Упоительный

      Ставрогин, неспешно попивая нескончаемое вино, обвёл взглядом комнату, но с какой целью Пьер, увы, не знал. — Хорошо, что вы расстроили свадьбу Шатовой и вашего отца, Верховенский… — задумчиво проговорил Николай Всеволодович, смотря не на собеседника, а куда-то вдаль. — Почему это? — сдержанно спросил Пётр Степанович, хотя внутри у него всё кипело: шутка ли — на протяжении получаса или даже больше выслушивать о многочисленных романах с разными женщинами от мужчины, которого он любил? Верховенский и так еле-еле держался, чтобы не выкрикнуть чего или не заставить хоть каким-то — значения особого уже не имело каким — способом замолчать Ставрогина, но, видимо, сегодня была проверка на размер чаши пьериного терпения: сперва это высказывание Николая Всеволодовича, из которого вытекало, что Пётр Степанович больной на голову, настоящий псих, потом флирт с какими-то девушками, теперь ещё и эти россказни.       «Хуже этого может быть только то, что он любит кого-то из этих дам», — устало подумал Верховенский, проведя ладонью по лбу, и тяжко вздохнул. — Да характер у вашего отца больно скверный, а она девушка благородная… — Не знал, что у вас есть такая жалость к кому-то, — с сердитостию буркнул Верховенский, замучавшись изображать улыбку: у него от этого уже мышцы болели, и лицо сводило от собственной желчи, тщательно скрываемой, и постоянного вранья.       Мужчины замолчали, и резко стало тихо и пусто, будто не было никого вокруг. Нет, Пётр Степанович, конечно же, слышал звуки шумных разговоров и весёлой музыки, но они казались очень-очень далёкими, будто он не в семи метрах стоял от стола, а где-то на улице шёл по дороге.       Злость на удивление быстро рассеивалась, отпускала. «Ставрогин, верно, пьян сейчас немного и говорил это лишь потому, что не трезв. Да и никого он не любит, не то бы уже женился, какая-то Марья Тимофеевна ему не помеха…» — размышлял Верховенский, пытаясь успокоить себя и прийти в обычную непринуждённость. Трудно притворяться, когда устал и сильно расстроен. Разумеется, после слов, что «мужчина не может любить другого мужчину как женщину» надежды заметно поубавилось, но ведь это не стало концом. К тому же что мешало Николаю Всеволодовичу блефовать или и вовсе солгать? Раз ничего, то почему бы это ему не сделать? А Петру Степановичу нужны были здравый рассудок да логика с рациональностью, а не поток бесполезных эмоций. Ему следовало успокоиться и подумать обо всём: как себя вести, что делать, оставаться или вообще от греха подальше уйти домой… — А Дарья Павловна довольно мила, не так ли? — ни с того ни с сего с улыбкой произнёс Ставрогин с таким видом, будто вспоминал что-то очень хорошее.       Для Верховенского и так всё это было уже слишком, чересчур, но именно это высказывание стало последней каплей. И все его доводы, дескать, «успокойся, сейчас что-то придумаем» испарились меньше чем секунду. В Пьере бушевали только два чувства: жгучая ревность и бессильная злоба. Возможно, также и третье: немного обиды, мол, почему они, не я?       Пётр Степанович стремительно вышел, почти выбежал на крыльцо, чтобы не натворить чего безрассудного, потому как уже не был уверен в достаточном управлении над действиями своими, медленно, глубоко вдохнул и выдохнул и, кажется, ничего ещё не успел сделать, как тут же появился Ставрогин с немым вопросом в глазах: «Что случилось? Вы куда ускакали?» И Верховенский уже не хотел контролировать свои чувства (этим бесконечным контролем он был сыт по горло ещё давно!) — единственным его желанием было накричать на Николая Всеволодовича и потребовать ответной любви. Признание, так долго лелеемое и взращиваемое тёмными ночами, перед рассветом или полночью — ему всё равно рано или поздно пришлось бы выйти наружу, так почему бы не сейчас? Тем более сколько можно было хранить эту тайну за семью печатями?       Пьер прекрасно помнил, как его придумывал. Обычно это случалось ночью, когда он не мог уснуть, а мозг настойчиво требовал любой не слишком тяжёлой пищи для размышлений. И он эту пищу давал, правда, не очень-то охотно, в результате чего возникали сумасшедшие думы, постепенно формировавшие, к удивлению, дельные мысли. В конце концов, перебрав множество вариантов, Верховенский остановился на таком: при первой же возможности, на любом мероприятии, где не будет ни лишних глаз, ни ушей, он скажет всё, что чувствовал, несмотря на реакцию Николая Всеволодовича. Пусть он смотрит на него шокированно, пусть взглянет на него презрительно, пусть хоть кричит, хоть молчит, да пусть ударит даже — всё равно, без разницы, ничего это не имело значения, если Пётр Степанович намерен был всё высказать.       Да, изначально такое изливание души планировалось на более спокойное время, когда можно трезво оценить ситуацию и принять какое-то хитро-мудрое решение, а не когда делаешь что-то только потому, что устал, что надоело. Но, в принципе-то, место даже подходило: вряд ли кто-то из гостей сейчас пошёл бы домой, уж больно светло, а Эркель только б не выбежал, — и дело в шляпе! Ну а он, этот мальчишка, всюду таскавшийся за Петром Степановичем, возможно, и явился бы сюда, но он последний час как-то очень тихо сидел в своём углу, так что, вероятно, он даже не заметил ухода Верховенского. По крайней мере, Пьер рассуждал именно так и потому, повернувшись, негромко прокричал, приближаясь к Ставрогину и смотря на него с капелькой ярости и океаном грусти в глазах. Казалось, Пётр Степанович готов был кинуться на Николя, но ограничился лишь своей обычной кражей чужого личного пространства: прижался к нему непозволительно близко, но он не он, если бы так не сделал. Все давно привыкли к такой особенности общения с Верховенским, поэтому уже почти никто не обращал внимания на эту странность: — Что Вы со мной делаете, что вы со мной делаете?! — Что делаю? — недоумённо спросил Ставрогин, а потом посмотрел на Пьера и сказал так, будто начинал раздражаться. — Верховенский, говорите яснее. — О-ох-х, яснее… — гипнотизирующим взглядом и голосом начал Пётр Степанович, складывая ладони в замочек. — А яснее не получится, — разведя руки в стороны, продолжил объясняться он.       Опасение, что ему придётся рассказать о своей страшной тайне, о своей душевной болезни, что мучила его вот уже несколько месяцев, от которой не было средства, душило его всё время, не оставляя ни на секунду, исключая разве что именно эту минуту — страх мгновенно улетел. А другое, запрятанное глубоко-глубоко, что Пьер не скажет задуманного, что они потом разойдутся как в море корабли, что Николя никогда не узнает о его чувствах, наконец вырвалось наружу, не желая боле скрываться. Так что, дав себе на размышления буквально пару секунд, он начал говорить запретно-заветные слова: — О, Ставрогин, вы убиваете меня! — в отчаянии воскликнул Верховенский, глядя на Николая Всеволодовича невыразимо печальными глазами. Такие глаза у людей, которые точно знают — их ни за что не поймут. — Вы… мой Бог! Вы ужасный аристократ, а аристократ обаятелен!.. И, поверьте мне, я вами восхищался много раз, но извращаются слова, когда я говорю об этом. — Что вы несёте, что вы несёте?! — замешкался Николя, кажется, вмиг трезвея, хотя и не очень пьян был.       Пару мгновений он стоял неподвижно, думая о чём-то, затем, внезапно рассердившись, оскалился, схватил Петра Степановича за волосы и воротник рубашки, столкнул с крыльца со словами: «Какой к чёрту бог?!» — и поспешно ушёл в глубь сада по тропинке.       Верховенский расцарапал себе нос, и оттуда тоненькой, хиленькой струйкой текла кровь, но его сейчас это не волновало. Слишком сильны были вновь вернувшиеся духовные переживания; они полностью вытесняли и физическую боль, и стыд, и всё остальное. С ним оставался лишь испуг из-за поражения да капелька разума, которая не давала сойти с ума окончательно именно сейчас. Хотя можно ли назвать человека в здравом уме, который по ночам грезил об одном только человеке, у которого все мысли были заняты им, который влюбился так слепо, так безумно, так страстно и даже яростно? И трезвой памяти, если он не назвал бы ни за что, если б кто попросил, ни единого раза, где любимый его обидел или задел, намеренно или нет; однако если в его мозгу то и дело всплывали моменты, когда от ревности хотелось убить: самого себя или того, кто посмел посягнуть на его возлюбленного?       Пьер, тут же поднявшись на ноги и прикоснувшись рукой до повреждённого носа, одно только мгновение смотрел на больно быстро удаляющуюся фигуру и, боле не медля ни секунды, бросился следом со словами: — Николай Всеволодович, Николай Всеволодович… Помиримтесь, ну! — переменил обращение Пётр Степанович, получив удар плечом от Николя. — Ставр-рогин!.. — с досадою продолжил он.       А ему в ответ — лишь угрюмое молчание, тягостно ложившееся на душу, и попытку ещё раз задеть его: — Да выслушайте же меня! — Ступайте, Верховенский, ваши штучки не пройдут; мне уже претит ваша революция, извольте оставить меня в покое! — Николя попытался было отстранить от себя Петра Степановича, но тот, конечно же, не захотел пойти ни на какие уступки. Ему вдруг показалось, что Ставрогин от чего-то сдерживался, а поэтому Пьер, подумав, что, быть может, если он надавил бы на Николая Всеволодовича, то он непременно раскололся, как бы сжалился, поменяв своё решение, выслушал его и — это безо всякого сомнения! — согласился бы на его предложение.       Именно поэтому Верховенский и не отстал от Ставрогина. — О-о-о-о, так я не за этим, за совсе-ем, совсе-е-ем другим, — улыбнувшись, маняще парировал Пьер, но, увидев, что слова не возымели ровным счётом никакого эффекта, подпрыгнул и разом очутился перед Николаем Всеволодовичем, заставив его остановиться, чтобы не врезаться в Верховенского. Однако тот, верно, и не был бы против: он с величайшей радостью ощутил бы лишь на пару мгновений на себе неловкий взгляд и до тошноты вежливое и обходительное извинение от такого далёкого Николая, а потом порадовался, что смог вызвать чувство смущения у человека, который ему очень, очень нравился. — Я отниму у вас всего пару минут, не более… Вы красавец! Вы мой идол! Понимаете ли? — в начале повторного признания своего Пётр Степанович хотел было использовать свой гипнотизирующий взгляд, но в середине сорвался на восторженный, а в конце и вовсе на полный боли отчаяния крик. Голос не выдержал и немного дрогнул. — Пон-нимаете?!..       Но Ставрогин, по-видимому, не понял.       Он не ответил и развернулся, что-то бормоча себе под нос и, видимо, испытывая какое-то смятение, только сжал свою трость в руке и пошёл быстрым шагом из сада прочь (в который раз!). Однако Верховенский никак не выразил своего недовольства или разочарования: облизнул пересохшие губы и просто побежал за ним, даже не вздохнув для новой тирады. Он конечно же знал, что будет нелегко. — Вы предводитель… — Николай Всеволодович почему-то сразу остановился и посмотрел на Пьера странным взглядом, очень жёстким. — Вы солнце… а я… ваш червяк!

И всё, чего достиг,

тогда погубишь вмиг…

      После этого Верховенский пожал плечами и мягко развёл руками, мол, что тут ещё сказать, что здесь поделать, и — пока Ставрогин не успел ничего возразить или сотворить — совершил поступок, о котором грезил долгими, тёмными ночами, лёжа в кровати в попытках заснуть: схватил руку Николя и, сжав её, может быть, даже слишком сильно, поцеловал со всей своею нежностию, на которую был способен, и пылкостию, удивительно граничащей с предыдущим чувством. Николай Всеволодович сразу скривился, тотчас вырвал ладонь, на которой теперь красовался неяркий красный след от крови, уже растёкшейся по всей области под носом, поморщился и, параллельно пытаясь оттереть её, воскликнул (однако не ушёл, чем очень порадовал Петра Степановича): — Помешанный! — А может, и помешанный! А может, и брежу! — не унимался Верховенский, глядя на Николя глазами, в краях которых уже толпились слёзы: от боли то ли душевной, то ли физической. Желая уловить взгляд предмета всех своих проблем хоть на ничтожно короткую секунду, он хотел произнести эту реплику твёрдым, уверенным голосом, но напряжение и волнение дали о себе знать, и интонация получилась немного дрожащей. — Я вам, Ставрогин, хочу одно сказать: увы, вы мне надобны… Без вас я нуль, — тут Пьер рвано, судорожно вдохнул живительно-убийственный воздух. — Вы моя лучшая половина. Без вас я муха, идея в склянке, — он пожал плечами и мотнул головой, — Колумб без Америки! — Верховенский поднял перчатку, как будто она могла сделать его слова весомее и заставить Николая Всеволодовича согласиться («Так а на что соглашаться-то? Ты ничего не предлагал».). — Да на что я вам, наконец?! — крикнул, по-видимому, раздражённый донельзя Ставрогин. — А я вам сейчас скажу, к тому и веду… — тихо ничего не объяснил Пётр Степанович и озорно, от удовольствия улыбнулся, хитро выглядывая на Николя, зная, что сейчас произойдёт, отпустив все колебания плыть по течению. Тогда важны были именно слова, сам момент. — Недаром же у вас ручку поцеловал… — коротенькая пауза для вдоха. — Ставрогин, если вы меня любите, может, вы бы?.. — он хотел сказать это твёрдо, как контрольный выстрел, однако эта попытка с треском провалилась (в этот день у Пьера, видимо, никак не получалось выговорить жёстко, с напором): он резко начал сомневаться в словах, которые сам же произносил и придумывал несколько ночей подряд.       Верховенский, стушевавшись, не договорил, опустил взгляд на землю, не решаясь посмотреть на Николая Всеволодовича. Резко заняв разом опустевшие мысли своей травмой, про которую и не вспоминал до этого момента, он робко, почти невесомо провёл самыми кончиками пальцев по губному желобку ладонью. На перчатке осталась блёклая кровь.       Мужчины молчали. Пётр Степанович окончательно потерялся, ничего не понимал, и ему даже не хотелось думать о чём-то или найти выход, что-то сделать. Например, почему Ставрогин ничего не говорил или какой у него мог быть ответ.       Меж тем и так мучительно долгая для Верховенского тишина, во время которой он успел умереть раз пять и воскреснуть столько же, становилась всё больше: сначала десять секунд, тридцать, потом минуту, полторы, две. Затем, как во сне, послышался голос Николая Всеволодовича с неприкрытой усмешкой: — А вы что, всерьёз на меня рассчитывали, да?

Words, they always win,

but I know I'll lose…

      И Пьер услышал недолгий, короткий, хрипловатый немного, но смех. Смех.

      И он тут же понял, что игра была проиграна, поэтому решил оправдаться, вернее, оправдать свои чувства и поступки. Он ведь и так каждый раз хоронил свою гордость где-то далеко под землёй, когда находился рядом с Николаем Всеволодовичем, и идеи свои хоронил, если он их не одобрял, и дураком перед ним выглядел, и поздно было, конечно же, уже что-то делать, но… хотелось. Простое человеческое желание, против него ничего не попишешь. — Вы моя idée fixe, слышите?! — ответил он почти плача, хотя сама мысль об этом действии была ему ненавистна и противна — Пётр Степанович не настолько любил Николая Всеволодовича, чтобы рыдать из-за него, однако ощущение со стороны было таково: прошла бы пара минут — и, кажется, из его глаз потекли бы слёзы. — Ну не могу я от вас отказаться! Я вашу любовь сам выдумал… На вас же глядя! Ставр-рогин! — через пять секунд душераздирающе крикнул Верховенский, смотря на уходящего и видимо не собирающегося останавливаться, а уж тем более поворачиваться, но заставляя того это сделать. — Почему нет?       Николя не отвечал, только смотрел на душевные терзания человека, сердце которого так неосторожно и невзначай занял, и поэтому Пьер решил, что тому всё равно.       Ну да, конечно, почему же с Верховенским должно было получится не так, как с другими, верно? Он ведь не особенный… да и никогда таким не был.       Но, тем не менее подбежав к Ставрогину, Пётр Степанович посмотрел тому в глаза, а противный голосок, усмехаясь, прошептал ему в ушко: «Очень вероятно, что в последний раз». — Так почему?       Однако он там увидел лишь нежелание отвечать и просьбу избавить его, Николая Всеволодовича, от этих ненужных ему признаний.       Пытаясь найти оправдание молчанию, которое его бы устроило, а не, напротив, расстроило бы ещё сильнее, так как проигрыш признавать до сих пор не хотелось, а правда, бесспорно, резала словно ножом по горлу, Пьер начал говорить что попало, вообще не соображая: — След на руке остался? Вы бледный какой-то, вам нездоровится? Это из-за… из-за… — тут внезапная догадка острой болью пронзила сердце. — Вы любите Лизу? — опешил Пётр Степанович.       В принципе, такая легенда складывалась на ура. Лизавета Николавна (Верховенский никогда не произносил её отчество правильно, непременно пропуская е) была некоторое время его невестою — по крайней мере, все в этом были свято уверены, в Швейцарии Ставрогин и эта девушка довольно долго состояли в романтических отношениях, а сейчас Тушина жила под крышею Варвары Петровны. Разумеется, это решение принимал не сам Николай Всеволодович, однако надоумить мать свою на сие решение мог, да ещё как!       «И палку ведь он носит эту, что Лизавета Николавна подарила ему давным-давно… Должно быть, дорожит ею», — рассудил Пётр Степанович, чувствуя, как постепенно терял контроль и ощущение реального мира. — Лизу, да? — уже почти уверенно повторил он, покачиваясь и пытаясь найти опору, чтобы совсем уж не унизиться и не упасть, хотя, казалось бы, хуже уже некуда. Ставрогин вовремя придержал его и «поставил» прямо. Верховенский тут же схватил руками, испачканными в собственной крови, ладонь Николая Всеволодовича и сжал её. Но не так сильно, как в прошлый раз, а так, лишь чтобы почувствовать присутствие возлюбленного. Пëтр Степанович очень печально, ища хоть каплю сочувствия, любви и поддержки, взглянул на Николя и, сам уже не сдерживая горькой улыбки своей, прошептал. — Хотите, на колени встану? — потом чуть увереннее и ещё более уныло. — Хотите?       Не дожидаясь ответа, Пьер действительно опустился на колени, всё ещё не выпуская последнюю свою отраду, руку Ставрогина, и сперва тихо, будто бы без малейшей надежды на успех вопрошал о самом маленьком, но с каждым словом делаясь более яростным и громким, предлагая всё больше: — Я сделаю всё, что скажете! Я ради вас даже эту революцию пошлю ко всем чертям! И в Бога уверую, если вам только угодно будет. Ну, вот хотите, мы будем только в обществе встречаться? Хотите, я не буду к вам приходить по целым дням, а только когда вы меня позовёте? Или вам хочется, чтобы мы только раз в месяц гуляли одни? Желаете, я буду каждый день подарки присылать, маскируя своё имя женским? И обнимать вас буду только с вашего разрешения. Или целовать… — Верховенский, почему-то внезапно смутившись, хотя об этом только и думал целыми днями, переменил тему. — Но вы не подумайте, я не против и каждый день видеться! Например, хотите, у нас каждый день будет свидание? Или я с вами уеду куда-то? На месяц, на год, навсегда? Хотите… — выдумывая, Пьер запнулся, уже не зная, что и предлагать. Но продолжения не потребовалось: его сухо прервал Ставрогин, наконец высвобождая свою ладонь. — Вы это прекратите. Образумьтесь, — строго проговорил он. — Мне ничего этого не нужно. Д-до свидания, Пётр Степанович, — помолчав, он добавил властно. — Да, и встаньте с колен.       Верховенский тут же исполнил просьбу-приказ, совсем забыв про своё чрезвычайно странное положение и втайне надеясь, что Николя не уйдëт и скажет что-то ещё. Хотя что ещё он мог бы сказать, Пьер придумать не cмог — уж очень ясным был отказ, жëстким и внятным, да и, верно, всякое слово, не обозначающее согласие, ещё больше ударило бы по нему. И, конечно же, все маленькие надежды оказались разбитыми об скалу: Ставрогин не проронил ни слова. Напротив, он очень поспешно вышел из сада, даже ни разу не обернувшись.

Были только взгляды и нелепые намёки, извини. Сближения не вышло.

      Пётр Степанович стоял с опущенными руками ещё очень долго, не отводя взгляда, смотрел ему вслед, пока фигура совсем уж не скрылась в высоких деревьях с пышной густой листвой. Верховенскому вдруг тоже захотелось затеряться там, побыть одному, чтобы его никто не увидел. Странное желание для человека, который всё время крутился в обществе, не так ли?       В конце концов, даже самому главному революционеру России тысяча восемьсот шестьдесят девятого года нужен был какой-никакой перерыв. Особенно когда много работы. Особенно с отвратительным настроением. Особенно после неудачного признания.       Потом Верховенский растерянно моргнул и словно очнулся после долгого сна, возвращаясь к этому миру. Он вздрогнул и вновь закрыл глаза, затем снова открыл, наткнувшись на яркий луч солнца, бивший прямо в зрачки, отчего зрение затуманилось, даже немного поплыло. По щеке наконец прокатилась противная, ненавистная слеза, так долго сдерживаемая. Скривившись от нежданной эмоции, Пьер несильно похлопал своё лицо, попытавшись привести себя в чувство, задев поцарапанное место, из которого только перестала течь кровь. Потревоженная рана открылась вновь. Тогда он раздражëнно цокнул — сейчас ну совсем не до неё — и вытер её уже другой, чистой, перчаткой. Потом он резко развернулся (зачем же стоять на одном месте?) и пошёл, нарочно сильно задевая ветви деревьев и срывая с них листы, вымещая свою неудачу на них, по тропинке, ведущей к дому. Однако в него он не зашёл, а стал ожидать какого-нибудь проезжающего мимо извозчика, дабы поехать к себе, чтоб там вернуться к своим революционным планам или пустить пулю себе в голову.       «Но, конечно, самоубийство — это всё крайности, ерунда, мысль, случайно промелькнувшая; да и это дело Кириллова, не моё», — горько усмехнулся Верховенский. — «Разумеется, это всё пустяки, но… Как ни крути — обидно».       Тут мимо на телеге проехал весëлый мужчина, смотря на дорогу какими-то чересчур радостными глазами, что очень не понравилось Петру Степановичу, и он насупился - просто полная его противоположность сейчас. И Пьер, подняв руку, мол, обождите пару секунд, подошëл к мужику и, предложив ему в два раза больше, чем любому извозчику, велел ехать на ту улицу, которую он назвал.       Хозяин телеги и хромой старой лошади поначалу немного недоверчиво воззрился на нежданного пассажира. Верховенский, заметив это, усмехнулся — вид у него и вправду был не очень: растрëпанные, как воробьиные перья зимой, волосы, разбитый нос, возможно, покрасневшие глаза, на пальцах перчаток бледная кровь, а колени штанин в пыли.       Тем не менее мужчина, только увидав средства, которые он мог заработать столь лëгким способом, сразу же забыл про все свои сомнения и с радушным гостеприимством «пригласил» в свою телегу. Сперва он начал было распространяться о своих новостях, но, рассмотрев угрюмый вид своего попутчика, быстро замолчал.       Верховенский приметил это и, возможно, улыбнувшись краешком губ, поблагодарил бы — разумеется, про себя — мужика в другой момент, но не сейчас.       Не сейчас.