Упоительный

Я чувствую себя всегда неважно.

      Ставрогин, очень уставший и, наверное, обессиленный, лежал в роскошной кровати, однако не спал, несмотря на насыщенный вечер и отсутствие вообще хоть какой-нибудь энергии. Вместо этого он глупо, бесцельно пялился в молчаливый и унылый потолок, не имевший никаких отличительных черт от остальных. Даже пылинки на нём были полностью одинаковые, симметричные, трещин же не водилось никогда. Сантиметр за сантиметром там просматривалась безнадёжность, сдержанность и скука, вгрызавшаяся с каждым разом всё сильнее в и так еле трепещущую плоть, не оставляя ни единого живого места.       Настроение было так себе, если вообще имелось. Однако отчего же так получалось? Виной всему вроде как были размышления, и в то же время они казались отстранёнными, а значит, не доставляли никаких неудобств, но — опять же — только на первый взгляд.       Тот роковой момент, когда голова переполнялась, и все-все-все мысли, в том числе и самые отвратительные, грязные, гадкие вылезали из разбитого на множество острейших осколков кувшина, наступил. Не было больше ни смысла, ни возможности, ни, пожалуй, даже желания скрываться от них. Приходилось разбираться с этим. Николай, конечно же, знал, что так случится, и, разумеется, был к тому готов с самого начала, когда откладывал всё на потом. Естественно, он ожидал бури — глупо было бы не ждать её. Поэтому теперь Ставрогин лежал и размышлял, причём очень последовательно и не спеша. Ну, или, по крайней мере, старался не торопиться, что, в принципе, не составляло большого труда: думы вылезли не живые, а — вопреки ожиданиям — ленивые и мертвенно-медленные.       Итак, с ним явно происходило — к сожалению или нет, пока, увы, неясно — что-то непонятное, странное и, верно, неправильное; поколебить же справедливость этого высказывания Николай Всеволодович не смел. Однако спорным было вот что — точно ли он не знал ответов на вопросы, дескать, что с ним делалось? Вообще такие мысли мелькали и раньше, но не задерживаясь, потому что либо их выгоняли, причём очень быстро, либо они сами, посмеиваясь, улетали стаей птиц, дружно о чём-то гогоча.       И Ставрогин просто решил допустить такой вариант: он всё-таки был несколько неравнодушен к Верховенскому.       «Но это, конечно же, всего лишь только предположение, да ещё и не новое. Об этом ни в коем случае нельзя забывать. К тому же нет никаких гарантий, что хоть капля из этого подтвердится».       Однако ни сомнения, ни нервозность никуда не ушли и, наверное, не собирались. Казалось, они только увеличились и вдобавок очень стремительно и безо всякого разрешения.       Ну, хорошо же, ладно, пожалуйста, так и быть, отмахнулся рукою Николя от навязчивых идей, спеша самому их произнести, чтобы поскорее убедиться к их нелепости да забыть про них: он, возможно, испытывал странное недружеское чувство к Петру Степановичу. Ага, именно в таком смысле, о котором говорил сам Верховенский в том саду. Но почему же Ставрогин так порешил?       Быть может, виноват был излишний интерес к этому человеку, выделение его на фоне других? Или желание касаться его, общаться с ним больше и ближе? А не подтолкнуло ли Николая на такие теории что-то, похожее на ревность, которую он, наверное, впервые в жизни испытал только сегодня?       И это ведь были только мысли, а то есть это всё это уживалось в одной голове, а получалось, другие не знали того и и не видели. И что ж тогда со стороны?       Резкая смена поведения при Верховенском или просто о его упоминании, рассеянность вперемешку с растерянностью, излишняя, ненужная раздражëнность, мрачность да угрюмость, отсутствие аппетита.       Да, без сомнения, это было большим списком. И даже слишком, а это, между прочим, явно ничему хорошему не способствовало. И Николай Всеволодович, зажмурившись и массируя переносицу двумя пальцами, тяжко выдохнул: что-то всё больно сложно получилось, вовсе не так, как он хотел, совсем не так, как рассчитывал.       Ставрогин встал и подошëл к окну. Смотрел из него на зловещий в такую ночь сад усадьбы, — сад пошло смотрел на него, вульгарно ухмыляясь. Тёмно-зелёные грозные деревья, луна, упорно пробивавшаяся через тяжёлые тучи, пожелавшие погрузить весь мир во тьму и хаос, маленькие, беззащитные, но беспечные звëзды, ветер, заставлявший гнуться молодые кусты только потому, что он имел возможность и хотел её использовать, наверняка нетрезвый путник, вразвалку шагавший куда-то. «Наверное, на окраину», — равнодушно подумал Николай Всеволодович, не чувствуя в своей душе вообще ни-че-го. — «Там только такие и живут: беззаботные пьяницы, спешащие с утра пораньше выйти на улицу, чтобы скрыться с глаз суровой жены, которая требует денег на пропитание оравы детей и гонит работать, а вечером направляющиеся в один и тот же кабачок, с хозяином которого знакомы с малых лет».       Да уж, и ни у кого не нашлось бы таких проблем, как у Николая Всеволодовича. Он одинок.       Наверное.       Но, впрочем, с чего-то же всё должно было начинаться? И почему этот случай мог стать исключением?       Итак, Ставрогин, растеряв всю свою обворожительную обходительность с уходом Верховенского, тотчас убрался в комнату в надежде быстро заснуть, хотя и чувствовал, что его желание вряд ли сбудется. Однако ничего такого до сих пор, кроме одних ощущений, не препятствовало этому: Николя спокойно приготовился ко сну, натянул одеяло, закрыл глаза, а дальше что-то пошло не так. Вернее — всё. Сперва воспоминания только что прошедшего дня стрелою пронеслись перед ним, особенно задерживаясь на моментах, связанных с Верховенским, будто смакуя их, затем совершенно случайно — иначе и не объяснишь — ставрогинский мозг предложил картину поцелуя Николая Всеволодовича и Петра Степановича. Он был очень аккуратным, нерешительным, но а всё-таки поцелуем — и никакое другое слово под описание этого видения не подходило!..

Нет, нет, нет, У меня иммунитет! У меня иммунитет, На мне броня…

      Вот тогда стало действительно не до шуток, не по себе. Разумеется, первым порывом было списать всё на усталость и помутнение рассудка, но Ставрогин прекрасно понимал, что постоянная беготня от собственных мыслей ничего ему не дала бы (даже спокойных минут — постоянно будет витать в воздухе какая-то нервозность и напряжённость, напоминая о неприятных размышлениях, которые рано или поздно настигнули бы обладателя этих дум). Да и поздно уж было спасаться побегом.       Верно, именно поэтому он стоял и глядел на человека, уже почти скрывшегося за кустах сирени.       Но не мог же Николай влюбиться в кого-то, верно? Это минутное сумасшествие… Хотя, конечно, если смотреть на признаки, по которым и был сделан этот вывод, может, и не минутное… Но соль-то вся в том была, что умопомрачение! Ставрогин просто никогда не умел и по сей день не научился любить и чувствовать. И ни к кому он ни разу не испытывал чего-либо.       «Ну а ты будто забыл, что было тогда, да? Вообще-то…»

Нет, нет, нет, У меня иммунитет! Я неуязвим, невесом, невидим. Нет, нет, нет.

      Ах, ну, конечно, все те разы были исключением! Ни благодарность, ни стыд, ни жалость, ни тем более любовь — это всё неизведанное. И, само собой разумеется, не считался тот случай в Петербурге с четырнадцатилетней наивной девчонкой, и мысль, промелькнувшая и исчезнувшая со скоростью пули, пущенной из револьвера, на тропинке у Виргинских, и глубоко спрятанная признательность матери ещё в юношестве за хлопоты насчёт него.       Но даже если и допустить («Вновь!» — ехидно и с ухмылкой пробурчал голос в голове.), что Николай был в состоянии в кого-то влюбиться, что уже, по сути, являлось полнейшим абсурдом, то разве мог он полюбить мужчину? Ставрогин и так не совсем здоровым человеком был: с ним случались странные припадки, а проблемы с рассудком здесь помешали бы ещё больше.       «Но это, возможно, является одним из симптомов твой болезни, нет?»       Да нет же, так не делалось, по крайней мере, очень маловероятно, что у двух довольно-таки много общающихся мужчин одновременно возникла одна и та же болезнь. В мире просто не бывало ещё таких исключений. А значит, не болезнь.Что тогда?       «Между прочим, — зло выплюнул Ставрогин, — это всего-навсего изображение искажённого неизведанной хворью мозга, получается, не совсем правильно работающего. Хотя нет, — Николаю Всеволодовичу не очень хотелось оправдывать ненормальные мысли болезнью. Приступы — это ведь у всех, случалось у каждого. — Это всего лишь картинка, ведь всякий человек волен вообразить себе ерунду какую-нибудь. И Верховенский вовсе не такой, каким я его представлял всю эту неделю. Почудилось мне, ошибся, с кем не бывает?»

Безумие это, не про меня.

Да, да, да, да, да, Паранойя, изыди, ух.

      «Чрезвыча-айно глу-у-упое оправдание», — голосом Петра Степановича пропел собеседник, сидящий в мозгу.       Но Николя оказался, конечно же, прав: Верховенский вовсе не приятной личностью являлся, а человеком был чудным и странным, помешанным на своей такой же безумной, как и он сам, идее, а ещё любил поддакивать и… — Да нет же, не такой он, — с едва уловимыми нотками отчаяния в голосе опровергнул свои же рассуждения Ставрогин: он впервые очутился в такой ситуации и совершенно не знал, что ему делать, действуя вслепую, наугад в этом болоте. — А вообще это всё из-за усталости, никакой влюблённости и в помине нет. Возможно, завтра я встану и посмеюсь над этими суждениями.       И всё же Николай Всеволодович понимал, что так не будет, однако упорно продолжал твердить себе это. Конечно, главное — верить в сказанные тобою же слова, но просто сейчас он не в силах был это сделать, а завтра мысли непременно изменились бы. — Всё, никакого Верховенского на сегодня, хватит. И почему его внезапно стало так много? Схожу, наверное, завтра к Шатову, его бы следовало предупредить о том, какие планы на него строит… этот энтузиаст.       Ну вот — опять Пётр Степанович. Никак от него, как ни крутись, не отделаться.       Да, ничего не сказать — Николя был зол, действительно зол и — к тому же — раздражён. Именно поэтому он и засмеялся своим особенным смехом: дьявольским, демоническим. Его лицо сразу преображалось: губы растягивались в широкой ухмылке, обнажая белые зубы, глаза смотрели в одну точку, а если этой точкой оказывался какой-то человек, то тому сразу становилось несладко, и он пытался уйти от этого страшного зрительного контакта, пятясь и постоянно поглядывая на Ставрогина.       А Николай Всеволодович всё смеялся, и это главное, потому что так же поступал Верховенский, когда его что-то раздражало. Да Пëтр Степанович вообще почти всегда смеялся. По крайней мере, Ставрогин видел его без извечной якобы доброжелательной улыбки всего пару раз.       Смех звонко отскакивал от стен комнаты сперва десять секунд, потом тридцать, шестьдесят, девяносто и, казалось, не собирался прекращаться. Затем Николя, повинуясь внезапному порыву, обернулся и увидал, что за тумбой, расположенной в самом дальнем конце комнаты, кто-то стоял: низенький, противный, с едкой ухмылкой.       Не почудилось ли?       Нет же, не могло. Зрачки были такими живыми, блестящими, бегающими, словом — настоящими.

…на меня глядят

Странные глаза из дальнего угла.

Я думаю, это бесы,

Наверное, это бесы.

Конечно, бесы, кто же ещё.

      И Ставрогин смотрел на эти глаза, не отрываясь, — он был бы и рад это сделать это, забыть, перевести взор куда-то, хотя бы на тот же пол и спокойным, умиротворëнным тоном сказать самому себе, что всё это было лишь ерундой и воображением его, но… просто не мог. Контроль над телом улетучился в первые же секунды этого видения, и Николя ничего не видел, кроме этих глаз. Он глядел на них и глядел, чувствуя, как его конечности постепенно холодели, сходясь с температурой трупа, будто отделялись от тела, а он, к своему большому ужасу, просто не был в состоянии остановить это. Так же, как и не мог сделать даже самое элементарное действие: ну, хотя бы моргнуть.       Потом Николай Всеволодович боковым зрением приметил ещё несколько пар, и тут ему пришлось совсем худо: мыслей не стало никаких, потому что всё место в голове занял животный испуг и панический ужас.

Обними меня, мне страшно…

      В таком напряжении прошли две долгие минуты: Ставрогин чувствовал себя маленьким ребëнком, которому приснился кошмар, очень напугавший его, и некому было подойти к нему, успокоить и, указав на стол, мягко объяснить: «Ты хорошо фантазируешь, мой мальчик, но это всего лишь коробка, ха-ха!»       А впрочем, в детстве тоже такого не было.       Но наконец Николай с десятой попытки отвернулся и вновь взглянул в окно, однако лишь для того, чтобы перевести взор от того ужасного зрелища, навевавшую такую сильную панику, что выть хотелось — лишь бы забыть про это. Дрожащие руки обхватили подоконник, а губы рассказывали что-то непонятное, невразумительное. Они просто шептали и шептали, сперва практически бесшумно, почти неприметно, пока не перешли на тихий говор и уже в конце на обычный голос.       Ставрогин наконец медленно, аккуратно, опираясь враз ослабевшими руками на стену, осел на пол. Громкий быстрый вдох, словно Николай не дышал целую вечность, находясь под огромной толщей воды, и немой медленный выдох. Ладони потянулись к голове, обхватили её, сжали, глаза были зажмурены, и вот — очередная бесплодная попытка прийти в себя после очередного приступа. Хорошо, что этот был не таким сильным, как предыдущий. Или не предыдущий… Хотя это, верно, и не очень-то важно было, раз Николай не помнил.       Ещё вдох, ещё выдох и так, кажется, до бесконечности, постоянное массирование висков, три щепка за кожу руки, укус зубами за щëку — и возвращение в мир всё же состоится, но, конечно же, не в нормальное, прежнее состояние. Нет, такого Ставрогин ещё не умел.

Я думаю, все мы бесы,

Наверное, все мы бесы,

Конечно, бесы, кто же ещё.