Упоительный

I

      Ставрогин стоял неподвижно, как солдат, уже, наверное, минут десять, и безучастно смотрел на двор Скворешников. Главной причиной его задумчивости была свежая кучка мыслей, новых и странных. Игнорировать их он больше не мог, как бы ни хотел, да и в конце концов те думы всё равно следовало разобрать, а если периодически откладывать размышления на долгое время, то получилось бы, как и с остальными вещами, — комочек постепенно превращается в тучу, и тогда стало б совсем уж несладко. Побывав в такой ситуации всего-то раз, Николай Всеволодович понял, что повторять сей опыт он не желал, поэтому и стоял против отверстия в стене, именуемого окном, и глядел на улицу, вовсе её не примечая.       Очень волновали его слишком частые за последние пару суток вспоминания о Верховенском: тот не приходил всего три-четыре дня, казалось бы, не такой уж и большой срок. Раньше Ставрогин, несомненно, обрадовался бы пьериному отсутствию, потому что человеку, как он, излишняя энергичность была чужда и непременно раздражала, но теперь всё было как-то… не так. И после того вечера у Виргинских Николя вообще много всего обдумал, много сомневался — и не только в своих тогдашних действиях, тщательному анализу подверглись и принципы, и поступки, кстати говоря, очень старые, даже десятилетней давности. Просто Николаю Всеволодовичу для такого кропотливого переосмысления, случавшегося раза три-четыре в цéлую жизнь, требовался лишь повод, а Пётр Степанович дал его ему ненароком.       Глупый вопрос, на который уже вроде как был дан ответ десятки раз, не желал уходить — казалось, он поселился в голове Ставрогина на долгие, долгие годы, и изгнала бы его разве что сама смерть: «Почему Верховенский не приходит?»       Конечно, ежели знать, о чём тогда говорил Пьер, то и самый недалёкий незнакомый человек тут же ответил бы: «Да стыдно ему». И Николя это понимал прекрасно, но и знал также, что у Петра Степановича края-то, как оказалось, не было, а поэтому думал, что не являлся тот в Скворешники наверняка не из-за этого. Однако из-за чего же тогда?       «Может быть, из-за обиды? Я его, должно быть, задел сильно. Но не мог же он так обозлиться лишь из-за одного отказа?»       Или мог?       Ставрогин, отойдя от окна, стремительно протянув ладонь, ухватился за ручку, дёрнул её, открыв дверь, и тотчас увидал дворецкого, спешно куда-то идущего. Его-то Николай Всеволодович и искал. — Скажите, нет ли каких писем для меня? — будто бы небрежно поинтересовался он, хотя внутри всё горело от нетерпения и надежды, что действительно, Верховенский прислал от себя известие: зайдёт он сегодня-завтра. Хотя, впрочем, ответ Ставрогин знал заранее и всё же решил переспросить, уточнить: ну мало ли, вдруг?.. — Нет, Николай Всеволодович, — вежливо отвечал седой дворецкий, перед этим учтиво поклонившись. — А вы когда проверяли почту? — Если бы вам кто-то что-то прислал, я тотчас же передал бы вам, Николай Всеволодович, — заверил его мужчина, махнув руками, и кивнул головою для правдивости слов своих.       Ставрогин на это лишь досадливо скривил губы, наклонив голову, и наконец решился спросить напрямую.       «В конце концов, никто, кроме нас двоих, не знает, что произошло между нами в том саду, так что нечего так волноваться. Да и почему я вообще волнуюсь?» — А Пётр Верховенский не приходил?       Странные существа — люди. Не все могли желать двух противоположных вещей сразу, в один и тот же момент, и тем не менее Ставрогину удалось это сделать. Он хотел и чтобы Пьер появлялся на неделе, и чтобы не показывался: надежда, что Верховенский приходил, тотчас совершенно портилась мыслью о том, что он не зашёл к нему, не проведал, хотя для чего же Петру Степановичу понадобилось бы тогда идти в Скворешники, если не к нему, а новость, что Верховенский не показывался все эти дни, грозилась разочарованием и досадой, но зато появлялась вера о его скором прибытии. — Нет, Николай Всеволодович, — с фальшивым сожалением в голосе повторил сказанную им же самим фразу дворецкий, печально покачал головой и добавил. — Но как только Пётр Степанович придёт, я провожу его к вам, если он, конечно, не воспротивится.       Ставрогин буркнул что-то, похожее на «благодарю», и скрылся за дверью, вновь оставшись один в кабинете. Вдруг оказалось, что быть одному долгое время вовсе не расслабляло. Всё-таки, как ни крути, человек со временем привязывался к обществу, даже если думал раньше, мол, как оно надоело: прошло некоторое время, и вновь хотелось устремиться к разговорам и прогулкам, даже просто к гаму людей, что так раздражал недавно. Особенно худо и тяжело было привыкнуть к такой неожиданной перемене, если один развязный и болтливый вытягивал в толпу другого, сдержанного и молчаливого, а внезапно этот другой остался без первого.       «И почему ж я решил, будто Верховенский должен был что-то прислать? Он никогда не предупреждал о своём приходе; просто появлялся без приглашения. С чего бы ему писать письма сейчас?» — рассуждал Ставрогин. — «Конечно, если то событие не поменяло в нём ничего, но разве может в нём хоть что-то поменяться?»       «Успокоив» себя такими выводами, Николай Всеволодович занялся бабочками, которые всегда дарили некую расслабленность и вместе с тем какую-то напряжённость, однако боле чем на полчаса не увлекли его. Скука вернулась снова и, кажется, в троекратном размере. Со ней возвратились и навязчивые мысли. Ставрогин вновь погрузился в нудные раздумья, и долгожданное озарение, а с ним и ответ свалились как снег на голову. Ну конечно! Как Николя об этом не подумал в первую же очередь!       «Верховенский вечно куда-то спешит, что-то придумывает, просто не может усидеть на месте. С ним всегда надобно что-то делать. Вполне естественно, что, заходи он раз в день-два, я приучился брать от него капельку суеты, пусть даже и не по своему желанию. Теперь его нет, от рутины ничто не отвлекает — поэтому я так жду его прихода. Я, можно сказать, схватился за него, совсем немного к нему привык, вот и всё. Он стал частью моих будней, эдакой привычкой, как бабочки, прогулки в одиночестве или запирание у себя в кабинете, тот же дворецкий, мать, Даша…»       На сердце будто стало легче, и тяжёлый камень свалился с груди. Все опасения и тревоги сошли на нет, а вернее, отошли на задний план, дабы со временем вернуться.

II

      День у Николая Всеволодовича сегодня — впрочем, и не только сегодня — не задался с самого начала. Утром его преследовали странная раздражительность, слишком сильная угрюмость да необыкновенные мысли («Верховенский то, Пётр Степанович сё!»). — Николя, скажите, что с вами сталось? Вы сам не свой, — вытирая мягкие руки искусно вышитым полотенцем, деловито заметила Варвара Петровна, тем не менее с глубокой тревогой поглядев на сына.       Хотя Ставрогин и сам начал замечать, что в последние, скажем, четверо суток его поведение изменилось, но знал об этом едва ли больше, чем мать, так что тотчас в его голове запустились мыслительные процессы, выискивающие самый безопасный ответ. Будет ли он правдивым — не особо важно.       Но проходили одна, пять, двадцать, сорок секунд, а Николай Всеволодович ничего не мог сказать. Думы, точно резвясь, весело скакали туда-сюда, упорно не желая оставаться на одном месте, а про нужную тему они, наверное, и вовсе забыли. В конце концов молчание сделалось настолько неловким, что Ставрогин «непринуждённо» и с ужасающей натянутой улыбкой проговорил: — Разве? Я ничего такого не заметил.       И тотчас спрятал лицо за салфеткой — не в силах был больше выдерживать такое выражение. — Может быть, я заблуждаюсь, Николя, — с долей неуверенности в голосе начала Варвара Петровна, — но и надеюсь… — тут она оглянулась, увидала Шатову и замолкла. Видимо, не решилась говорить о таких вещах в присутствии свидетелей, хотя Дарья Павловна преспокойно сидела в своём кресле и неспешно кушала, казалось, даже не обращая внимания на остальных присутствующих, будто находилась в той комнате одна.       Остальная часть обеда, на котором Ставрогин почти не притронулся к еде, прошёл в неприятном молчании, хотя Николая Всеволодовича это вряд ли волновало. И тем не менее как только у него появилась возможность уйти куда подальше, не нарушив всяких устоев и условностей, он это сделал, чрезвычайно быстро выйдя из комнаты. Впрочем, чрез минуту-другую воротился, чтобы окинуть столовую и всех сидящих в ней пронизывающим взглядом. Варвара Петровна тактично спросила, не искал ли кого-то или что-то Николя, на что он, прикрыв бледной ладонью сжатые губы, кратко пояснил, что не мог найти своей трости.       Не дожидаясь не нужного ему ответа, Ставрогин отправился в кабинет, полагая, что искать такую вещь намного логичнее там. Он вновь захотел отправиться на длительную прогулку в одиночестве: они недавно стали его вечными спутниками. Кажется, за этот недолгий день Николай Всеволодович выходил два раза, а теперь собирался в третий, словно надеясь встретить знакомого или, наоборот, убежать от кого-то.       Николя после недолгих поисков нашёл трость у стола, видимо, там же, где и оставил её в прошлый раз, потому как не знал точного места. Он вообще мало что запомнил за последнюю неделю: ни на людей, ни на события внимание его обращено не было; сегодняшний день и прежние четыре проходили словно в тумане, глаза его всё вроде бы видели, но не примечали ничего. К счастью, никто, кроме него самого, не спрашивал у Ставрогина, где же он бывал всё это время и с кем встречался (однако почти все в Скворешниках были уверены, что «барин ходит ведь, ага-ага, неужто не верите мне, к каким-то сомнительнейшим личностям», но, конечно же, не обмолвились об этом ни единым словом).       Николай Всеволодович, надев сюртук, потянулся за палкой, только что оставленной на тридцать секунд у комода в прихожей. Однако рука не нащупала вещицы. Ставрогин нахмурился и повернулся, увидев, что трости здесь нет.       «Позвольте, я ведь клал её сюда только что… Так где она, чёрт бы её побрал?!»       Николя растерянно и зло оглянулся по сторонам, повернулся вокруг себя раза два и наконец невидящим взором наткнулся на трость, стоящую у его ног. Окончательно потерявшись, мол, что же это такое с ним творилось, он схватил её, крепко сжал в руке, чтобы вновь не потерять, и пулей вылетел из усадьбы, ни с кем не здороваясь и не прощаясь, хотя все люди, натолкнувшиеся на него, радостно восклицали: «Добрый день, Николай Всеволодович!» — но, видя, что тот не тратил на них ни капли своего драгоценного времени и не обращал внимания, что было, само собой разумеется, на вес золота, тотчас умолкали и занимали такую же позицию.       Когда отчего-то очень нервный и донельзя раздражённый Ставрогин наконец покинул Скворешники, то пошёл куда глаза глядели, однако они упорно не желали отрываться от, несомненно, занимательной мостовой, так что ноги сами шли и шли, никем не управляемые. И через пятнадцать-двадцать минут быстрой ходьбы Николя очутился в где-то на окраине города, но его это ничуть не смутило — все всегда уходили от него подальше, даже званые вечера не становились исключением. Он всегда держался в стороне, но если бы ему понадобилось обратить на себя внимание всех гостей, сделать это было бы легче лёгкого.       Итак, Николай Всеволодович, шагая уже чуть тише, так как обычно обдумывание чего-либо сопровождалось медленным или средним темпом, рассуждал над словами матери. Глупо утверждать, что в нём не было перемен или что он сам не замечал их. Замечал, конечно. И недоумевал. Они мешали и настораживали, выбивая из ритма привычной жизни. «Ведь всё-таки причина в этом непременно должна быть, но я никак не могу её найти, как ни стараюсь. Отчего же так?»       Однако не хотел найти или не мог?       Внезапно в мыслях появился вездесущий Пьер, и Ставрогин не удивился — в последнее время Верховенский стал особенно частым гостем в его мозгу, что хоть и напрягало, но не очень, и начал уже обживаться там, как всегда, не спросив ни у кого разрешения, позволив поступать себе так, как хотел он, как было надо именно ему.       «А Пётр Степаныч-то в какой-то мере и приятный человек. Ну, разумеется, когда не поддакивает всему с противной улыбкой», — поправил себя Николай, ища по пути заведение, где представлялась возможность поесть без ощутимого вреда для здоровья. — «Или, вернее, когда она не так явно видна», — поправился он, полагая, что вряд ли Пьер с кем-то бывал искренним. Ну, наверное, кроме самого Николя — и то только один раз. Ему даже на секундочку сделалось интересно, говорил Верховенский когда-нибудь правду хотя бы себе. — «Да вроде же должен, как иначе строить все эти планы и даже умудряться придерживаться их…»       Ставрогин слишком погрузился в собственные мысли и потому не заметил дыру в дороге, в результате запнувшись о неё. Это чрезвычайно взбесило его, и он, ударив по мостовой тростью, широкими шагами пошёл прочь от этого «отвратительного места», размахивая палкой, часто дыша в надежде немного успокоиться. В какой-то момент Николя поднял голову, внимательнейшим образом два раза оглядел все дома и наконец приметил, конечно, не самый лучший на вид ряд маленьких лавочек. Он, не видя разницы, у кого приобрести что-то съестное, выбрал лавку с, казалось, до смерти уставшей продавщицей. Она выглядела не слишком доброй и торопливо штопала чьё-то платье, при этом замечая только свои дела, явно не гонясь за прибылью: ей будто было всё равно, что происходит вокруг неё. Но когда Ставрогин подошёл к ней, женщина сразу отвлеклась от своих дел и, оглядев возможного — впрочем, она очень сомневалась, что Николя уйдёт — покупателя, дружелюбно поинтересовалась, что бы он хотел приобрести.       Он купил какой-то пирожок по завышенной раза в два цене, даже не заметив этого: рассеянно сунул в женские руки с грубой, вечно исколотой кожей сумму, отдалённо похожую на названную. Продавщица с искренней улыбкой и плохо скрываемой радостью в голосе поинтересовалась, нужна ли быстро скрывающемуся из её поля зрения Ставрогину сдача, но тот ничего не ответил, уходя вдаль.       Женщина счастливо смотрела вслед Николя, в то время как сидящая рядом с ней старуха пихнула её локтем в бок и, оскалившись, громко запричитала: — Вы-и поглядите, опять эй какой-то барин попавси! — Анна, а скоко он заплатил-то тебе? — меж тем поинтересовался мужик со страшно грязной головой. — Да пейсят копеик ей óтдал, когда она потребовши осьмнадцать! — объявила та же старуха, с любопытством заглядывая в руку соседки.       Мужчина с сальными волосами усмехнулся. — Да ому пирожку несчастному цена в осемь копеик, а не осьмнадцать! — возмутилась женщина средних лет, всё зазывавшая к себе местных покупателей, но к ней каждый день стабильно подходили лишь два-три. — Умеет жи-ы!.. — вновь взялась за своё старуха. — Ты не слушайшь их, Анна! — по-отечески посоветовал ей тот же мужчина, махая рукой. — Сами ничего прóдать не могут, вот и сердутся на тебя.       Анна наконец повернулась к остальным, оторвавшись от пустой дороги — Ставрогин давно ушёл. Она смахнула маленькую слезу и благодарно сказала, прижимая заветные деньги к груди, будто кто-то хотел отобрать их: — Не знаю уж, и за что мне такое счастье… — она моргнула пару раз, пытаясь избавиться от влаги на глазах. — Мне же ребёнку одежду нужно непременно, непременно купить, а то старая, та, что дочки моей, Матрёши, умершей четыре года тому назад в Петербурге у тётки своей, моей сестры, совсем-совсем изорвалась… — она взглянула на платье, которое чинила до прихода Николая Всеволодовича: всё изорванное, несмотря на огромное количество заплаток, мятое и слишком короткое для шестнадцатилетнего ребёнка.       Между тем Ставрогин, жуя неожиданно приятного вкуса сладость, шёл домой: гулять что-то совсем расхотелось, тянуло к бабочкам и, казалось, ещё чему-то.       «Верховенский, кстати говоря, довольно приятной наружности. Странно, что он никому не нравится», — как бы невзначай подумал Николя. — «Да не пришёл ли Пётр Степанович в Скворешники?»       Шаг заметно ускорился, но напрасно: конечно же, в усадьбе не оказалось никаких гостей. Однако же Ставрогин несильно огорчился: пока у него имелся ясным ум, хоть и знание, что Пьер вряд ли скоро явился бы в его кабинет и стал читать длинные-предлинные монологи, жестикулируя и прожигая взглядом, не очень радовали.       Зато в его кабинете часа два спустя появилась Шатова. Легко постучавшись и получив лаконичный ответ «Войдите», она прошла к столу и, обойдя его, остановилась рядом с Николаем Всеволодовичем. Тот вопросительно глядел на неё, предполагая произнесение какой-то фразы от ней, а она смотрела на него своими чистыми и благородными глазами. Оба молчали, казалось, ожидая начала разговора именно друг от друга. В конце концов Дарья Павловна тихо и с тревогой проговорила: — Скажите честно, что с вами делается в последнюю неделю? — Ничего со мною не делается, — буркнул Николя, отворачиваясь от неё. У него не было какого-либо желания с кем-то разговаривать, а особенно о его переменах в поведении.       «И так сам разобраться не могу». — Да нет же, я ведь вижу, — мягко улыбнулась Шатова, переходя на другую сторону, чтобы увидеть лицо собеседника. — Вы в последнее время потеряли аппетит: почти не едите ничего, нервный какой-то, так задумчив, что жутко, растерянный ходите, да вдобавок ко всему и рассеянность на вас напала, — увидев, что Ставрогин собрался возражать, она добавила терпеливо, наклонив голову. — Постоянно что-то забываете, ходите туда-сюда будто в поисках чего-то, хотя и не нужно вам ничего. Ну, вот к примеру: где ваша трость?       Обвод взором всего кабинета, затем попытка пробраться в свои же воспоминания — безуспешно. — А ваша самая первая коробка с бабочками, используемая вами совсем недавно? Не могли бы принести мне, хочу посмотреть.       Беспомощное пожатие плечами и взмах руками, неловкая фальшивая улыбка. — Вы вели себя так же пред белой горячкой, — серьёзно проговорила Шатова, смотря Ставрогину прямо в глаза; тот воззрился на неё исподлобья, хмуро и недоброжелательно. — Я да многие другие беспокоются об вас. И ваши одинокие прогулки… Вы с кем-то встречаетесь на них, да? — Что ж вы от меня хотите? — проворчал Николай Всеволодович, прикрывая лицо рукой, в который раз таким способом пытаясь спрятать своё раздражение. — Если вам тяжело будет, вы ведь только скажите, вам обязательно помогут, а я рядом буду… — Спасибо, — проворчал Ставрогин таким тоном, что невозможно было более оставаться в кабинете, и Дарья Павловна, отличавшаяся редкой рассудительностью и умом, быстро вышла, шурша немногочисленными юбками.       «А я рядом буду», — едко передразнил её Николя, вставая со стула и прохаживаясь по кабинету: ему не сиделось на месте. Потом он усмехнулся, копируя привычку Верховенского. — «Пусть рядом, но не вы-то нужны. Не тот человек рядом».       Ну а кто ж вам надобен тогда?

III

      Сегодняшняя прогулка была особенно длинной: она продолжалась три часа, начавшись в одиннадцать. Такие одиночные пешие походы уже ничего хорошего не приносили: тщетные попытки заглушить мысли в природе и бабочках не помогали, и Ставрогин отчаянно придумывал какой-то новый способ не думать.       Но не думать о чëм? О том, что с ним происходило, о его мыслях, мол, почему они были именно такими, что это значило, о Верховенском.       Кстати о нëм.       Ставрогин, выйдя из Скворешников в не очень хорошем настроении, — ведь как настроение может быть хорошим, если Пëтр Степанович до сих пор не пришëл к нему? впрочем, этот вопрос был тщательно закопан под другими, не менее провокационными думами — хотел сегодня найти какую-то новую бабочку для своей коллекции. И приметил одну.       Она была, может, чуть боле среднего размера, с бледновато-жëлтым, почти белым фоном на крыльях и чëрными линиями на нëм: жирными или тоненькими, точно нитки, с такими же тëмными пятнами и каймой на концах верхних крыльев. Синие круги расположились внизу, резко выделяясь из общей гаммы цветов. Если приглядеться, вы заметили бы два красных пятна, горящих огнëм, у голубых кружочков. На нижних крыльях были длинные узкие «хвостики», которые и нравились Ставрогину больше всего. Несмотря на то, что он в своей коллекции имел пару махаонов, но те оба были бабочками летнего поколения, а значит, отличались размером да фон на их крыльях был более жëлтым и ярким. Николя же желал заполучить именно эту особь.       Она порхала совсем невысоко над землëй и в городе. Понятное дело, не в центре, но тем не менее здесь Николай Всеволодович не увидел ни болота, ни опушки, ни обочины дороги. Короче говоря, ничего, хотя бы приблизительно похожее на природу.       Однако какое ж ему было дело до этого?       Ставрогин, внимательно смотря на бабочку, словно таким под тяжестью его взора она не смогла бы улететь, аккуратно и не спеша шëл за ней, тут же пожалев, что забыл сачок, хоть и постоянно напоминал себе про него, собираясь. Он, тихо и плавно ступая по камням, почти подобрался к ней, но она в последний момент упорхнула, даже не узнав, какой ужасной смерти избежала.       Николя невесело хмыкнул и повернулся, раздумывая, куда бы ещё пойти, как его взгляд невзначай упал на случайного прохожего, резво шагающего по мостовой. Гкхм… Знакомая походка, рост немного выше среднего, странноватая одежда и красивые глаза, примечающие всё вокруг. — О, Верховенский, здравствуйте! — слишком радушно приветствовал его Николай Всеволодович, неумело скрывая настоящие чувства, запрятанные глубоко внутри: радость от долгожданной, пусть и незапланированной встречи, тепло, разливающееся по телу, при виде хорошего приятеля и его энергичного голоса, маленькое счастье от возможности без устали пялиться изредка посматривать на Пьера. — Ба, — всплеск очаровательных рук в уже не раздражающих перчатках, — Ставр-ро-о-огин, давно не виделись… Чем вы это тут занимаетесь, а? — склонив голову набок, он без какого-либо стыда нагло разглядывал Николя, немного наклоняясь к нему.       Николаю Всеволодовичу вдруг почему-то стало очень неловко говорить о том, что он здесь, между прочим, ловил бабочку, которая, к сожалению, уже улетела. Так что за неимением лучшего он смотрел на Верховенского — а Верховенский смотрел на него с этой «его глупой улыбкой, когда зубы совсем чуть-чуть виднеются; впрочем, очень даже красиво, но необычно выглядит».       Пëтр Степанович понимающе хмыкнул, видя какое-то замешательство Ставрогина, и медленно, ласково-насмешливо, подняв брови и голову проговорил: — Ба-абочек ловили?       Николя понял, что скрываться смысла не было. И почему ему должно быть стыдно? Он ничего такого не делал, к примеру, запретного и безумного, так почему у него не было покоя? Что за какая-то постоянная навязчивая идея («Вы моя ideé fixe, Ставрогин!»), от которой не скрыться, не спрятаться? Это должны были быть мысли и тревоги Верховенского, но никак не его. Так почему именно Николай Всеволодович чувствовал это смущение?       «Такие ощущения, наверное, испытывает молодой влюблëнный, пытаясь пригласить девушку на танец на балу», — бог знает зачем подумал Ставрогин, прикусив щëку. — «Ах да, бабочки. В них же вовсе нет ничего плохого, это увлечение аристократов, неловкости не должно быть места». — Да, — полагая, что это был больно короткий ответ для такого долгого раздумья, Николя быстро добавил. — Вообще я не сюда шëл, просто один махаон полетел в этот проулок, я и за ним.       Эта фраза звучала от Николая уж больно неестественно. — Получается, мы встретились случайно? — подытожил Пьер, вызвав кучу разных вопросов у Ставрогина, но озвучил он только один. — Верховенский, вы думаете, если бы мне понадобилось встретиться с вами будто бы нечаянно, я бы ждал вас именно здесь? — словно невзначай касаясь своим локтëм предплечья Петра Степановича, усмехнулся Николя. Одни из его постоянных мыслей побуждали странные желания — например, заговорить с Пьером, остаться с ним один на один, прикоснуться к нему и прочее, и прочее, и прочее…       Казалось, прежняя раскрепощëнность и фамильярность в общении вернулась, но Ставрогин всё равно чувствовал какое-то недопонимание, недоумение, что-то невысказанное, странное. Конечно, он понимал, что, скорее всего, испытывал эти чувства только он, однако от этого легче не становилось. Но зато присутствие Верховенского кое-как сглаживало острые углы, делая их всё более и более закруглёнными, а значит — безопасными.       Так они постепенно шли, ведя полунепринуждённую — впрочем, лишь для Ставрогина — беседу, по улице и остановились совсем недалеко от дома, в котором жили Кириллов и Шатов. У последнего, кстати сказать, к счастью, от болезни не оставалось и следа.       Иван Павлович в это время был дома и, зайдя к Алексею, не нашëл его в комнате. Он выглянул в окно в надежде, что Кириллов в скором времени показался бы где-то на улице, а значит, мигом вернулся, однако заметил вовсе не друга, а Николая, с улыбкой говорившего с Пьером. Шатов тут же нахмурился и поджал губы, минут десять понаблюдал за ними и вернулся вниз, кое о чём размышляя. — О-ох, знаете ли, Ставр-рогин, что-то я с вами презаболтался, — спохватился Верховенский, прижимая руку к груди. — Мне ведь нужно одному человечку кое-какую телеграмму отправить. Всего хорошего, может, ещё-ё свидимся, — улыбнулся он и оставил Николая Всеволодовича в одиночестве.       И Николя тоже развернулся и продолжил бесцельно бродить по городу, не обратив должного внимания на мысль: «Он только ушёл, а скука вновь съедает меня». Вместо этого он вспоминал многое другое: странные фразы Верховенского, под которыми, казалось, что-то спрятали, его желание быть ближе, прикоснуться к нему, поиск повода продолжать прогулку. Потом он подумал, кому и зачем Пётр Степанович побежал отправлять телеграмму. Но буквально через несколько секунд Ставрогина осенило — правда была настолько простой и лежала на поверхности, что ему стало стыдно за свои раздумья, тут ведь и так всё было понятно!.. — Да, верно, не было у него никакой телеграммы…