Упоительный

I

— Только уговора нет и не было, а была одна моя воля, и теперь одна моя воля, — прерывисто проговорил Кириллов, раскачиваясь из стороны в сторону: он с недавнего времени решился каждый день выполнять разные упражнения с найденным пару дней назад в одном из ящиков комода мячом, подаренным Ставрогиным ещё в Швейцарии. — Я согла-асен, согла-асен: пусть воля, — примирительно поддакнул Верховенский, махнув ладонями и кивнув головой. — Но лишь бы эта воля не изменилась, — немного напряжённым голосом добавил он. — То есть, — Алексей Нилыч вздохнул и посмотрел прямо на Пьера, — если вы накуролесите и будут виновных искать, а я вдруг застрелюсь, — он, нагнувшись пару раз, вновь уставился на гостя, — то оставлю письмо, что это я? — с полуусмешкой подытожил Кириллов. Впрочем, ему было не очень смешно. — Да, но вспомните: вы обязались, что когда будете сочинять предсмертное письмо, то не иначе, как вместе со мной, — Пётр Степанович очень быстро, как будто даже проглотив сказал: «Да». Когда он начинал разговор в обыкновенной своей манере, то это всегда невероятно раздражало Алексея; тотчас хотелось завершить диалог или, придавив Верховенскому ногу, — обязательное условие! — попросить говорить нормально, как все, без его извечного «бисера из слов». — Я не обязался, — молчание, перебрасывание мяча из одной руки в другую, многозначительный взгляд, — а согласился, потому что мне всё равно.       Послышался раздражённый выдох, который Кириллов истолковал так: какая вам разница, уж будьте добры, не придирайтесь к мелочам, от формулировки ничего не зависит. Но Алексей Нилыч вообще-то никогда так не думал, а не то бы просто промолчал.       «Но ведь обязываться и соглашаться — это же совсем разные вещи».       Верховенский же, фыркнув, отвернулся и, найдя фотографию чёрт знает зачем, бережно хранимую Кирилловым на полке, вместо ответа начал распространяться про неё.       Она была сделана в Америке несколько лет назад. На ней Алексей в шляпе с серьёзным лицом и скрещенными напряжёнными руками, нахмурившись, глядел прямо в камеру. Рядом с ним стоял Шатов. Он был чуть повеселее: его лицо украшала маленькая, практически незаметная улыбка. Иван тоже надел шляпу, но руки опустил вдоль туловища, а одна из них покоилась в кармане штанов. Мужчины тогда очень долго ходили по всяким магазинам, выбирая одежду, и в конце концов остановились на тех же самых брюках, с которых они начинали. Об этом им рассказал Джонсон, друг из Америки, кстати говоря, и сделавший эту фотографию.       Алексей Нилыч ностальгически улыбнулся, вспомнив былые времена, и подумал, стоило ли сказать пару слов Верховенскому об этой фотографии. Впрочем, он не испытывал неприязни к нему, так что охотно рассказал про его с Шатовым опыт в Америке, а затем они плавно перешли к Федьке Каторжному. Но когда Кириллов поинтересовался, кого именно Верховенский хотел зарезать, то тот не ответил, а, помолчав, сменил тему, быть может, подумав, что сделал это для Алексея очень незаметно: — Зна-аете, — словно не совсем уверенный в правильности сего решения, Пётр Степанович запнулся, — а подарите-ка мне ваш мяч. К чему-у-у вам? — возможно, ему показалось, что он не получит его бесплатно, поэтому, мотнув головой, улыбнулся и добавил быстрёхонько. — Я заплачу́.       Кириллов посмотрел на Верховенского: конечно, с этим человеком никогда не приходилось быть до конца уверенным, но отчего-то возникло ощущение, что Пьеру эта вещица действительно была нужна. Почему — это уже стало другим вопросом, правда, пока непонятным, и вряд ли он, Алексей Нилыч, когда-то узнал бы ответ на него.       Кириллов взглянул на красный мячик, улыбнулся, устремил свой взор на Петра Степановича и, кинув ему подарок, простодушно произнëс: — Возьмите так.       Когда Верховенский, о чëм-то быстро поговорив с Шатовым, ушëл, Кириллов почти сразу после этого спустился, дабы узнать о состоянии больного друга: кашель вот уже несколько дней не оставлял его, головная боль также не уходила.       Нашëл он его в некотором напряжении. Оно и понятно — Пëтр Степанович и Иван Павлович питали жуткую ненависть друг к другу (Кириллов до той поры не ведал даже, что можно настолько невзлюбить человека), а Алексей Нилыч, зная, как порой — если говорить честно, то почти всегда — трудно разговаривать с Пьером, не сомневался, что тот очень нехорошо подействовал на состояние соседа. — Приход Верховенского и разговор с ним на вас плохо сказался, не так ли? — стоя со положенными друг на друга руками, Алексей пытался не выдавать небольшого волнения за самочувствие Ивана.       Шатов же хранил задумчивое молчание. Он лежал словно дремля, и хотя глаза его были открыты и устремлены в потолок, казалось, не воспринимали ничего. Но внезапно забытье спало с него, и он, повернувшись, увидел терпеливо ждущего ответа Алексея, сел на кровати и, досадливо выдохнув, отозвался страшно хриплым голосом: — Да. Удумал себе, будто может отпускать меня на волю, как хозяин ще… — сухой кашель не дал ему договорить.       Алексей Нилыч, понимая, что никаких улучшений не было и в помине, захотел сделал что-то для Ивана. Единственным и первым, что пришло ему в голову, стало: — Принести вам чаю? — улыбнулся Кириллов, заранее зная ответ: Шатов, возможно, поначалу и отказался бы, не желая беспокоить и так занятого разработкой моста Алексея, но потом всё же принял его с кучей благодарностей и искренней, радостной, даже какой-то детской улыбкой.

II

      За столом собралось довольно много людей: Кириллов и Шатов, Эркель, неизменно таскавшийся за Верховенским, пятëрка — опять же — Верховенского, ещё человека четыре, почти никому не известных, Ставрогин, (по сочинённой мужчинами ранее легенде) мрачный член-учредитель из-за границы, о котором были наслышаны все, находящиеся в этой комнате, и, наконец, сам Пëтр Степанович.       Вступление — разговор обо всяких мелочах не могло быть очень длинным, поэтому Пьер всё ближе и ближе подступал к делу, пока в конце концов не вышел на прямой вопрос, призывающий к откровениям: — Неужели, господа, меж нами может заключаться доносчик?       У всех присутствующий сразу сделались такие лица, будто предатель уже точно был здесь, а они узнали о нём только сейчас. И Верховенский, чрезвычайно довольный произведённым эффектом, по крайней мере, Алексею так повиделось, продолжил, принимая весь огонь на себя, чем вызвал почти беззвучный смешок Кириллова: — Ежели и так — боле всех компрометировал себя я. А потому спрошу-у-у: если бы ка-аждый из нас — слышите? каждый! — многозначительно выделил эти слова Пётр Степанович, — знал о замышленном политическом убийстве, то пошёл бы он донести? — удивительном образом оглядывая всех разом, завершил свой коротенький монолог он. — Позвольте обратиться к вам первым…       После ответа нескольких джентльменов и Эркеля, то и дело кидавшего взгляды на Верховенского, что не могло укрыться от внимательного Алексея Нилыча, Шатов, до этого тихо стоявший у шкафа, словно призрак или тень какая, широкими шагами и покачиваясь двинулся к выходу. Пëтр Степанович с улыбкой (впрочем, как отметил Кириллов, через секунду она исчезла) остановил его и, даже не полностью оборачиваясь, смотря в окно, проговорил таким тоном, словно объясняя очевиднейшую вещь неразумному ребёнку: — Ша-атов… Ведь это для вас же не выгодно.       Иван отозвался не сразу: немного подумав, наклонился и парировал, широко открыв глаза и подняв брови, не скрывая своей неприязни: — Зато вам выгодно… — его лицо скривилось, и мысли забегали по всей голове в поисках нужного выражения, — как шпионному подлецу, — и вышел прочь из дома.       Кириллов заметил, оглядывая комнату, как Эркель, потупив взгляд, сжал кулаки, но ничего не сказал. Верховенский на этот выпад только рассмеялся, явно наслаждаясь своим лидерством.       Вокруг тут же послышались десятки вопросов: «Кто этот господин? Точно не донесëт ли?» — и тут же ответы на них: «Был бы шпионом — не ушëл, а остался материал собирать».       В общей суматохе Кириллов, да и остальные не сразу заметили, что Николай бесшумно встал, надев шляпу, повернулся к двери, ведущей в коридор, а оттуда — на улицу. — А вот и Ставрогин встаëт… Ставрогин тоже не отвечал на вопрос! — с явной претензией в голосе, поднявшись со стула, громко объявил гимназист-подросток, против участия которого так препятствовала сидящая рядом с ним девушка.       Настроение Верховенского, отметил Алексей Нилыч, поменялось за секунду. Если до этого он хихикал, улыбаясь, то теперь насторожился, как преступник, уличённый в обмане: ухмылка исчезла с его лица просто мгновенно. Однако Пьер не повернулся, оставшись в своей прежней позе, видимо, не пожелав приложить хоть сколько-нибудь усилий даже для Николая Всеволодовича, очень полезного человека в таком деле. Конечно, Кириллов не мог знать этого, но догадывался благодаря своим несложным наблюдениям. — А я не вижу необходимости отвечать.       Алексей, стоя слишком далеко от Ставрогина, не смог разглядеть направление его взора и различил только тон. Он был каким-то странным — такого Кириллов ещё не слыхал.       На пухлом личике хозяйки — Арины Прохоровны, отразилось удивление и непонимание. Такой вид можно было заметить у людей, которые только что разгадали давнишний обман, раньше его не заметив, и теперь чувствовали себя чрезвычайно глупо и потерянно, вовсе не зная, как действовать. — Мы себя компрометировали… — начала было она вместе с несколькими людьми, но Николай Всеволодович разом их перебил, насмешливо смотря на всех. — А мне какое дело, что вы себя компрометировали?       Под ряд вопросов, полных негодования и изумления, Ставрогин ушёл с этого собрания, даже не оглянувшись. За ним, воровато посмотрев на собравшихся, последовал Верховенский. Кириллов, тоже не собиравшийся здесь надолго оставаться, тяжёлыми шагами пустился вслед за мужчинами, услыхав только последнее рассеянное замечание от Арины Прохоровны: «Это же чёрт знает что творится…»       Алексей Нилыч вмиг благодаря быстрой ходьбе оказался рядом с выходом, остановившись у самой двери, различил злой и жёсткий голос Николя, возможно, с маленьким оттенком горечи. — Вам Шатова кровь нужна. Этой мазью ваши кучки слепить хотите. Только знайте — Шатова я вам не отдам! — А не вы ли мне рецепт этой мази предложили, а, сами? Неужто запамятовали, а?       Кириллов, наконец выйдя из своего «убежища», воззрился на Ставрогина, явно недружелюбно смотрящего на Верховенского. Впрочем, тот тоже запредельной добротой не отличался, потому как за считанные секунды до этого вперился руками в лацканы коричневого сюртука, притягивая Николя к себе, крича ему прямо в лицо. Собеседнику это не понравилось, и он, грубо, но совсем не сильно пихнув Петра Степановича (тот даже не упал), рявкнул: «Какой рецепт?!» — хотел было отойти от него, но не тут-то было: Пьер остановил его, ухвативши за предплечье, развернул к себе и, кинув недовольный взор на Алексея Нилыча, свидетеля их перепалки, попросил очень спокойно: «Николай Всеволодович, постойте».       Ставрогин от такой неожиданности — этого обычного, безо всяких прикрас тона Верховенского — тотчас же остановился и развернулся к Петру Степановичу. Тот, спускаясь с крыльца и заходя за него, остановился прямо у окон дома, знаком приглашая туда и его. Кириллов же, догадавшись, что Пьер не пожелал, дабы он услышал их разговор, закрыл дверь и пошёл домой другой, коротенькой дорогой, той же самой, которую использовал и Шатов, ещё не ушедший далеко. Алексей надеялся в скором времени нагнать его. Тем более ему-то, честно говоря, не очень и хотелось слушать навязчивые предложения и уговоры Верховенского, даже к нему не относящиеся («И на там спасибо!»).       Меж тем у крыльца разыгрывалась вот какая драма: Пьер, имевший в глазах, обращённых на Николя, какую-то странную надежду, часто дыша, приглушённым голосом, начиная с, конечно же, введения, вещал: — Вы никого не оскорбляете, но вас все ненавидят. Вы держитесь со всеми ровней, вас все боятся — это хорошо, о-о-очень хорошо-о… — пауза Петра Степановича из-за вдоха для очередного монолога и непонимающий взгляд Николая Всеволодовича, направленный на энтузиаста с гениальными, но, увы и ах, непринятыми идеями. — Вам ничего не значит пожертвовать ничьей жизнью, своей даже. Понимаете, вы именно таков, какого надо для моих планов, ну!.. — прикоснувшись на мгновение к сюртуку Ставрогина, отчаянно воскликнул Верховенский, немного жутко улыбаясь, словно желая одной лишь ухмылкой уговорить его.       А Николя, судя по всему, не очень нравилось выслушивать безумные мысли Пьера, потому что он посмотрел на него с вопросом в глазах. Это значило одно: допустим, а что дальше?       Ответ не заставил себя долго ждать. Сразу ухватившись за возможность продолжать просвещение Николая Всеволодовича, Пётр Степанович восхищённо рассказывал, приводя примеры. С каждой новой парой слов его голос от восторга делался всё тише и тише, пока наконец не стал шёпотом.

Я подвергну сомненью

Все теоремы мирозданья.

— А мы проникнем в са-амый наро-о-од. «Наши» — это ведь не только наш кружок. Адвокат, который защищает богатого, коварного, страшного убийцу, подростки, избивающие женщину для веселья, опыта, и их учитель, смеющийся над Богом заодно с детьми, поэты, директора, врачи, профессора — уже наши, на-ши! Наших много!       Николай Всеволодович нахмурился, но не от непонимания (по крайней мере, Пьер на это очень надеялся), а от жутких россказней. Возможно, он даже подумал, что Верховенский окончательно помешался на своей идее. — Только представьте: народ пьян. Матери пьяны, отцы пьяны, дети пьяны, а церковь… ха… — выдавленный смешок с широко открытыми глазами, — одна только пустота-а-а. Так дайте взрасти поколению! — голос едва не сорвался на визг, но тем не менее умоляющим стал. — Понимаете ли, пару поколений разврата необходимо, без этого никак!

Где порог, где эта грань,

Чтоб за нас решать?

— Кто вы? — невпопад и как-то вызывающе буркнул Николя. — Сейчас-сейчас… — Пьер не договорил, а потому с темы не перескакивал. — Мы пустим легенды с пожарами, мы станем разруше-ением. Затуманится Русь, и тогда мы представим народу… — Верховенский предусмотрительно замолчал, чтобы подогреть, казалось, только нарастающий интерес Ставрогина. — Кого? — Ивана-царе-евича… — ухмыльнувшись, объяснил Пётр Степанович и уставился на собеседника: ожидание улыбки в ответ стало очень заметно. Тот только сдвинул брови, явно не догадавшись, про что говорит Верховенский. — Ну, Ивана, — пояснил Пьер, однако после этого выражение лица Николая Всеволодовича не изменилось. — Вас, Ставрогин, ва-ас, неужто же не поняли? — Самозванца? — улыбнулся краем губ Николя. — Да! — просиял Пётр Степанович. — Гордый, как Бо-ог, ничего не желающий, равнодушный ко всем идеям, почти что мёртвый…       Но Николая Всеволодович на протяжении этой фразы медленно качал головой из стороны в сторону, явно выражая своё несогласие. — Не хотите? — в душе опешил Верховенский, но виду не показал, а только поднял брови, хихикнув. У него была такая привычка — скрывать злость или раздражение за смешками. — Боитесь, что ли? Но я ведь почему за вас схватился-то — вы ничего не боитесь, — но, так как это никак не подействовало на Ставрогина, Пётр Степанович переменил тактику. — Хорошо, я вам без денег в самые же ближайшие дни кончу с Марьей Тимофевной да приведу… — он запнулся на полуслове и договаривать не стал.       Вопреки ожиданиям Пьера, Николай молчал. В конце концов ему, по-видимому, надоело ждать, а потому он развернулся и сделал пару шагов, показывая, что боле не имел желания вести разговор, но тут его вновь схватила кожаная перчатка, которую он наверняка узнал бы и из тысячи. — Стойте! — Пётр Степанович смягчился. — Ладно, дам вам три дня — уж больше не могу-у-у… А там ваш ответ, слышите? — Слышу, — как отрезал Ставрогин, сбрасывая руку Пьера, всё ещё покоившуюся у него на предплечье, и ушёл той же дорогой, что и Кириллов и Шатов. — Ещё свидимся, — тихо проворчал ему вслед Верховенский и двинулся обратно к дому, где проходило заседание. Всё же уход Николя не означал крах всего — надо было как-то объяснить уход сразу четырёх человек, так как терять всё уже имеющееся не очень хотелось.       И, прокручивая свой новый монолог, которому просто необходимо было стать очень убедительным, Пётр Степанович двинулся обратно к дому, совершенно забыв про совсем немного растрёпанные волосы, хотя и очень внимательно относился к своему внешнему виду. Сейчас не представилось возможности подумать об этом — мысли крутились вокруг других вещей, более важных.       Потом Верховенский, вспомнив про Ставрогина, хихикнул, прикрыв перчаткой рот.

…Маска не спасёт.

И тот, кто назвался Богом,

В бездну упадёт.

Справедливый суд грядёт,

Кара человека.