Упоительный

Одинок я — нет отрады: Стены голые кругом, Тускло светит луч лампады Умирающим огнем…

      Верховенский, тихо открывая дверь квартиры единственным ключом от неё, устало вздохнул. Во-первых, день и вправду выдался не слишком лёгким, а уж если совсем по-честному — тяжёлым. Бегать туда-сюда, сначала к тем, потом к этим, устроить тех, уговорить сяких, совсем не обращая должного внимания или просто забывая про еду и мало-мальский отдых, не было самым хорошим времяпрепровождением. Погрузиться в идею, уйти в неё с головой, гореть ею — неплохо, однако приходилось всегда смотреть за собою, чтобы не утопиться или не сгореть ненароком.       И всё это сопровождалось навязчивыми мыслями о Николя, от которых — как ни крути — не удавалось полностью избавиться боле чем на час-два. Но, конечно, была во влюблённости и пара плюсов: аппетит заметно снизился, отчего перерывы на еду стали немного меньше, а усталость настигала реже, чем обычно, так что продуктивность работы Петра Степановича увеличилась в разы.       Во-вторых, Пьер не любил своей квартиры. Она всегда вызывала в нём лёгкое и необъяснимое раздражение да брезгливое отвращение, а после особенно роскошных Скворешников казалась ему ещё более невзрачной и убогой, чем была на самом деле. Вместо чистых и белых, как в усадьбе, Верховенского встречали покрытые паутиной чёрно-коричневые потолки. Вместо больших окон, дававших много света утром, днём и даже вечером, в квартире всегда стоял некоторый сумрак из-за не вымытых никем стёкол, поэтому главным предметом домашнего обихода были керосиновая лампа с дешёвыми свечами, лежавшими в тумбочке, в первом же ящике. Их было так много, что они занимали его целиком. А вместо живого и в какой-то степени приветливого (оттого, видимо, что им часто пользовались) кабинета Ставрогина, в котором его встречали смертельно красивые бабочки, Пьер имел лишь маленькую неуютную квартирку с пылью на стуле, против которого всегда ужинал.       Пётр Степанович вошёл, еле-еле переставляя ноги, в такое ненавистное ему пристанище, хотя сейчас оно прекрасно гармонировало с его настроением, и сразу опустился на стул. Голова гудела от чересчур насыщенного событиями и действиями дня, спать хотелось ужасно, но у Пьера была ещё куча дел: подумать о том, о сём, отужинать, составить план действий на завтра и только после этого следовал отдых.       Однако засыпать в последние дни стало особенно трудно. Верховенский не был уверен, почему так происходило, но догадки, несомненно, были, причём самые разные.       Он взял первую попавшуюся в руки кружку, поставил чайник кипятиться и направил в окно взгляд абсолютно бессмысленный, потому как разум его был очень далеко, не в этой комнате и даже не в этом времени.       «Может, это прозвучит нелепо», — Пётр Степанович неосознанно поглаживал собственные руки в перчатках, — «может; так пусть, пусть, это ведь ничего, но…», — на удивление забыв об усталости, Верховенский принялся ходить по комнате туда-сюда; это было его обыкновенной привычкой, когда он оставался один и думал о чём-то, — «но вся штука в том, что я ничего не добьюсь, если буду с ним общаться, как с остальными, не выделяя его ни капли, если не покажу моей привязанности к нему и если сам буду для него не более чем очередным Кирилловым или Шатовым, которого можно настроить по своему ладу, точно игрушку».       «Ну а что же тебе с ним делать?»       Подходя к чайнику, Верховенский, пока не спеша отвечать на свой вопрос, обронил взгляд на невысокую спинку деревянного стула и внезапно, совсем не подумав провёл по ней пальцем. На перчатке остался слой серой пыли; Пьер скривился, потряс всею рукой, невольно прикусив щëку, затем провёл ладонью по спинке, и опять на ней появилась эта противная грязь. От увиденного ему тут же захотелось оказаться в другом месте и вовсе не важно в каком именно, главное — это подальше отсюда.       «Конечно, было бы неплохо очутиться в Скворешниках, взять ладонь Ставрогина, и чтобы он сам, потому как захотел, поцеловал мою руку, а…»       Верховенского давно уж не пугали собственные мысли. Эти чувства остались в далёком прошлом, наверное, тогда же, когда он перестал крестить подушку и усердно молиться перед сном, дабы не умереть.       «Хотя даже дом Кириллова с этим Шатовым устроил бы меня больше, чем этот уродливый уголок. Когда я здесь нахожусь, такое ощущение складывается, что я один в этом мире. И против кого мне революцию устраивать тогда?»       Пьер налил себе немного чаю, решив пропустить ужин, и, раздумывая, чем он будет заниматься завтра, пробормотал себе под нос: — Зайти бы к Ставрогину на днях, вытащить его из дома. Сидит и сидит этот рыцарь, — на последнем слове Пьер ухмыльнулся, вспоминая, какую байку на днях сочинил, да так рассказал, что почти все поверили, — в комнатке, изучая своих бабочек, и оторваться от них не может. И верно: ему люди надоели, а я наверняка в особенности. Ну, что же, это ведь только ещё один повод зайти, — кончики губ потянулись в разные стороны, образовав маленькую улыбку, а глаза опустились в пол. Видимо, сегодня был день размышлений, так как мысли Верховенского всë никак не унимались и, меняясь раз десять лишь за одну секунду, летали в голове с неслыханной скоростью.       «Конечно, надо бы что-то делать уже для достижения своих целей, но что… но что, если это — всё же болезнь?» — нахмурился Пëтр Степанович, сжимая чашку в руках. — «Нет, скорее так: вдруг это не болезнь? Ладно-ладно, но давайте допустим, что я всего-то человек с очень редкой, считайте, невиданной хворью. Тогда какая вероятность того, что и Ставрогин болен ею же?» — короткая пауза. — «И тогда каков успех моего предприятия?»       «Да никаков, я тебе твержу об этом всё время».       «Нет-нет, я вот как поступлю: якобы ненароком стану появляться рядом со Николаем постоянно; в конце концов я буду так часто рядом с ним, что он просто не сможет подумать о чëм-то, не вспомнив меня. И получается, от меня не сокроешься: я буду везде. Покажу ему, что он для меня выше всех остальных, что он особенный. Может, с его стороны как-нибудь и получится что-то…»       «Это всё не к добру. Ты опасную затеял игру. И поверь мне, я говорю как друг, то, что есть», — вещал внутренний голос, уверенный в тщетности попыток.       Но да, Николя действительно был особенным для Пьера. Иначе как можно было объяснить странные ощущения при виде Ставрогина, например, некоторую эйфорию, но странную, будто неполную, потому как ей тут же мешал сидящий в голове сутками напролёт голос, говорящий, что у Верховенского ничего не получится и что ему пора прекратить поощрять свои отнюдь не робкие надежды и безумные планы: им сбыться явно не суждено.       А чего стоило непонятное, необъяснимое и потому всегда странное для Петра Степановича душевное спокойствие всего-то при мыслях о нëм? Сразу казалось, что трудностей никаких нет и в помине, всё обязательно образуется, так что ему не придётся, как обычно, хлопотать о каждой мелочи самому, не получая никакой, впрочем, непрошеной помощи. И это страшно мешало в таком деле, требующем аккуратной, без единой промашки работы: Верховенский не мог сосредоточиться на проблемах насущных, увидеть всё в настоящем свете, дабы оценить ситуацию и предпринять что-то действенное.

В простосердечии невежды Короче знать вас я желал, Но эти сладкие надежды Теперь я вовсе потерял. Без вас — хочу сказать вам много, При вас — я слушать вас хочу: Но молча вы глядите строго, И я, в смущении, молчу! Что делать? — речью безыскусной Ваш ум занять мне не дано… Всё это было бы смешно, Когда бы не было так грустно.

      Тот инцидент в Скворешниках, между прочим, забыт не был: Пьер ясно помнил сильное, но поддающееся контролю — кто бы мог сомневаться, это же Верховенский! — желание оттолкнуть Шатова, когда тот ударил Ставрогина. Ненависть к Ивану всегда была сильной, но в тот момент, кажется, выросла во стократ.       Шатов, до этого преспокойно и премрачно сидевший в своём укромном уголке, рывком поднявшись со стула, резко оскалился, подошёл, сутулясь, к Николя, остановился напротив него и, подняв голову, посмотрел взглядом на Ставрогина, говорящим, как глубоко он был ему противен. Но как Иван Павлович в тот момент смог забыть всё то, что было между ним и Николаем? Да и забыл ли?       Через пару секунд последовал удар, к которому никто готов не был, однако предугадать, что случилось бы чрез несколько секунд, помогли бы трясущиеся губы, возможно, собиравшиеся сжаться, и прищуренные злые глаза.       Николай Всеволодович упал, а Варвара Петровна испуганно вскрикнула, зажав рот платком, Лиза продолжила полусмеяться-полуплакать, скорее всего, даже не заметив, что произошло. Пётр Степанович же, даже не дёрнувшись, перевёл совсем немного изумлённый взгляд на Шатова. Если бы никого не было, то он непременно нахмурился бы, сильно нахмурился, кулаки сжались до побледнения костяшек на и так светлой коже, а лицо перестало выражать те эмоции, которых требовала ситуация, а дало волю настоящим чувствам.       Однако такого случая не представлялось уже много лет, если, конечно, они вообще существовали раньше, поэтому он лишь уставился на Ивана Павловича. Николай Всеволодович, весь растрёпанный, но, разумеется, по-прежнему красивый и явно недовольный, схватил Шатова за ворот куртки и притянул к себе, оставив между ними не самое большое, но тем не менее почти приличное расстояние. И, конечно, как бы сильно Верховенский не ненавидел Ивана, в следующий момент он не мог не мечтать оказаться на месте бывшего члена его всё ещё бодрствующей пятëрки. Пьеру едва хватило профессионализма — ибо в актëрстве он был если не безупречен, то очень хорош для самоучки — крайне медленно двигая руками в воздухе, изобразить удивление на своëм лице, а не сделать что-то опрометчивое, например, схватить Шатова за руку и попытаться вывернуть её.       По мере того как Ставрогин, приходя в себя, отпускал дрожащего не от страха, а от переизбытка эмоций Ивана, лицо Верховенского прояснялось. Вернее, рот оставался таким же открытым (это нужно было для полного, более правдивого образа), но на губах проскальзывала довольная подлинная улыбка, которую он не посчитал нужным скрыть. Глаза Петра сначала устремились на Николя, затем были отправлены к Шатову да так и продолжили метаться меж этих двух. Увидев холодный, презрительный даже взгляд Ставрогина, Пьер тоже как-то подсобрался и, оставив своё напускное удивление, попытался повторить его вид, но ему это не удалось, потому как ухмылка не сходила с его физиономии.       Шатов, однако же, не желая оставаться больше оставаться рядом со Ставрогиным, Верховенским и другими, пихнул в грудь первого. Пьер интуитивно поднял подбородок, копируя движение Ивана Павловича, и с усмешкой проводил его, повернув голову.       «Почему ему достаточно было невзлюбить Ставрогина и, не скрывая своих эмоций, дать пощëчину ему, чтобы так докоснуться до него, взглянуть ему в глаза, а я, тщательно всё планируя, обдумывая и чего только ни делая, не получаю ничего?»       Наверное, Верховенский действительно заслужил десять минут спокойного негодования: слишком забеганный, хоть и сам он не сразу замечал это из-за притупленного чувства усталости, вечно обдумывающий не те вещи, о которых должен был побеспокоиться, он желал простой передышки и…       «…и идти со Ставрогиным бок о бок, глядя на него, думая о нëм только хорошее, получив разрешение на это; да чтобы ему самому тоже хотелось такого. Нет же, ладно, я так сойду с ума; нельзя вечность думать об одном и том же — я ведь всё для себя решил, покончил со всеми делами, так к чему эти раздумья, которые едва ли приведут меня к чему-то».       Верховенский будто брюзгливо поставил грязную от только что допитого чая кружку на стол и, вздохнув глубоко и как-то даже свободно, может, оттого, что наконец придумал решения проблем своих, отправился неторопливым шагом в спальню, плотно закрыв за собою дверь, хотя и жил один.