенной в центре мира взор воздет, тем всё божественнее небосводы. Поэтому мне надобен ответ об этой удивительной ангельской обители, которой предел — любовь и свет. Зачем идут не по одной дороге подобье и прообраз? Мысль вертится вокруг и нуждается в помощи.       — Что этот узел напряженью рук не поддается, — ты не удивляйся: он стал, никем не тронут, слишком туг, — объясняет мама. — Насыщайся тем, что воспримешь из моих речей, и мыслью над этим изощряйся… Небесные сферы — шире иль тесней, смотря по большей или меньшей силе, разлитой на пространстве их частей. По мере силы — мера изобилий; обилие больше, где большой объем и нет частей, что б целому вредили…       — Наш свод, — продолжает она, — то есть Перводвигатель, наиболее совершенная из небесных сфер, соответствует наименьшему из ангельских колец, превысшему в знанье и в любви. И ты увидишь, если принять во внимание только силу, присущую небесным сферам и ангельским кругам, а не их видимость, то легко установить, что существует прямое соотношение между совершенством каждой небесной сферы и совершенством управляющего ею Разума, воплощенного в ее «движителях», и что большому объему небесной сферы соответствует многое содержание благотворной силы, а небольшому — малое.       И мне становится понятней понемногу, когда Хелен делится со мной своим ясным ответом. И правда, как звезда в ночи, открылась. Чуть речь её доходит до рубежа, то так железо, плавясь в мощном зное, искрит, как кольца брызнули, кружа. И все те искры мчатся в общем рое, и множатся несметней их огни, чем шахматное поле, множась вдвое.       Я слышу, хвалу поют они недвижной Точке, вокруг неё стремимы из века в век, как было встарь. И видевшая разум мой томимый молвит:       — В первых двух кругах летят, объемля Серафимов, Херувимы. Покорны узам любви, что привязывает их к богу, бег они стремят, уподобляясь Точке, сколько властны; а властны — сколько вознесен их взгляд. Ближайший к ним любви венец прекрасный сплели Престолы божьего лица; на них закончен первый сонм трехчастный… Знай, что отрада каждого кольца — в том, сколько зренье в Истину вникает, где разум утоляем до конца.       Мы видим, что милость и добрая воля определяют степень заслуг; степень заслуг определяет полноту созерцания; полнота созерцания определяет полноту любви и блаженства. Так лестница помалу пройдена. Три смежных сонма, зеленея в доле вовеки нескончаемой весны, где и ночной Овен не властен боле, «Осанною» всегда оглашены на три напева, что в тройной святыне поют троеобразные чины. В иерархии этой — три ангельских чина: сперва — Господства, дальше — Силы, в вслед за ними — Власти, в третьем чине. В восторгах предпоследних двух колец Начала и Архангелы витают; и Ангельская радость наконец.       Все эти сонмы на Бога смотрят, и по направлению к периферии власть победную изливая, увлекаемые Богом, сами увлекают. И Дионисий в тайну бытия их степеней так страстно погружался, что назвал их и различил, как я. Григорий с ним потом не соглашался. Хотя, чего уж там, — хихикнув, Хелен небрежно махает. — Сам в Раю оказавшись, он глаза раскрыл и сам же над собою посмеялся. И если столько тайных правд явил пред миром смертный, чуда в том мало: здесь Павел, узревший их — их ему внушил средь прочих истин этого чертога.       Мама ненадолго замолкает, давая мне подумать в тишине. А потом, мои глаза от утомления начинают медленно смыкаться друг с другом. Мама, сжалившись надо мной, предлагает нам посидеть на воздушной скамейке, и я соглашаюсь. Мы садимся на скамейку, Хелен прислоняется головой к моему плечу и на мгновение закрывает глаза. Я, наслаждаясь долгожданной тишиной, следую её примеру, но закрываю свои глаза буквально на несколько минут.

----------֍֍֍----------

      Проходят эти несколько минут, и Хелен продолжает свою речь, столь сладостно напевая:       — Мне не сложно ответить на твой вопрос, что вертелся вихрем в твоей голове, — говорит она, наблюдая за кружащимися ангелами в хороводе вокруг божества в пятнадцати метрах от нас. — Не чтобы стать более блаженной, — цель такая немыслима, — но чтобы блеск лучей, струимых ею, молвил «Есмь», блистая, — вне времени, в предвечности своей, предвечная любовь сама раскрылась, безгранная, несчетностью любовей. Она и перед этим находилась не в косном сне, — продолжает Хелен монотонно, — затем что божество ни «до», ни «после» над водой носилось. Врозь и совместно, суть и вещество в мир совершенства свой полет помчали, — как с лука о трех тетивах слетают три стрелы, так созданное триединым божеством имеет троякий вид: это — либо суть, либо вещество, либо соединение их.       Одновременно со вселенной был создана и градация всего сущего: на вершине мира — те, в ком чистое деянье, или «суть», «forma», то есть активные, бесплотные существа, ангелы: на дне — чистая возможность, или «вещество», пассивная материя; в средине — нерасторжимые соединения деянья и возможности (сути и вещества, «формы» и материи), то есть небесные сферы. Хоть вам писал Иероним блаженный, что ангелы за долгий ряд веков сотворены до остальной вселенной, но истину на множестве листов писцы двух заветов возвестили, как ты поймешь, вникая в смысл их слов, и разум видит сам, поскольку в силе, что ангелы, управляющие движением небесных сфер, в чем и выражается их подлинное совершенство, были бы долгое время лишены этого совершенства, если бы созданы были задолго до небес.       Габриэль, теперь ты знаешь, где, когда и как сотворены ангелы: где — «над миром», то есть в Эмпирее; когда — одновременно со вселенной и как — в виде «чистого деянья». И трех желаний жар в тебе иссяк… Из Библии тебе давно известно, что многие из ангелов низвергнуты были в Ад, а оставшиеся до сих пор упоённо кружатся в Раю, и не нужно им мыслить, хотеть, помнить: они вполне удовлетворены. Причиною паденья был в проклятой гордыне Люцифер — Маммонов отец, всем гнетом мира отовсюду сжатый.       Сонм, зримый здесь, смиренно признавал себя возникшим в Благости бездонной, чей свет ему познанье даровал. За это, по заслугам вознесенный чрез озаряющую благодать, он преисполнен воли непреклонной. И ты, не сомневаясь, должен знать, что благодать нисходит по заслуге к любви, раскрытой, чтоб ее принять. Теперь ты сам об этом мудром круге, раз мой урок тобою воспринят, немалое домыслишь на досуге. Но так как вам ученые твердят, природу ангелов изображая, что те, мол, мыслят, помнят и хотят, скажу еще, чтобы тебе прямая открылась правда, на земле у вас двусмысленным ученьем повитая.       Бесплотные, возрадовавшись раз лицу Творца, пред кем без утайки раскрыто все, с него не сводят глаз; и так как им не пресекает зрения ничто извне, они и не должны припоминать забывшиеся представления. У вас же и не спят, а видят сны, кто веря, а кто нет — своим рассказам; в одном — и срама больше, и вины. Там, на земле, не направляют разум одной тропой: настолько вас влекут страсть к внешности и жажда жить показом. Все ж, это с меньшим гневом терпят тут, чем если слово божье пустозвонством приносят в жертву или вкривь берут. Не думают, какою куплен кровью его посев и как тому, кто чтит его смиренно, воздают любовью здесь.       Для славы, каждый что-то норовит измыслить, чтобы выдумка блеснула с амвона, а Евангелие молчит. Иной гласит, что вспять луна шагнула в час мук Христовых и сплошную сень меж солнцем и землею протянула, — и лжет, затем что сам затмился день: как лег на иудеев сумрак чудный, так индов и испанцев скрыла тень. Имён популярных в Соединённых Штатах великое множество. Столько басен в год иной наскажет пастырь безрассудный; и стадо глупых с пастбища бредет, насытясь ветром; ни один не ведал, какой тут вред, но это не спасет. Христос наказа первым верным не дал: «Ступайте, разглагольствуйте!», но свое учение правды им он заповедал, и те, провозглашая лишь её, во имя веры подымали в схватке Евангелие, как щит и как копье.       Теперь в церквях лишь на остроты падки да на ужимки; если громок смех, то капюшон проповедника вздувается от самодовольства, и все в порядке. А в нем сидит птенец, тайком от всех, такой, что чернь, увидев, поняла бы, какая власть ей отпускает грех. Все до того рассудком стали слабы, что люди верят всякому вранью, и на любой посул толпа пришла бы. И священники, торгуя индульгенциями, откармливали не только своих свиней, но и многих людей, которые грязней намного, чем свиньи: самих себя, своих любовниц и приятелей.       Мама, постепенно прекратив напевать, встаёт со скамьи, и я встаю вслед за ней. Скамейка исчезает, растворившись в воздухе.       — Но это все — окольная дорога, — говорит мама, взглянув мне в глаза и, прикоснувшись рукой к моей щеке, — и нам пора на прежний путь опять, — я дотрагиваюсь до её руки и нежусь, прикрыв глаза и, нутром чувствуя, что скоро мы с ней надолго расстанемся, — со временем сообразуясь строго. Так далеко восходит эта рать своим числом, что смертной речи сила и смертный ум не могут не отстать. И слова пророка Даниила о «тьмах тем» ангелов не означают какого-либо точного числа.       Мама убирает руку от моего лица и, повернувшись спиной ко мне, продолжает:       Первоначальный Свет, разлитый в ней, воспринят ею столь же разнородно, сколь много сочетанных с ним огней. А так как от познанья производно влечение, то искони времен любовь горит и тлеет в ней несходно. Суди же, сколь пространно вознесен Предвечный, если столькие зерцала себе он создал, где дробится он, единый сам в себе, как изначала.