Упоительный

      В дверь кто-то постучался. Удивительно, как я мог уловить довольно-таки тихий — полагаю, только пока — стук через, напротив, громкую музыку Лямшина, засидавшего за своим пианино. Я даже думал, что для него одного этот инструмент и купили, будто заранее зная, что пару-тройку раз в неделю к ним будет приходить музыкант, играя что-то весёлое, дабы скрыть незаконные замыслы, каждый раз звучащие за столом.       Открывать не спешили, видимо, потому как не услышали. Я тоже на этот стук внимания особого не обратил, рассудив, что мне, верно, показалось, раз никто другой никак не отреагировал, и продолжил сидеть в углу да смотреть в окно, ожидая прихода Петра Степановича. Всё-таки ради него одного я верчусь в этих кругах, мне ненавистных.       Как оказалось, об отменившемся накануне заседании ему никто не сообщил, никто не предупредил. Причина была затейлива и до смешного глупа — забыли. Просто-напросто не вспомнили об этом. Я, только войдя сюда и за минуту-другую вникнув в курс дела, уже представлял негодование Петра Степановича, как только он узнает, что пришёл на какой-то праздник по поводу дня рождения Виргинского, а не на заседание, посвящённое революции. Что же, он наверняка уйдёт сразу после этого известия, если, конечно, не ждёт никого. Но кого он мог бы ждать?       Но тогда и я ради чего здесь сижу? Из-за двух минут общения с Петром Степановичем? Чтобы я, кое-как скрывая свою чрезмерную радость, воскликнул, сияя: «Здравствуйте!» А он мне пренебрежительно (В последнее время Пётр Степанович что-то стал немного грубее со мной, чем раньше, но это, верно, от усталости, и я ни капли не сердился на него за это.) в ответ: «Приветствую, Эркель». Я ему, стараясь развеселить: «Пренеприятнейшая история получилась, верно, Пётр Степанович, а?» Он промолчит, быть может, вздохнёт. Я продолжу как ни в чём не бывало: «Вы и так устали сегодня, а тут ещё туда-сюда бегать за просто так…» А он бы взглянул на меня недоверчиво, подумал о чём-то и, лукаво улыбаясь, задал такой щекотливый вопрос: «А чего же вы там сидели, Эркель? тоже за просто так?»       Тут-то я и сяду в лужу. Не будет у меня никакого ответа, и мне останется лишь опустить глаза, молчать и думать, как деликатно и незаметно перевести тему.       Но, впрочем, почему же всё непременно будет так плохо? Разве я не смогу пройтись с ним немного? Скажем, до перекрёстка главного или ещё чего? В идеале, разумеется, дойти до его квартиры, — почему-то я был уверен, что Пётр Степанович непременно проживал в квартире — но это так, одни мечты да надежды беспочвенные…       Стук повторился, но на этот раз ещё более громкий. Арина Прохоровна, вздрогнув от шумного звука, с глуповатой улыбкой на лице побежала открывать. Не знаю, кого она там ожидала увидеть и была ли удивлена пришедшим, но для меня это, бесспорно, была неожиданность да ещё какая!       На крыльце, ухмыляясь, расставив руки в стороны, стоял Пётр Степанович. Я вскочил со стула, оставив задумчивость и угрюмый уголок вместе с нею, и разом очутился у двери, воззрившись на гостя. Он стоял, переводя взгляд то на меня, то на Арину Прохоровну. Через секунду она очнулась: взяв его за локоть ладонью (которую он сразу выдернул), медленно-медленно, еле как переставляя ноги повела в дом и голосом, всегда предвещающим что-то не самое хорошее, стала объяснять, причём в довольно неловкой атмосфере. — Понимаете ли, вышел очень странный случай… — осторожно, словно прощупывая почву под ногами начала она. — Сразу к делу, — приказал Пётр Степанович, сам всегда делавший длиннющие предисловия, но не терпя их у других, и Арина Прохоровна, по-видимому, рассудив, что лучше так и сделать, выдала чётко и лаконично. — Заседание отменилось, потому что Толкаченко, Шигалёв и Липутин прийти не смогли, а вас предупредить… не получилось, — уклончиво завершила хозяйка дома.       По мере её рассказа лицо Петра Степановича менялось: сначала он внимательнейше слушал, потом его брови подпрыгнули, там и оставшись, а под конец, он обвел нас взглядом и, коротко улыбнувшись, рассмеялся, сложив ладошки в неизменных перчатках в замочек. — Н-да, действительно прелюбопытно вышло, — он ещё раз хихикнул, а затем вдруг весь сделался серьёзным. — Впрочем, у вас здесь какой-то праздник. Не вы-ыгоните же вы меня; мне нужно одного человека здесь подождать, он совсем скоро я-явится.       Арина Прохоровна будто выдохнула от такого полувопроса. Она тотчас же засуетилась и предложила присоединиться к ним — Пётр Степанович не отказался и, махнув мне ладонью, мол, Эркель, идёмте со мною, двинулся к столу, выбрав места самые дальние и потому самые тихие. Я сел рядом и наконец поздоровался с ним, сразу объясняя, что якобы тоже пришёл по незнанию и уже хотел уходить, но в дверях встретился его. — Может, мне остаться здесь, пока вы не дождётесь своего друга, Пётр Степанович? — предложил я, внутренне холодея от мысли, что мне скажут «Не стоит задерживаться из-за меня, идите домой», совершенно упустив один моментик и лишь через пару секунд осознав, что раз меня сюда позвали, то, наверное, не запросто так. — Остава-айтесь, Эркель; с вами всё же лучше, чем в этой компании безмозглых идиотиков, — с этими словами Пётр Степанович достал сигаретку и, приподняв руку вместе с идеально выбритым подбородком, предложил мне. Я замялся: начал говорить «не стоит», однако запнулся на первом же слоге, потому как в глубине души маленький бесёнок усердно нашёптывал мне: «Да ладно тебе, возьми, и плевать, что ты не куришь: тебе же эту сигарету — всего одну, между прочим, а от одной вреда никогда не бывает — предлагает Пётр Степанович!»       И я согласился без особых раздумий. Внезапно оказалось, меня очень легко уговорить. — Передумал, знаете ли, — вновь стал зачем-то объясняться я, хотя никто и не просил. Пëтр Степанович, казалось, на это даже внимания не обратил: слишком занят сигаретой был. Аккуратно стряхивал ещё не собравшийся на ней пепел своими аристократичными пальцами, смотрел в окно самыми восхитительными, прекрасными, чистыми серо-голубыми глазами, сидел очень раскрепощëнно, откинувшись на спинку стула и положив на ней же руку в вечном клетчатом сюртуке, и, складывая губы бантиком, выдыхал серый дым.       Я немного смущëнно отвëл взгляд, надеясь, что никто не увидел восхищения на моëм лице при взгляде на Петра Степановича, и наконец вспомнил про свою сигарету. Кажется, когда-то меня так же уговорил мой бес, так что вкус курения мне был знаком, но всё-таки это случилось так давно, ещё, по-моему, в лицее.       Я совсем немного вдохнул, но едкий дым тотчас заполонил лëгкие, вытолкав весь свежий воздух. Чувство было такое, будто я задыхаюсь, но — странное дело! — я вместо судорожных вздохов, которыми сопровождалось бы удушение, зашëлся тихим кашлем, напротив, лишаясь кислорода. Пëтр Степанович мелком взглянул на меня и усмехнулся. — Не курили раньше?       Мне не хотелось быть униженным своим же ответом, но моя реакция меня уже выдала, так что ложь не имела смысла, и я честно ответил, неловко улыбаясь, попытавшись сделать вид, что мне не стыдно: — Второй раз.       Верховенский в ответ только ухмыльнулся и опять отвернулся, оставив меня в полнейшем недоумении, спокойно выдыхая чëртов дым.       Немного помолчав, я решил хоть как-то продолжить разговор: — А что за друг, которого вы ждëте? — аккуратно поинтересовался я, надеясь, что это не Ставрогин. — Ставрогин, — просто отозвался Пëтр Степанович.       Я посмотрел в пол, чтобы скрыть огонь отвращения и злобы, который непременно появлялся при упоминании или присутствии Николая.       «Ненавижу его. Ненавижу», — подумалось мне.       Я ведь был намного лучше Николая: и слушал Петра Степановича, и внимал словам его, и поддержать разговор никогда не отказывался, и помочь всегда готов, да ещё много чего. Только попросил бы — я б тотчас исполнил.       Так почему какой-то Ставрогин, а не я?       Человек, который его не слушал, перебивал, ни во что не ставил, но тем не менее Пётр Степанович гулял с ним и одаривал уважением и вниманием.       Разве это честно? — Скоро должен прийти.       «И отобрать вас у меня», — мысленно закончил реплику я, стискивая и так немного потрëпанную сигарету в руках. Зло вдохнул: пусть закашляю, пусть, даже если рядом Пëтр Степанович — он-то уже видел.       Я хорошо помню, когда встретил его в первый раз. Это было в Петербурге, в каком-то ресторане, не запомнил названия. Я тогда сидел совсем один, за столиком у окна, и предавался невесëлым размышлениям: мать болела, нужно было много средств, а зарплаты катастрофически не хватало.       Если бы не громкий — громче, чем у всех, но не намного — голос и его эта из ряда вон выбивающаяся манера речи Петра Степановича, я бы его и не заметил. Но тут просто нельзя было не обратить внимания на такого человека: говор необыкновенный, одежда чудаковатая, хотя вроде и модная, да рост немного выше среднего — словом, всё его выделяло из толпы. Он был таким… особенным, что ли. Ну, я ведь, впрочем, тогда несильно заморачивался по этому поводу: посмотрел на него секунд пять, да и забыл сразу после того, как взгляд отвëл.       В другой раз я увидел его на какой-то встрече, проходящей прямо на улице. Тоже мельком. Я шëл, как сейчас помню, не разбирая дороги, и вдруг поднял голову, оглянулся по сторонам — опять Пëтр Степанович, но, конечно, тогда я его имени не знал. Он что-то очень убедительно рассказывал, с удивительным энтузиазмом; я чуть замедлил шаг, чтобы послушать подольше, затем вовсе остановился, притворяясь, что ищу что-то в кошельке и в карманах, и слушал, слушал, слушал…       Идея у Петра Степановича была замечательная. Хотя, верно, у него все идеи замечательны. Но тут соль вот в чём — если бы кто другой мне рассказал про это, я только посмеялся бы, а у Петра Степановича всё показалось логичным и правильным — всё дело было в его голосе, жестах, мимике и подобном. Пришедши домой, я тогда долго не мог уснуть: всё думал об этом идее.       В третий раз я встретился с Петром Степановичем в гостях у одного офицера, приятеля моего. Пётр Степанович был, как говорится, душой компании, ходил всюду, со всеми говорил, даже меня заприметил и перекинулся парой дежурных фраз. Я в тот вечер с удовольствием, как зачарованный, слушал всё то, что он говорил, пусть и не мне, а потом, по окончании праздника, подошëл к тому приятелю и спросил про моего нового знакомого (в моём распоряжении было лишь его имя), но и он знал о Петре Степановиче ничтожно мало — идеи по его мнению у него были странные, безумные, но — нельзя не признать — с логикой, речь слишком восторженная (хотя люди всегда найдут проблему даже там, где её нет), а вращается этот господин «по всему Петербургу; куда ни глянь, у кого не спроси — он везде, все его знают. Престранный джентльмен, но полезный и приятный даже порою».       Несмотря на необычную — как и сам он — характеристику, я загорелся желанием познакомиться с Петром Степановичем поближе и потому с нетерпением ждал следующего вечера, потому что «если он не придëт, то мы не свидимся с ним никогда — я уезжаю через четыре дня после того в какой-то маленький город».       Еле как дождавшись того званого вечера, я чуть ли не вбежал в зал — так мне хотелось завести знакомство в Петербурге хоть с кем-то. Я всегда был молчаливым и тихим в компаниях. Такая дружба наверняка пошла бы мне на пользу, но…       Он не пришëл. Уехал, как мне сказали уже на вечере, буквально за пару дней до этого. Я, конечно, тогда расстроился, но не то чтобы сильно — в конце концов, мы с ним даже знакомы не были, он для меня ничего не значил, и его отъезд не создал для меня никаких проблем.       Вскоре ухал и я сам в это захолустье. Отправили по службе — ничего не поделаешь, да и в Петербурге меня, впрочем, ничего-то и не держало, разве что несколько знакомых и приятелей. Но ехать одному в совсем незнакомый город — такое себе удовольствие, поэтому я, пораздумав, разузнал, что в там, кажется, жил Кириллов и, напрягши память, даже вспомнил адрес его! Я сразу же ему написал с просьбой встретить меня и провести по городу, так как одному мне не хотелось шататься по улицам, в первый раз увиданными. Кириллов, человек добрый и необычайно отзывчивый, согласился без колебаний, а потом, сидя за столом у Алексея Нилыча и попивая его излюбленный напиток — чай, он прямо, без прикрас и предисловий завёл щекотливую тему и поведал мне об одном человеке, пока имени его не назвав, с кое-какими выдающимися идеями. Я хотел было ответить, что не имею никакого желания связываться со всеми этими тайными сообществами, но тут услышал звук открытия скрипящей ужасно двери и голос, будто смутно мне знакомый. Моя голова повернулась, глаза уставились на пришедшего — несомненно, это был Пётр Степанович, накануне уехавший из Петербурга. Я полухмыкнул-полуулыбнулся, протянул ему руку для пожатия, но он, казалось, меня вовсе не заметил и, присев на свободный стул, разговаривал только с Кирилловым. Ну, как разговаривал — произносил длинный-длинный монолог. Наконец Пётр Степанович закончил и, оглядев комнату, поздоровался со мной: — Здра-а-авствуйте, Эркель. Надеюсь, не забыли меня?       И очаровательно улыбнулся. Я же с ответом не тянул и сразу протянул ему ладонь со словами: «Здравствуйте. Нет, не забыл ни в коем случае».       Руку мою он пожал — как мне тогда показалось, по крайней мере; позже выяснилось, что он здоровался так со всеми — немного брезгливо, ухватив лишь кончиками пальцев. Моя ладонь была мягкой и тёплой его — холодная и жёсткая.       Мы погостили у Алексея Нилыча ещё немного, затем спустились вниз и встретили на пороге дома мужчину, представившегося Шатовым. Как только он увидал моего спутника, от расслабленности не осталось и следа — он весь как-то напрягся, посмотрел на Петра Степановича мрачным, тяжёлым взглядом и грубо спросил: — Что вы тут делаете, Верховенский?       Так я узнал его фамилию.       Пётр Степанович, по-видимому, тоже не очень рад был встрече с этим господином, но вежливо и с улыбкой ответил, сделав особенный акцент на последнем слове и как-то сразу поменявшись в лице: — Ну как же «что»… У Кириллова были. Вы ведь не один здесь живёте, Ша-а-тов.       А Шатов в ответ лишь хмыкнул, ничего не сказал боле и вошёл в дом, пихнув Петра Степановича плечом. Тот рассмеялся и объяснил мне, что этот мужчина его недолюбливал, а за что — он, увы, не знал.       После мы погуляли с ним ещё немного. Я рассказал ему, что ждал его на вечере, желая пообщаться с ним, но он, какая неудача, неожиданно уехал. Пётр Степанович про себя ничего рассказать не успел, потому как мы очень скоро разошлись, но сказал мне, что хотел бы ещё встретиться со мной, если это, конечно, возможно. Я под впечатлением от Петра Степановича — он оказался удивительным человеком — согласился, не раздумывая, и поинтересовался, как мы с ним вновь пересечёмся. Он сказало мне вновь завтра пойти к Кириллову «часов, скажем, этак в четырнадцать» и ждать его там.       Я пришёл заранее и, весь почему-то взволнованный, постучался в калитку, но мне открыл не Алексей Нилыч, а Шатов, с которым я виделся накануне. Он сразу же понял, что я к Кириллову, и провёл меня на второй этаж, сказав ждать, потому как друг его скоро должен прийти. Прошло пять, семь, десять, пятнадцать минут, но никто не явился. В конце концов Шатов вновь подошёл ко мне и спросил небрежно: — Вы, значится, с Верховенским шатаетесь? — С Петром Степановичем-то? — удивился я. — Да нет, вот только первый раз с ним вчера как следует заговорил.       Шатов придирчиво оглядел меня, о чём-то подумал и, наклонившись ко мне, протараторил: — Послушайте, как там вас, уж не знаю, — я громко шепнул: «Эркель», но он, судя по всему, не расслышал. — Вы ведь, верно, человек неплохой, чистый, по вам видно, но ребёнок. Вы бы от Верховенского подальше держались, пока не поздно: он вам всю жизнь сломает, непременно сломает. — Почему это сломает? — поинтересовался я, пытаясь понять, зачем этот господин меня настраивал против Петра Степановича. — Эх, Эркель, да вы ведь ещё мальчик — не понимаете ничего. — Да если бы объяснили, может, и понял бы, — с каплею обиды в голосе парировал я. — Так кто угодно про кого угодно сказать может. — Да вы ж разве по нему не видите?! — недоумённо и вместе с тем сердито воскликнул Шатов, но потом, на секунду задумавшись, проронил, полагаю, себе: «А сам-то…» — и вышел прочь.       Петру Степановичу про это я ничего не сказал — мне было как-то неприятно от произошедшего. Будто это я убеждал отказать Шатова от общения с кем-то, а не он меня. Чувствовал себя так, словно находился среди мошенников и нашу группу вот-вот обнаружат, а я не могу скрыться, меня поймают, это неизбежно.       С Петром Степановичем мы одни больше почти и не гуляли — всё с кем-то, но мне вскоре стало всё равно: мне нравилось быть рядом с ним. Только рядом и ничего сперва боле… — Эркель, Эркель!       Меня потрясли за плечо, и я, вынырнув из раздумий, покрутил головою по сторонам, как спросонья. — Что такое? — уставился я на Петра Степановича, совершенно забыв про сигарету в руке. Он принялся со мною разговаривать, перескакивая с темы на тему: то к одному, то к другому. Я и так еле-еле успевал следить за нитью разговора, вставляя пару фраз, подходящих к любой ситуации, а тут ещё для меня было важно видеть Петра Степановича, смотреть на него, слушать его голос, незаметно прикоснуться плечом к нему — истинное блаженство!       Внезапно его монолог прервался, сам он от меня отвернулся и поглядел на вход. В нём стоял Ставрогин, немного удивлённый царящим здесь весельем, ведь ожидал он увидеть серьёзное собрание с нешуточными целями.       Пётр Степанович махнул своей обворожительной рукою Николаю, и он подошёл к нему, сел, спросив, что здесь происходит. Верховенский улыбнулся, посмотрел ему прямо в глаза, подавшись вперëд, и поздоровался, вскинув руку, очень странным способом, оборвав себя на середине, однако только что пришедший тем не менее ухмыльнулся, но по-доброму: «Добрый день кра!..» — а после разъяснил, мол, так и так, глупая совершенно ситуация получилась, но не уходить же теперь, раз «вы же только пришли, Ставр-ро-огин. Кстати, как дуэль ваша с Гагановым? Смотрю, закончилась не в его пользу, раз вы живы и, похоже, вполне в добром здра-а-авии даже».       Пётр Степанович и Николай, совсем как старые друзья, начали болтать друг с другом, на меня не обращая никакого внимания. Это, конечно, было неприятно, но я ведь многого не просил — лишь бы мой Пётр Степанович не разговаривал со Ставрогиным. Пусть с кем угодно, пусть даже со мной и словечком не перекинулся бы, но, пожалуйста, только не с ним! — Знаете, Верховенский, этот Гаганов совершенно не умеет стрелять! — посмеивался над кем-то Николай, забирая со стола бокал с каким-то напитком, явно способствующим опьянению. — Три раза промазал с расстояния десяти шагов, каков, а?       Пётр Степанович лишь улыбался, внимательно глядя на Ставрогина, ничего не говоря.       «Николай так скучно неинтересные вещи рассказывает, что Петру Степановичу даже сказать нечего. Вот и сидит, ждёт небось, когда этот замолчит». — Однако напоследок, в третий раз, мне шляпу прострелил, — Ставрогин почему-то усмехнулся и снял головной убор, просовывая палец в дырку от пули. Я вытянулся и еле как увидал его. Не сказал бы, что она находилась у самого черепа, но, спору нет, достаточно близко. Верховенский тоже поглядел, но без заметного интереса и на секундочку, пока никто, кроме меня, не увидел, сжал губы, но в следующий миг — он пролетел настолько быстро, что я даже усомнился, действительно ли видел это или мои глаза добавили кое-что от себя — его выражения лица стало точно таким же, и он что-то спросил, но, к сожалению, из-за шумных возгласов других гостей я не расслышал. — Теперь с Гагановым покончено, — облегчённо выдохнул Николай. — Ох, Ставрогин, я бы не сказал, чтобы вас это сильно беспокоило, — парировал, улыбаясь, Пётр Степанович, дополняя свою реплику взмахом руки.

Ты ко мне холодна, как подо льдом Нева И в любое время года Москва.

      И весь вечер мой Пётр Степанович говорил и говорил со Николаем на разные темы, крайне редко обращаясь ко мне, а Ставрогин то и дело протягивал руку к бокалу, который на протяжении всего праздника каким-то чудесным образом наполнялся, но я, сколько ни следил, не смог застать этот волшебный момент.       Так стоит ли говорить, что я был подавлен и сидел с ужаснейшим настроением? Однако внезапно Пётр Степанович разбавил мою тоску и уныние, сказав что-то этакое, отчего у Николая глаза на лоб полезли. Я сразу приободрился (может, Ставрогин после этого заявления наконец-то уйдёт?) и прислушался к разговору. Я увидал, как Николай же через пару секунд рассмеялся и, пригубляя, кажется, не слишком дорогое вино, произнёс: — Я знал, конечно, что вы, без сомнения, очень неординарны в своём мышлении, Верховенский, но чтоб настолько? Как вам вообще такое в голову пришло?       «Что пришло в голову?» — недоумевая подумал я. — Но это ведь не шутка, Ставро-о-огин, — усмехнулся Пётр Степанович, хотя его глаза, показалось мне, оставались серьёзными как никогда. — Не шутите? — нахмурившись, переспросил Николай. — Не шучу. — Такого не бывает, — решительно заявил Ставрогин, наконец отставляя свой бокал, с которым не расставался с самого начала разговора. — Почему-у же? — усомнился Пётр Степанович, лукаво поглядывая из-под опущенных век на собеседника. — Только если болезнь или просто так, для веселья, — уже не так решительно произнёс Николай, но, увидев, что Пётр Степанович ждал от него какого-то продолжения, добавил раздражённо, громким шёпотом. — Ну не может мужчина любить другого мужчину как женщину, неужели неясно?!

Сложно быть рядом с русской принцессой: Так много стресса, так много стресса. Мне среди друзей твоих тесно, Но так интересно, так интересно!

— Пётр Степанович!.. — начал с даже каким-то упрёком поражённый я, но тут же замолк. Сомнение какое-то поселилось во мне, что ли, да и я не понимал, что следовало сказать.       Мне, понятное дело, очень неприятно было слышать такое из уст Петра Степановича, которым я восхищался чуть ли не с самого начала знакомства нашего. «Я его своим идолом почитаю, если можно так выразиться…» — тихонько улыбнулся я, а потом задумался. — «Хотя нет, не почитаю, это неверно сказано…»       Имел я в виду, что Пётр Степанович из других людей-то выделялся, да ещё как, просто я один видел его настоящего, такого умного, решительного, и эти качества очаровывали меня, но совсем слегка. Трудно было объяснить на самом деле, я сам-то душою понимал всё прекрасно, а на словах сказать не мог даже самому себе. Чего уж там про других!..       А, кстати, о других-то! Разумеется, то, о чём говорил Пётр Степанович… Нет, не мог он рассуждать о таких грязных вещах, это Николай перевернул смысл его первоначальной фразы. Вот то, о чём говорил Ставрогин — неправильно, а о чём Пётр Степанович — правильно. Жаль мне только, конечно, что далеко не все бы это поняли. — Помнится, я сказал вам как-то раз, что поколение разврата необходимо, не так ли? — не обратив внимания на моё восклицание, он продолжал. — Подленького такого… — Пётр Степанович хихикнул, прикрыв рот ладонью, а Николай нехотя кивнул. — Разве не могут в таком мире происходить такие вещи? — Может быть, не знаю, — буркнул Ставрогин, всем своим видом показывая, что они обсуждать это закончили, и тотчас переключился (это доказывало, какой он поверхностный, а Пётр Степанович, верно, так с ним сюсюкался лишь чтобы посмеяться над ним, уж я в этом теперь уверен!) на сидящую рядом с ним совсем молоденькую девушку, может, лет восемнадцати-девятнадцати. Он что-то говорил ей с широкою, гадкою улыбкою, а она в ответ лишь покраснела и смутилась очень, но не отвернулась, ожидая продолжения. Николай сказал что-то ещё. Тут она резко поменяла своё настроение: рассердилась, грозно на него посмотрела, пихнула Николая в бок и отодвинулась подальше, но его, казалось, это ничуть не расстроило — он со смехом обратился к Петру Степановичу, удивляясь, до чего здесь все набожные люди.       Потом Ставрогин подошёл ещё к какой-то девушке и ещё к одной. Под конец его реплик никто визиту Николая рад не был — все спешили отойти после двух-трёх предложений. Но ему, казалось, было всё равно: он вернулся к нам с невозмутимым лицом и принялся рассказывать Петру Степановичу о его времяпрепровождении в Швейцарии, особенно выделяя моменты, останавливаясь на них, где он собирался жениться на ком-то, а потом помолвка внезапно расстраивалась или же с кем он имел честь познакомиться поближе. Мне очень не хотелось это слушать, это было отвратительно, но и отойти от Петра Степановича я не смел. В конце концов он сам избавил меня от моральной дилеммы: сам встал и медленно-медленно отходил в другую часть, к счастью, довольно немаленькой комнаты. Ставрогину пришлось следовать за собеседником, и он ушёл от меня, даже не посмотрев в мою сторону. Впрочем, и не надо — я никогда не жаждал его общения, а сейчас моё отношение к нему тем более не изменилось.       Потом что-то произошло. После получаса этого монолога Пётр Степанович резко вдохнул и быстрыми шагами ушёл прочь из дома, явно очень разозлённый. Я не побежал за ним, хотя очень хотелось, потому что следом вышел и Николай, тоже не очень весёлый.       Тотчас мне стало действительно противно. Потом в моём сердце поселилась злоба — Ставрогин, видимо, обидел Петра Степановича, человека, которого я любил больше всех, за исключением матери.       Я ведь сразу почувствовал, с первого же разговора с Петром Степановичем, что он как-то по-особенному на меня влиял, не так, как все. Оттого меня и тянуло к нему. Взять даже тот раз, когда я увидел его на улице — его идеи перевернули во мне всё! И это даже я его имени не знал. И потом — та первая полноценная встреча у Кириллова и маленькая прогулка после. Пётр Степанович сделался мне очень дорогим уже тогда, хоть мы и были совсем разными.       Ну а как не стал бы? Он ведь истинное чудо плоти, ангел какой-то…       «Ангел, который оставил тебя одного в очередной раз, предпочтя Ставрогина твоему обществу».       Ладно, что уж скрывать — мне было обидно. Он опять ушёл, а я теперь и не хотел за ним идти. Мог, но не хотел, в этом-то и проблема! Просто получилось всё как обычно — на меня пару взглядов в течение двух часов, а Николаю внимания выше крыши. Хотя сейчас ситуация другая — они как будто разругались.       «Ну вот и славно», — ехидно подумал я. — «Пусть Пётр Степанович узнает, как Ставрогин относится к нему по-настоящему. А я всегда его буду ждать. Эркель всегда готов помочь советом, послушать и сделать что-то для него просто так, потому что любит… Но, постойте же, откуда во мне столько злобы?» — внезапно прошибло меня. — «Верно, это всё присутствие Ставрогина на меня влияет».       По крайней мере, мне очень хотелось верить в это. Решив больше не заниматься самоанализом, — сегодня и так его слишком много — я стал смотреть в окно в очень терпеливом ожидании Петра Степановича. Но прошло десять, двадцать минут, затем полчаса, и никто не явился. Я осторожно, сам не знаю почему, выглянул из-за двери. На крыльце никого не было. Тогда я вышел в сад и огляделся по сторонам, однако ж меня окружали лишь красивые невысокие деревья с зелёной-зелёной листвой, да и только.       «Видимо, ушёл», — у меня вырывался грустный вздох, который я сдерживать не очень хотел. — «И мне здесь тогда делать нечего».       С такими мыслями я и покинул дом Виргинских; потом медленно брёл домой с тяжёлыми мыслями и больной головой — она разболелась после шумного застолья, в котором я даже не принимал участия, или, быть может, моих переживаний?       Но ясно было лишь одно — определённо, справедливости в этом мире не было. Никакой.