Упоительный

I

      Николай Всеволодович услышал какие-то уж больно громкие голоса прямо за дверью в его кабинет. Насторожился, прислушался, замерев. «Да неужто Верховенский наконец пожаловал? И именно ко мне!» — с надеждой и радостью подумал он, тем не менее спеша принять безразличное и холодное выражение лица, с каким всегда встречал гостей, не делая ни для кого исключений. — Добрый день, Ставро-огин, еле как пробился к вам. Я ведь изначально сюда из-за вас пришёл…       «Из-за вас», — приятно дрогнуло сердце. — …ваша мать, уважаемая Варвара Петро-овна, тотчас заняла меня делами о моём отце и богадельне. Да мне ведь, увы и ах, никак не до этого сейчас! — посетовал Пётр Степанович, бегая глазами то куда угодно, лишь бы не смотреть на Николая, то глядя прямо на него, не стесняясь. Это сильно настораживало и вместе с тем нравилось Ставрогину. — А ваш дворецкий — всё норовил к вам увесть, стоял сперва минуту, две, затем Варвара Петровна велела ему уйти, а он в ответ: «Николай Всеволодович просил…»       Николя метнул резкий взгляд в сторону, тщательно следя за тем, чтобы ни один мускул не дрогнул на его лице, выдав тем самым досаду: старик-то и не понял, да даже не догадывался, что натворил. Однако через секунду Ставрогин успокоил себя мыслию: «Хотя что уж, дворецкому теперь нельзя, что ли, приглашать никакого гостя? Не везде же есть своя подоплёка», — хотя всё ещё чувствовалось в груди его какое-то нежелательное беспокойство, скрытое волнение. — …но и это её не смутило. Чуть она кончила, явилась Ша-атова — ну, пришлось мне побеседовать и с ней, очень уж хотела ваша матушка меня с ней перезнакомить, а мы ведь с ней виделись-то, в Швейцарии, не припомните? Впрочем, чего это я о себе да о себе? — спохватился Пьер и, всплеснув руками, произнёс медленно. — Как у ва-ас-то дела, Ставр-ро-о-огин? В моё-то отсутствие, верно, мно-ого чего произошло, не женились вы ещё раз ненароком, а? — с явной издёвкой в голосе хмыкнул, улыбаясь, Верховенский, свысока оглядывая Николая Всеволодовича с ног до головы. — На Лизавете Николавне-то. — Не женился, — стараясь держать маску, с ноткой напускной угрюмости ответил только на последний вопрос Николай. Его почему-то очень страшила мысль, что Пётр Степанович вдруг обнаружил бы, что он, Ставрогин, ему был на самом деле рад. Правда, как это охарактеризовало бы его как человека, и чем ему это повредило, и почему Пьер об этом знать не должен был, а если узнал бы, что сталось, пока не было решено. Возможно, всё это — всего лишь дело привычки. А возможно, проблема в необыкновенном поведении Верховенского.       Ну вот, опять всё дело было только в нём, что же это за наказание-то такое!       Конечно, если опустить тот факт, что Пётр Степанович, скорее всего, признался Николаю Всеволодовичу тогда в саду в некоем романтическом чувстве, а не в чём-то другом, то поведение первого действительно вызывало вопросы и недоумение. Когда дамы оказывались отвергнутыми, что со Ставрогиным происходило регулярно, они старались уйти из его поля зрения, меньше общаться с ним, короче говоря — всячески избегать, но не перегибая палку, иначе кто-то мог догадаться о постигнувшей их неудаче. Девушкам нельзя было этого допустить, и лишь одному Николаю было решительно всё равно. Ему это ни это, ни другое поведение не доставляло никаких неудобств и вызывало лишь снисходительную улыбку. Это была улыбка матери, когда её маленький ребёнок сделал маленькую шалость, не приносящую никому вреда, только без единой капли любви и привязанности.       С Пьером же всё было иначе. С Верховенским вообще всё всегда было по-другому, на то он и родился Верховенским. С ним не могло быть просто и обычно.       А Пётр Степанович, ломая всё привычное, делал так, как ему удобно, как ему надо, следуя только своим, понятным ему одному правилам и логике. Сначала будто забыл про существование Николя, потом спустя долгое и ни разу не чуть-чуть изнурительное молчание для Ставрогина наконец-то пришёл в Скворешники и, видимо, убедившись, что Николай Всеволодович не планировал его как-то шантажировать или ещё что с ним делать из-за произошедшего, стал захаживать сюда регулярно, как к себе домой, делая вид, что ничего не случилось, не избегая общения, а, наоборот, увеличивая его в разы. Впрочем, Ставрогин и не был-то сильно против, потому что с Верховенским хотелось быть больше и ближе. Он находил в Пьере интересного собеседника, когда тот, конечно, именно разговаривал, а не просто поддакивал, кивая. Хоть они и говорили на какие-то общие темы, однако Пётр Степанович теперь не раздражал. Ещё хотелось хотя бы невзначай прикоснуться к нему, подать что-то: мозг Николая без его ведома и согласия успел пожалеть миллион раз, что Верховенский не носил ни трости, ни папки и не снимал ни перчаток, ни извечного котелка — в общем, ничего, что можно было бы забыть; желание глядеть на него и выискивать новые плюсы, добавляя к отнюдь не малочисленному списку уже имеющихся, тоже явилось очень быстро, а главное — незаметно, явно не собираясь куда-то уходить. Вообще ничего из вышеперечисленного не собиралось исчезать, несмотря на настойчивые попытки Николая Всеволодовича не обращать на это внимания или изгнать из своей бедовой головы. — И совсем-совсе-ем не хотите? — лукаво поинтересовался Верховенским, насмешливо глядя на Ставрогина. А тот смотрел на его ладони, облачённые в перчатки, и, не отрывая взора, равнодушно ответил и сразу почувствовал отвращение к себе — ему почему-то тотчас опротивела его женитьба. — Совсем-совсем. К тому же я не холост.       Диалог этот, конечно, был более чем бессмысленный, и Николай Всеволодович думал, они оба это понимали, но тем не менее ему завершать разговор не хотелось — как-никак, это тоже было беседой. Поэтому, опасаясь, что она сейчас закончится, не успел бы он и глазом моргнуть, Ставрогин поскорее придумал не вызывающий подозрений — хотя о каких там он подозрениях думал, Николя и сам не знал точно — вопрос и тут же, не теряя времени задал его, но неторопливо, с ноткой лживой непринуждённости: — А что там с вашим… — он подбирал подходящее слово, так как до сих пор никто не называл вещи своими именами, то есть революцию революцией. Это был какой-то негласный и очень важный закон, о котором все догадались безо всякого слова и намёка. — Делом? — О, как мило, что вы поинтересовались. Дела идут хорошо, о-о-очень даже, — Верховенский наклонился к столу, став так совсем чуточку ближе к Ставрогину, может, сантиметров на двадцать, не боле. Николай почувствовал какую-то приятную нервозность от этого действия, повёл плечом, словно стараясь смыть это наваждение, и подумал запоздало, что Пьер на него очень странно влиял. А между тем тот, помолчав, добавил много тише: — А идея ваша со скреплением шайки кровью пр-р-росто превосходная.       И Ставрогину даже на миг показалось, что Пётр Степанович чуть не сказал ему обыкновенное «спасибо», но вовремя опомнился, усмехнувшись от своей же наивности, — это ведь Верховенский. Он таких слов, верно, и не знал никогда, ну, иль вовсе позабыл.       И вот вновь молчание, но уже не ставшее тягостным, неловким или долгожданным — оно было каким-то спокойным. Когда не приходилось судорожно выдумывать никаких слов и тем, дабы продолжать наскучивший давно диалог, — можно просто посидеть в тишине, разглядывая трещину на столе или ящик с бабочками. — Так… — немного нерешительно всё-таки нарушил невольную паузу Николай Всеволодович. Он вдруг перестал наслаждаться тишиной, осознав свои действия: разглядывать собеседника — это, конечно, хорошо, да и ему нравилось, но кто знал: не уйдёт ли этот самый собеседник куда подальше? — Что там с Марьей Тимофеевной? — О, не извольте об этом беспокоиться, Ставро-огин, они переправлены давным-давно, а я ведь вам говорил, и не раз, — приторным голосом отвечал Верховенский, метнувшись пронизывающим взглядом по Николя.       «Но и когда же я успел превратиться в неуверенного ребёнка, смущающегося по поводу и без? В каждом слове, в каждом действии мне чудится какой-то подвох», — с досадою, отвращением подумалось Николаю Всеволодовичу. И да, действительно, — чувство, что все до единого знали о его странных ощущениях и мыслях, в которых он сам не до конца разобрался, преследовало, не отставая ни на шаг». — Как и всегда, тут только дело в вас и только в вас, Ставрогин: когда вы объявлять-то планируете о вашем с ней браке? — Погодите ещё немного, вам ведь не к спеху, — даже не попросил, а приказал Николя, чувствуя себя не в своей тарелке, но стараясь вернуться в прежнее расположение духа. И это было нетрудно — долгожданный гость наконец пришёл к нему в кабинет и теперича болтал с ним, а от этого приходило успокоение, пусть и чередующееся с тревогой. — Подожду-у, — с отчего-то довольной улыбкой будто снисходительно ответил Верховенский, и диалог стал таким, которые теперь называют «говорим о чём угодно, но лишь бы не заканчивать».

II

— Преле-естное утро для такого Бога, — неразборчивое, тихое бормотание, — Ставрогин, — хихиканье непонятно чему, видимо, собственной шутке, решил Николай Всеволодович, — но я здесь ненадолго: дел ужа-а-асно много.       Такое заявления прямо с порога началу хорошего дня не предшествовало, но за все эти длиною в час-два визиты, продолжающиеся вот уж неделю, Николя понял одно — приход Верховенского спасал его от скуки, угрюмости и раздражительности. Было ли это чем-то хорошим? Безусловно. — Куда ж направляетесь? — Ставрогин даже не поднял головы, не оторвался от своих насекомых, выполняя чрезвычайно кропотливую работу: приклеивал крылья бабочки так, чтобы не повредить их. — Ну как же, сами знаете — руководитель «Наших» не может похвастать большим количеством свободного времени.       Николай Всеволодович лишь молчал, сосредоточившись на работе, однако это стало слишком трудно — считать часы до начала нового дня, зная, что тогда явился бы Пётр Степанович, и вот теперь сидеть и не смотреть на него ни одним глазком только потому, что… Плохие предчувствия у Ставрогина были, что-то грозило поменяться в этом хрупком мостике, обозначающим, конечно, не союз, но и не конфликт с обидами, при нарушении правил, сломаться. Да и вообще со временем становилось всё труднее изображать равнодушие и отчуждённость — хотелось показывать одну радость по приходу Пьера, смеяться с ним совсем как тогда, у свиней, не волнуясь ни о чём (ну, хотя бы час, это же так немного!), когда кое-кто не сказал кое-чего, шутить, гулять, то и дело поглядывая на Петра Степановича, но не оттого, что Николя боялся бы, что тот мог уйти, а просто так, потому как была возможность. — Кажется, сегодня встреча с Эркелем, — сдался Верховенский, но лучше бы не делал этого — ничего хорошего эта новость Ставрогину не дала. «Нечего сказать, просто прелестнейшее утро, Пётр Степаныч. У меня, значит, ненадолго, а с Эркелем встреча».       «Но прапорщик-то этот, пропади он пропадом, ведь никогда не смеялся над ним». — Затем собрание, ну, вы знаете, — протараторил Пьер, описав пальцами в воздухе маленький круг. — И встреча с губерна-атором. Вернее, с его женой. — А вы у нас вон каких лиц посещаете, — максимально язвительно будто бы удивился Ставрогин, всё также не поднимая головы. — Вы, значится, теперь у нас в любовниках у Юлии Михайловны? — не страшась пугающей прямоты, усмехнулся он, хотя весело не было от слова совсем: ему по какой-то неведомой причине не очень-то хотелось, чтобы Верховенский с кем-то встречался с такими целями. — Ах, ну конечно же нет, — премиленько улыбнулся Пётр Степанович, дёрнув головой и потупив взгляд. — Однако чтобы попасть к нашему уважаемому Андрею Антоновичу, нужно непременно быть в хороших отношениях с его женой, дабы вас приняли сразу же, считайте, без ожидания. Недурно придумано, а? — А для чего вам к губернатору? — попытался прощупать почву Ставрогин, чтобы узнать, на какой стадии сейчас находился Верховенский и когда можно было ожидать от него чего-то опасного. А в том, что Пьер натворит что-то, Николай не сомневался никогда — тот хоть и уже мужчина, не мальчик, но заигрался бы и потерял меру, ежели, конечно, вообще поставил себе таковую. — А для э-этого нужно было согласиться стать моим сообщником, — поддел его Пётр Степанович, ухмыльнувшись. Недолгая тишина, затем коротенький вздох, уж очень явная фальшь на лице. — Ну, бывай, — с этими словами он, взмахнув правой ладонью, направился к выходу, но уже у самой двери обернулся: это была его излюбленная привычка. — До свидания, Ставрогин, — как-то слишком серьёзно проговорил Пётр Степанович, чем вновь насторожил Николая Всеволодовича.       У того же сразу после ухода Пьера настроение совершенно испортилось, и он просидел секунд десять, смотря в никуда, задумавшись, резко абстрагировавшись от всего мира. А мысли у него были вон какие: «Верховенский, меж прочим, не просто симпатичный — он красив. Красив, в чём-то грациозен, несколько элегантен, даже изящен. В общем, какой-то особенный, от других отличающийся, что ли?..»       Мысль оборвалась на полуслове, потому что Ставрогин увидал котелок Пьера, который тот позабыл, убегая впопыхах на ту встречу с Эркелем или кем-то ещё. Николай Всеволодович ухмыльнулся, вспомнив собственную недавнюю досаду, — несколько дней назад он самому себе жаловался, что Пётр Степанович ничего с собой не носил, а это значило, что лишнего повода для встречи с ним не возникало.       Николя, перегнувшись через стол, взял в руки шляпу, покрутил, будто придирчивый покупатель перед его заветным «возьму». Тотчас возникла дилемма: отнести её уходящему — или уже ушедшему — Верховенскому или же оставить себе, отдав завтра — ведь Пётр Степанович не мог не прийти на следующий день, верно? Плюсы и минусы, разумеется, были у каждого варианта, причём в равном количестве, а вот времени на обдумывание не оставалось, поэтому Ставрогин, припомнив, как Пьер носил его трость с собою полдня, притащив в Скворешники, решился отдать котелок.       Он пребыстрыми шагами вышел из кабинета, двигаясь в сторону выхода, по пути оглядываясь по сторонам и прислушиваясь: быть может, Петра Степановича вновь задержала Варвара Петровна уже по другому, но не менее важному вопросу, хотя всё же такой исход событий был бы не очень желателен: получалось, на хозяйку Скворешников время у Пьера имелось, а на её сына — нет.       В усадьбе никого не оказалось, и потому Николай Всеволодович вышел на крыльцо, приметив Петра Степановича у самых ворот. Он помахал шляпой и крикнул только: «Верховенский!» — не зная, что ещё добавить. Тот обернулся и, увидев свой котелок, повернул обратно, приближаясь к Ставрогину. Он тотчас забрал из его рук головной убор, — Николай случая не упустил и случайно ли прикоснулся к пальцам Петра Степановича на секундочку; они показались очень тёплыми, даже горячими, потому как его собственные всегда были холодными, ледяными, как у трупа, несмотря на температуру окружающей среды — повертев в руках, надел на голову и произнёс, уже разворачиваясь, с язвительным смешком: «Благодарю», — и опять оказался у выхода со двора Скворешников, не успел Николай Всеволодович и глазом моргнуть.       «А ещё он вежливый», — тронула ухмылка губы.

III

      Варвара Петровна по какому-то случаю решила устроить званый вечер в Скворешниках — Николай особенно не вникал, предоставляя матери возможность обсуждать всё это с Дарьей Шатовой, а сам старательно избегал их общества. Впрочем, вряд ли бы кто-то без принуждения подошёл к нему не в присутствии Верховенского — Ставрогин одаривал любого человека, приблизившегося к нему более чем на пару метров, таким пронизывающе-ядовитым взглядом, что тот смельчак покидал поле зрения Николая Всеволодовича так быстро, как только мог. И всё-таки Ставрогин старался хотя бы немного держать себя в руках, рассуждая так: если он ни с того ни с сего будет грубить людям, а Пётр Степанович об этом узнал бы, то, без сомнений, сложил два и два и тотчас понял, что Ставрогин относился к нему по-другому, не так, как другим, просто с поразительной разницей. Конечно, причин такого поведения могла найтись уйма, однако в Николае жила уверенность, что Верховенский выбрал бы именно ту, правдивую и не самую лестную.       Безусловно, Ставрогин не мог не заметить необычного своего отношения к приятелю, но всерьёз об этом до сих пор не задумывался (вернее, пытался не лезть глубоко), не считая, конечно же, того вечера с признанием Пьера. Тогда, разумеется, игнорировать случившееся не получалось, как бы ему ни хотелось этого. Стоило разобраться хоть немного — и Николай Всеволодович это вроде как сделал, проведя тщательнейшее изучение, — а нужных ли вещей? — однако теперь старательно выкидывал все «опасные» думы из головы, хоть и знал, что со временем на это станет невозможно не обращать внимания, а значит, случится то же самое, что и произошло тогда в Скворешниках, после приезда из Петербурга и перед путешествием в Европу. Ставрогин понимал, что ничего не образовалось бы само собой, что ему рано или поздно придётся разбираться в этом самому, думать, взвешивать, анализировать, но кому же захотелось бы это делать, когда такие разборки ни к чему хорошему не привели б? Николя ясно видел будущее: вот он сидел, размышлял, потом, словно Архимед, кричал: «Эврика!», только не с радостью и воодушевлением в голосе, а со страхом и раздражением, поэтому и не спешил ни с чем.       Ставрогин за эти дни успел пожалеть раз сто, если не более, что у человека имелся такой орган, как мозг, и что ему, Николаю, обязательно нужно было думать. Ведь некоторые никогда ни о чём не беспокоились, живя легко и непринуждённо: ни о сегодняшних действиях и словах, ни о последствиях. Так почему именно ему выпадала такая доля — вечный скрупулёзный анализ, от которого никуда не деться? Его можно было отсрочить, попытаться засунуть куда подальше, однако щели в вазе, в которой собрались все нежелательные думы, с каждым часом, не то что днём, становились всё больше, росли и в длину, и в ширину. Одним словом, утечки увеличивались.       Но никакая ситуация не могла обойтись без хотя бы капли комичности, так что чем сильнее Николя отгонял непрошеные мысли, тем навязчивее они становились, причём число их словно умножалось на десять. И чем сильнее о них старался не думать, тем больше думал. Осознание того не раз вызывало у него горький, усталый, раздражённый смешок.       Поэтому немудрено, что этим вечером Николай хотел всего лишь-то спокойствия да простого удовольствия, так как Верховенский, конечно же, тоже был приглашён, а Ставрогин знал прекрасно, что Пётр Степанович, будучи человеком по натуре своей общительным, расщебечется, как птица, бегать будет тут и там, однако именно с Николаем диалог его станет самым длинным и — хотелось верить — приятным. Это, признаться честно, не могло не радовать. Однако же более-менее хорошее или просто умиротворённое настроение оказалось подточено светловолосым жуком по имени Эркель. И — до чего забавно! — эту новость принёс улыбающийся Пётр Степанович, став одним из самых ранних гостей.       «Конечно, Эркель-то у нас собачкой за ним бегает, он не мог его не пригласить», — досадливо подумал Ставрогин, разминая пальцы, только узнав об этом известии из уст самого Верховенского. — «Ладно, допускаю, он придёт, но, может быть, много позже остальных. По крайней мере... надеюсь».       Однако, к большому сожалению одного и радости кого-то другого, желание Николая Всеволодовича не сбылось. Вернее, сбылось, однако только наполовину. — Ставр-ро-о-огин, — один Пётр Степанович умел произносить фамилию Николя вот так: медленно, как будто бы коварно, растягивая букву о и иногда р, и это — на удивление — теперь не раздражало, — так поймали того махаона? Он ведь тоже красавец, не находите ли?       «Тоже?!» — первая часть ставрогинского мозга упорно гнала мысли в коробочку под названием «Сильное неравнодушие Верховенского к моему обладателю», опираясь на происшествие в саду и прогулку, на которой мужчины, словно малые дети, передразнивали свиней. Вторая же металась по всей голове в судорожных попытках приткнуть эту информацию куда угодно, но только не к комплименту. — Нет, конечно, сами же знаете, — Николай быстро оправился от замешательства, стряхнув его, и допустил маленькую улыбку, боясь показаться излишне холодным. — А у вас уже, кажется, есть пара бабочек этого вида. Зачем же вам ещё одна?       Ставрогин до знакомства с Верховенским и не знал, что можно было смотреть свысока на человека, чей рост не превосходил рост собеседника, но у Петра Степановича это получалось блестяще, а использовал он этот его, по всей видимости, излюбленный приём регулярно. Это вызывало недоумение и желание научиться делать так же. — Там есть небольшая разница, — уклончиво ответил Николай Всеволодович, смотря в пол. — Так расскажите.       Конечно, Верховенский резко выделялся из толпы в первую очередь поведением, а уже во вторую — своею способностью изъясняться. Но именно речь заставляла обращать на себя внимание, потому что сейчас, к примеру, Пьер как бы просил, но таким повелительным тоном, что отказать не представилось возможности. Без сомнений, это был приказ, совсем чуть-чуть сокрытый под оболочкой ненавязчивой просьбы.       И Ставрогин объяснил, потому как — кем он был, чтобы отказывать в пусть даже маленьком рассказе кому-то об увлечении, которым буквально жил? Николя, безусловно, на титул «Самый разговорчивый мужчина Российской империи» никогда не претендовал, да и не собирался, но одно дело — общаться с посредственным собеседником, которого знал полчаса от силы, и совсем другое — рассказывать о страстно любимом деле человеку, с которым приятно было просто находиться рядом. Николай Всеволодович, кстати говоря, недавно осознал, что с Верховенским не получалось так, как с остальными людьми, и молчаливость его, судя по всему, придерживалась такого же принципа, о чём свидетельствовало её отступление во время их беседы.       Во время монолога, уже давно, между прочим, перешагнувшего за тему «Отличия между особями бабочек-махаонов», они то ходили, то останавливались, но одно оставалось неизменным: Верховенский, подняв голову, глядел на Ставрогина, а тот, хоть и замечал такое поведение, упрямо не желал смотреть на Пьера, блуждая взором по потолку, полу и стенам. Ему казалось странным, если бы они смотрели друг на друга вот так просто, в упор.       А Николай Всеволодович, рассказывая о разных вещах, замечал лишь Петра Степановича. К ним уж подходила и Дарья Павловна, но они поздоровались, и только; затем приехала Тушина с вечно маячившем на её фоне влюблённым по уши Маврикием Николаевичем, однако и на неё Ставрогин не обратил внимания больше, чем на какого-нибудь прохожего на улице, удостоив одним кивком головы и всё никак не прерывая беседы своей. Он не знал, замечал ли это Верховенский, да и, честно говоря, не очень-то и хотел. Еле ползущее за ним равнодушие по такому вопросу наконец настигло его, значительно ослабив угрюмость и мрачность. Разумеется, они остались, без этого Ставрогин не был бы Ставрогиным, но не в таком большом количестве, как, например, вчера.       Наконец Николай, спохватившись, замолк, давая возможность поговорить Петру Степановичу, но тот довольствовался их тишиной, не считая бесед на фоне, и внезапно, прищурив глаза, протянул руку к предплечью Ставрогина и что-то стряхнул с него, лаконично пояснив: «Нитка». Николай Всеволодович немножко растерялся и совсем слегка смутился, но виду не подал, отстранённо поблагодарил Верховенского и задумался, точно ли были на его костюме какие-то нити. Впрочем, через секунд пять он решил, что это не стоило лишнего внимания и мороки, и посмотрел на то место, где мгновение назад был Пётр Степанович. А этот мужчина, энергия которого всегда лилась через край, уже с улыбкой подводил к Ставрогину Эркеля и о чём-то премиленько щебетал с ним.       Николя не знал, что было хуже для него: когда человек, к которому он, возможно, — только возможно! — был не столь равнодушен, как к остальным, молчал и внимательно слушал его или когда сохранял тишину в разговоре, а с кем-то другим болтал не умолкая. Во всяком случае, это стало ещё одним маленьким поводом для неприязни к Эркелю, который тоже, по-видимому, особой любви к Николаю не питал. Они вежливо-холодно поздоровались, а Пётр Степанович будто не замечал царившего меж знакомыми напряжения и продолжал вещать о чём-то сразу для обоих. Это Ставрогину не понравилось — ещё бы, в прошлый раз, тогда, у Виргинских («Как давно это было!»), Пьер говорил только с ним, и их обоих это устраивало, а об Эркеле же никто не заботился, даже не заикался.       Теперь ситуация была не такой хорошей, как две минуты назад, но и не самой отвратительной — в конце концов, ничего пока не произошло.       «К тому же сейчас Верховенский с ним поговорит две минуты и успокоится», — обнадёжил себя Николай Всеволодович, напустив на себя привычный равнодушный вид, терпеливо ожидая, когда про него вспомнили бы.       Но нет. Пётр Степанович не успокоился. Вообще.       Что же, Эркель очень неожиданно и внезапно был возведён в разряд «хорошие приятели» из «да это знакомый мой какой-то, общаюсь с ним пока что, вдруг пригодится» за такое малое время. Быть может, он и был хорошим человеком, но Ставрогина это, конечно же, не волновало. Естественно, было очень неприятно: сначала внимание уделяли только ему одному, а потом пришёл какой-то юноша, почти что мальчик, и от первоначального внимания Николаю Всеволодовичу доставалась лишь какая-то жалкая половинка. — Как у вас там обстоит дело с кружком? — искусно переводя тему, поинтересовался Николя, пытаясь незаметно увести Петра Степановича от Эркеля. В конце-то концов, он ещё не стал сумасшедшей девушкой, помешанной на одном человеке. Ставрогин не по наслышке знал, как это раздражало, да и ему самому претила такая роль, потому как он таких людей глубоко презирал. Попытаться перетянуть нить разговора на такую тему, в которой разбирался только он и Верховенский, — пожалуйста, но всячески изворачиваться только для того, чтобы на него лишний раз взглянули — увольте, гордость ещё имелась, и немало. — Превосходно, — кратко отвечал Пьер, сразу перейдя к Николаю. — А какие у вас дальнейшие планы, Пётр Степанович? — тотчас спросил Эркель, семеня за Верховенским, не пожелав расставаться с ним. Впрочем, причину этого поведения угадать труда не составляло — молоденький прапорщик здесь, кроме него, никого не знал, однако Ставрогину это было безразлично.       «Это его проблемы — нечего сюда ходить». — А вы-ы, Э-э-эркель, скоро узнаете, — хитренько улыбнулся Пётр Степанович, а потом, посмотрев на Николая Всеволодовича, шепнул. — Кстати, Ставрогин: вы когда собираетесь объясняться перед всеми насчёт Марь Тимофевны? Или вы, должно быть, передумали, а мне не сообщили? — как всегда используя полушутливый тон для серьёзных, важных вещей, протараторил он. — Нет, просто ещё не время, — терпеливо пояснил Николя. Он и сам не знал наверняка, почему так затягивал с этим. Хотя его, наверное, можно было понять: у него сейчас проблемы и ненавистные размышления выросли и так выше крыши, так что уж не до этой Хромоножки треклятой. — А когда ж оно будет? — всё допытывался Верховенский, не отставая. И как бы сильно Ставрогин ни хотел оставаться с ним в хороших отношениях, как бы ни желал заполучить и его расположение тоже, он чуть не прикрикнул на Петра Степановича. Он просто не выносил, когда навязчивые люди переспрашивали у него что-то по нескольку раз, хоть он уже ясно и чётко объяснил всё.       Однако, совладав с собою, вместо грубого выкрика Николай Всеволодович, прикрыв глаза ладонью, тихо произнёс: — Не знаю, Верховенский.       Пётр Степанович, по-видимому, до чего-то сразу додумался, потому как обратился либо с каким-то предложением, либо вопросом к Эркелю, боле не нервируя Николая, возможно, давая время ему остыть. А так как Пьер показался Ставрогину человеком наблюдательным чуть ли не при первой же встрече, то тот вполне мог предположить, что Верховенский заметил его раздражение, уловив, как оно проявлялось.       Потом, конечно, Николай Всеволодович быстро переключил Петра Степановича на беседу именно с ним, как только злости поубавилось, что произошло быстрее, чем обычно, однако не мог не замечать периодически, как Эркель пытался обратить всё внимание Пьера на себя: и спрашивал, и выдумывал, и темы новые подбирал, и просто молчал, а Верховенский на это вёлся, что откровенно бесило Ставрогина. Он не понимал — для чего? Зачем, чёрт возьми, ему это было нужно? Пётр Степанович, безусловно, видел, как Эркель старался быть ближе к нему, больше разговаривать с ним. Николя к тому же приметил пару недобрых взглядов в его сторону — и кто знал, сколько посланий осталось незамеченными?       А если говорить об себе, Ставрогин весь вечер отмахивался от повсюду веющих дум: «Давай посмотрим на него подольше, чем две секунды!», «Прикоснись к нему, да, и пусть для этого придётся наступить ему на ногу», «Какие у Верховенского глаза интересные, не находишь? Блестящие, стеклянные, голубо-серые», «Как он остроумно пошутил, правда?» И делать это ему приходилось довольно долго, так как устроенное Варварой Петровной мероприятие длилось до поздней ночи, а Пётр Степанович был из тех гостей, которые уходили позже всех. Но в конце концов и они покидали радушных хозяев — и Верховенский неторопливо скрылся с глаз Николая, видимо, прихватив с собой всю его доброжелательность, оставив вместо себя скуку и пустоту. И что же — Ставрогину вновь ничего не оставалось делать, как с нетерпением ждать следующей встречи.