Упоительный

      Пётр Степанович в удивительно хорошем расположении духа шёл к Скворешникам. Как он и задумывал, нужно бы прогуляться со Ставрогиным, вывести его на улицу и без лишних глаз и ушей поговорить.       И это ему удалось. Не сразу, конечно: пришлось постоять в дверях пару лишних минут, даже когда ему объявили, что ему здесь не очень-то обрадовались и он должен был мог идти куда душе его хотелось, и поглазеть на Николая Всеволодовича, не давая ему спокойно заниматься своими делами. Однако же результат того стоил: прогулка по улицам N-ного города, совсем как тогда, в старые добрые времена в Петербурге, вселяла больше надежды и уверенности в чёрствое сердце Верховенского. — Мгм-м, Ставро-огин, я часто думаю о вас, — с таким невинным лицом, будто безо всякого подтекста, беспечно прощебетал Пьер, внимательно разглядывая дома, мимо которых они шли. — Да? — не отрывая взора от пола, хмыкнул Николай Всеволодович, видимо, даже не удивившись, и спросил леденяще-равнодушным тоном, от которого всё содрогалось. — И что же? — А то: какой мы бы с вами стали замечательной парой!.. — имея в виду их как пару исключительно революционеров, Пëтр Степанович не мог в глубине души не подумать о другом, более нравящемся ему значении.       Возникло непродолжительное молчание. Или Ставрогин не знал, что ответить на этот довольно-таки неожиданный выпад, или вообще не понял, про что говорил Пьер, хотя, казалось бы, «это же очевидно!». — Знаете, Верховенский, с вами правда трудно разговаривать и вообще находиться рядом, — совершенно невпопад и нахмурив брови пробормотал Николя, видимо, лишь для того, чтобы сказать хоть что-то, потому как ему обстановка, видимо, показалась не самой благоприятной для дальнейшей прогулки. — А с вами, напротив, о-очень легко, Ставр-ро-о-огин, — по своему обыкновению растягивая фамилию Николя и сопровождая сию фразу парой движений руки, улыбнулся Пьер — у него было какое-то странное настроение, когда осторожность сошла на нет. Он внимательно посмотрел на Ставрогина, держа спину даже как-то слишком прямо (впрочем, в Верховенском по мнению Николая Всеволодовича — и не только его — абсолютно всё было «слишком»), и пододвинулся чуть-чуть ближе. Теперь мужчины чуть касались друг друга плечами.       Ставрогин, по-видимому, ничего не заметил или же просто не обратил внимания на сие действо и, устремив свои очи в пол, то есть в мостовую, начал что-то обдумывать. Похоже, сегодняшнее его настроение было, что называется, задумчивое. А Верховенский же в это время, решив не упускать возможности, перестал разглядывать фасады домов, уже до смерти ему надоевшие, и посмотрел на Николая, а если быть точнее, на его глаза.       Они всегда ему нравились и — чего уж греха таить — словно притягивали к себе. Непонятного цвета, варьируясь где-то между серым и голубым, они были такими необыкновенными, особенно выразительными, почти всегда проницательными, иногда пронзительными, но вместе с тем часто холодными и отталкивающими. Конечно, Верховенский никогда бы не сказал об этом никому — да что уж там, он даже самому себе не признался. Пьер никогда не поднимался выше фразы: «Ну, да, глаза у него действительно красивые». Почему крайней точкой являлось именно это высказывание — у него самого точной причины не оказалось. Хотя если даже сама влюблённость в Ставрогина его никогда не пугала, только настораживала сперва, так к чему и говорить про какие-то там глаза?       Николай Всеволодович посмотрел на Петра Степановича. Тот за секунду до этого, будто предвидев действие неразговорчивого собеседника своего, отвёл взгляд в сторону, косясь на деревья и прочую растительность, которую только смог найти.       Ставрогин вновь погрузился в свои думы; а взор Пьера снова метнулся к шагавшему рядом, внимательно всматриваясь во всё, не исключая каждой мелочи: вот неизменная, таскаемая всюду трость с серебряным набалдашником, подаренная Тушиной в Швейцарии, шляпа того же вида, что и все остальные, немного мятые лацканы сюртука, жилет с многочисленными пуговицами, изысканная рубашка, имеющая высоченный ворот, огромный галстук, цепочка для часов из неподдельного золота, брюки в едва заметную полосу, совсем слегка пыльные ботинки, коротенькие бакенбарды, двухдневная щетина, аккуратно уложенные волосы цвета горького шоколада.

Что-то по моей коже

Пробирается и хочет тебя целовать!

Нет, я делаю вид, что мне всё равно! Ведь мы просто друзья. Да и какое мне дело?

      Николя, резко вынырнув из своих мыслей, недоумённо воззрился на Верховенского, задавая глазами немой вопрос, мол, что вообще происходило и почему Пьер на него так откровенно пялился — иначе это действие не удалось назвать. Пётр Степанович на это ничего не ответил, ведь в очередной раз глаза отводить было поздно, лишь пожал плечами и попытался снять с Николая Всеволодовича эту его задумчивость, перемешанную с молчаливостию, так мешавшие в полноценном диалоге.       Через несколько минут Ставрогин и впрямь более погрузился в беседу: охотнее отвечал на расспросы, предлагал какие-то идеи, сам интересовался чем-то, меньше уходил в себя. Верховенский ликовал внутри и немножко светился снаружи — ему удалось разговорить угрюмейшего человека из всех, кого он знал, и заставить рассказать о себе самую загадочную личность, а вдобавок этот же мужчина очень нравился ему.       «Ну не день, а просто мечта какая-то». — А что это за название кружка такое? — удивительным образом сохраняя равновесие, даже не шатаясь, Ставрогин вальяжно шёл по не очень-то, кстати говоря, ровной мостовой. Пётр Степанович же, увы, так шагать не умел и потому немного покачивался при ходьбе, почему-то смотря в пол и лишь изредка поглядывая на Николая Всеволодовича. — «Наши»? Это я предложил, — с улыбкой просветил Пьер, всё пододвигаясь к нему, и, хотя они шли и так достаточно близко, Ставрогин не отодвигался и отсутствие какой-то дистанции между ними упорно не замечал; если бы он понаблюдал за Петром Степановичем пару дней, ему, вероятно, даже понравилось бы чрезмерное внимание Верховенского, предназначенное только для него одного.       В своей обычной, но оригинальной для остальных манере разговора Пьер поведывал Николя о его кружке и, стараясь завлечь к себе, внимательно глядел на него: — Всё это — материал, который надо организовать. Членов кружка всего пя-я-ятеро, остальные в ожидании. Шпионят друг за другом и мне переносят, этим и повязаны. — Нет, я вам скажу как: есть одна штука получше, — Ставрогин, развернувшись и став перед Петром Степановичем, перегородил ему путь. — Подговорите четырёх членов кружка укокошить пятого, — говорил Николай Всеволодович с напором, очень уверенно, — под видом того, что тот донесёт, — тут он начал стучать тростью о плечо Верховенского, удивительно сочетающего разом две вещи: внимать собеседнику своему и воззриться на него заворожённо, радуясь, что тот сам к нему подошёл так близко, — и вы тотчас же пролитою кровью как одним узлом свяжете, — на выдохе договорил Николя, глядя прямо на Пьера, возможно, дабы убедиться, что тот действительно слушал. — Рабами вашими станут. Не посмеют бунтовать и отчётов спрашивать. А? — выпрямившись и чуть отойдя, с полуулыбкой завершил он. — А?!       Верховенский, очарованный, бесшумно похлопал в ладоши. Затем, желая коснуться щеки Николая, он протянул к нему руку со словами: «Красавец…» — но тот со смехом и, видимо, чрезвычайно довольный собой отвернулся (случайно ли?), поэтому Пётр Степанович, вытянув голову, заговорил убедительнейшим тоном, вероятно, вспомнив свои давнишние мысли: «Ставрогин, знаете ли вы, что вы красавец?»       Пьер не знал, за что принял его фразу Николай Всеволодович, если вообще заметил: за простой комплимент, лесть или похвалу за блестящую идею, но флирт в этот коротенький списочек явно не входил.       Ставрогин же, увидав свиней в загоне, засмеялся, верно, придумав какую-ту необыкновенную штуку. И действительно — он приподнял свой нос, сделавши его похожим на пятачок, и, повернувшись к Верховенскому, поинтересовался, остаётся ли он красавцем с такой внешностию. Пётр Степанович одобрил и обличье, и актёрскую игру, потому что Николя в это время начал часто дышать, изображая животных. Пьер в стороне не остался: хихикнув, он и сам принялся хрюкать, подходя к ушедшему от него Ставрогину.       Посмотрев на свиней, они резко, не сговариваясь повернулись друг к другу, уже окончательно вжившись в роль, и, хрюкая, фырча и издавая другие совсем уж непонятные звуки, прыгали, толкались, смеялись, соприкасаясь плечами и грудью.       Бесспорно, они выглядели со стороны странно. Глупо даже. Но чего бы только не отдал Верховенский за эти три-четыре секунды близости с Николаем Всеволодовичем, за возможность бросить на него короткие, мимолётные, а главное — никем не замеченные — взгляды! К чёрту в это мгновение и репутацию (впрочем, «к чёрту» только с тем суждением, что она вряд ли пострадала бы из-за этих действий, так как их некому было здесь увидеть), и мнение чужих людей, никогда не заботившее его, пока, конечно, ему не требовалась от них какая-то выгода, и внутренний голос, твердивший всё время одно и то же: уже противно слушать.       «Но ещё противнее слушать, как он мягко и непринуждённо болтает с Шатовой или Лизаветой, помолвленной, меж прочим, с Маврикием, а мне отвечает убийственным ледяным взглядом и просит уйти».       Итак, Пьер, несомненно, пожертвовал бы — правда, не слишком охотно — и тем и другим за это очень непродолжительное удовольствие, если бы понадобилось, но, к счастью, никто ничего не требовал. Вот без сомнений и всяких сожалений можно было бы отдать их за любовь Ставрогина к себе, «однако тут уж, Пьер, фантазия твоя разыгралась не на шутку; и ни к чему об этом размышлять».       Когда мужчины, вдоволь нахохотавшись над животными, обсудили их дальнейшую судьбу, обозвав приблудными и рассказав им, свиньям, что их пустят на мясо, они перешли к более существенным вещам: требовалось переговорить насчёт вечера у «Наших», обещание прийти на который Верховенский ранее — очень, к слову, удачно — взял у Николя, что Ставрогину делать, кого изображать и так далее… На удивление, мятежник и без малого революционер обсуждали столько подробностей, что в конце концов дошли до вопроса, как Николаю придётся сидеть.       Пьер на протяжении всей прогулки вёл или, по крайней мере, старался вести себя достаточно галантно, не слишком ударяясь в странные вопросы — ещё успеется — и такие скрытные намёки, что сам Сократ не расшифровал бы их. Всякие полукомплименты-полуфлирты и ну совсем вопиющие нарушения личного пространства он решил оставить: потом. Не стоило так сильно навязываться Ставрогину: чего доброго, отказался бы ещё от участия в его кружке, а это будет очень, крайне прискорбно.       Домой Верховенский шёл с на редкость хорошим настроением. Он и Николя долго вместе гуляли по городу, разговаривая обо всём на свете: начиная с «Наших» и заканчивая былыми временами, когда они, кажется, только-только познакомились. Это было в лицее. О, конечно, Пьер и подумать тогда не мог, что этот человек так поменяет его мысли, цели, даже чувства и уклад жизни.       Просто удивительно, как много может сделать один человек, иногда даже случайно!       Несколько лет — тогда ещё подростки — учились в лицее, не то чтобы тесно общаясь, — так, скорее, хорошие товарищи или друзья от нечего делать, как Онегин с Ленским. Ставрогин, по-видимому, используя фразу «А как это увлекательно — проверять силу своего влияния на другого человека!» в качестве жизненного девиза, своей бесстыдной разнузданностью подхватил и Пьера, закружив в этом отвратительном водовороте, сделав из мальчишки, усердно молившегося Богу по нескольку раз перед сном, убеждëнного атеиста с очень опасными, провокационными идеями.       Так они проучились несколько лет вместе несколько лет, но им пришлось расстаться: мать через свои связи определила Николя в один из элитных полков, возможно, втайне надеясь, что там её сын образумится. Но в армии его выходки стали ещё страшнее: он побывал на многих дуэлях; одна из них закончилась смертью его противника, во второй же раз соперник был серьёзно покалечен.       Устраивал Ставрогин и многочисленные кутежи, так что его скоро разжаловали из офицеров в рядовые. Однако Варвару Петровну такое положение дел не устроило — она продолжала слать множество писем «соответствующим лицам», чтобы её Николеньке выпала возможность выслужиться. Его вновь — нужно отметить, достаточно быстро — произвели в унтер-офицеры, а затем он сам вышел в отставку.       Направившись прямиком в Петербург, он встретился там, как и было условлено в письмах, изредка писавшихся друг другу, с Петром Степановичем, уже погрязшего в грязных подворотнях города. Туда же двинулся и Ставрогин. Впрочем, если первый был то тут, тот там, мелькая между пьяницами и наркоманами и обществом довольно высоким, то второй окончательно опустился на дно.       Не зная, что такое мораль и как ею пользоваться, Николай Всеволодович сошёлся со всяким отребьем петербургского общества, а посещая все попойки, — сперва с кем-то, для непонятного опыта, просто так — и сам начал кутить. Он приобрëл славу человека известного (в своих кругах, конечно), разбрасывающегося деньгами, щедро поящего своих собутыльников, в то время как Пьер хлопотал где-то ради каких-то идей: Николя тогда не слишком вдавался в подробности.       Ставрогин меж тем очень скоро после такого образа жизни связал себя узами брака с Марьей Тимофеевной. Эта женитьба действительно плохо повлияла на Верховенского. Она произошла на спор, по пьяне, по несусветной глупости, а он этому не препятствовал, за что потом, года через четыре, жестоко себя корил. Впрочем, может, и не стоило?..       Но наконец вняв увещеваниям матери, Ставрогин наведался в Скворечники, нарушив первым же своим появлением привычный, мирный уклад жизни городка. Страстные и прилюдные три поцелуя с женой Липутина, происшествие с отцом Гаганова, укус за ухо своего дядюшки-губернатора — самые выдающиеся его «достижения». Хоть это и было следствием белой горячки, появившейся после одного трагического события в жизни Николя, произошедшего ещё там, в Петербурге, где, кстати говоря, и остался Пëтр Степанович, начинавший недоумевать по поводу странной тоски своей по Ставрогину, и общество, и родные, и он сам единогласно решили, что ему лучше ненадолго уехать в Европу — попутешествовать.       В итоге пропутешествовал Николай четыре года.       В Париже он успел встретиться, погулять и расстаться с Марьей, бывшей женой Шатова, сойтись с Лизаветой Тушиной, еë семьёй — Дроздовыми и Маврикием Николаевичем, сватаемым к девушке своей крестницей, Юлией Михайловной, вновь встретиться с Варварой Петровной, приехавшей по зову Прасковьи Ивановны — матерью Лизаветы и Дарьей Шатовой.       Однако приехавшие гости всё перевернули: узнав о планах новой супруги губернатора из города, Варвара Петровна тут же переделала всё по-своему: свела Ставрогина с Тушиной, перетянув, между прочим, на свою сторону и Прасковью Ивановну. Всё получилось так быстро, так скоро, что Николя был вынужден объяснить своей матери, дабы она «не хлопотала для него насчёт Лизы».       Тем временем Дроздовы порешили поехать в Швейцарию — Ставрогины, конечно же, сопровождали их. Там же к ним присоединился и Пëтр Степанович, приглашëнный Николаем Всеволодовичем.       Но вскоре Варвара Петровна по просьбам сына уехала в Россию, и сразу же между Тушиной, Шатовой и Ставрогиным кое-что произошло. Лиза, чувствуя, что что-то неладно стало в отношениях её с Николаем Всеволодовичем, начала капризничать и в конце концов решила приблизить к себе Верховенского, чтобы заставить ревновать своего возлюбленного. Однако план не удался: словно вспомнив былые времена, Пьер и Николя стали очень дружны, но теперь не от обстоятельств, а сами по себе, как это обычно бывает с людьми.       Устав от вечных придирок Лизаветы, Ставрогин затеял интрижку с Дарьей Шатовой. А вскоре после этого Пëтр Степанович внезапно уехал, чем несколько огорчил его, решив разобраться с непонятным отношением относительно Николя; к тому же у него появились другие дела.       Потом и Николай Всеволодович собрался в Петербург. С Тушиной он простился будто бы по-дружески; во всяком случае, Лизавета с улыбкой проводила его, а после стала задумчива и неразговорчива. Казалось, она даже имя бывшего любовника забыла. Прасковья Ивановна постановила, что размолвка произошла по «гордому и строптивому характеру дочери еë». И хотя много доводов могли бы привести люди, дабы доказать правоту этого высказывания, истинной причины они так и не узнали.       По приезде в Россию Ставрогин вспомнил, как он жил в Петербурге несколько лет назад, и и хотел было повторить тот опыт, но уже не в такой мере. Однако ему это не удалось: Варвара Петровна, узнавшая о разрыве, прислала пару-тройку писем ему, слëзно упрашивая его приехать в Скворешники. Ставрогин спорить с нею не стал, и вместе с Верховенским, уже окончательно решившим характер своих чувств, они покатили в город N.