Упоительный

I

      Шатов отработал свой последний день и шёл домой, однако, несмотря на это, бесспорно, не самое благоприятное обстоятельство, не был расстроенным или потухшим — быть разжалованным или вовсе уволенным вошло у него в привычку: так часто это с ним приключалось.       Иван хотел открыть калитку, но — без особого труда, меж прочим, — заметил маленькую бумажку и остановился, в недоумении воззрившись на неё. Она хоть и была небольшой, зато сложили её, можно сказать, бережно, засунув в самый приметный уголок, чтобы она точно дошла до адресата. А им был именно Шатов, как гласила коротенькая надпись, выполненная аккуратным и вместе с тем немного словно волнистым на некоторых словах почерком. «Наверное, у этого человека дрожала рука при письме», — догадался Иван Павлович, без особого энтузиазма беря записочку в ладонь и разворачивая.       Совсем незадолго до этого прошёл маленький дождик, и сделанная целиком из дерева калитка не успела просохнуть полностью, отчего бумага стала за время, проведённое в щели, слегка влажной, сырой, однако это не помешало прочесть лаконичную записку-полувопрос: всего три или четыре буквы чуть-чуть расплылись, остальные же были в порядке.       «Зайду к вам сегодня около пяти, надеюсь, не возражаете».       И ещё более краткая подпись:       «Ставрогин».       «Гкхм, Николай. Как же!» — раздражённо подумал Шатов, топая к себе в комнату. Он не очень-то хотел видеть этого человека, узнав о его падении, лжи и — это занимало, пожалуй, самый важный после Марии, особенный пункт в этом списке — таком близком общении с Верховенским. — «Значит, тоже с ним, да? Революционером стать хочет небось».       Только вот Иван Павлович совсем не знал, для чего Ставрогину пришлось идти к нему. Ну не убивать ведь, это очевидно — тогда бы и записку не прислал, и убедился бы в отсутствии свидетелей — не при Кириллове же преступление совершать. Получалось, что незачем, ведь Николай Всеволодович и Шатов не имели ничего общего между собою, кроме прошлого, такого далёкого и туманного, о котором Иван предпочёл бы забыть раз и навсегда. Да, без Николая, конечно, он не стал бы таким, каким был сейчас, однако общение с этим человеком не сулило ничего хорошего, чем-то похвальным не являлось, как и поводом для гордости или хвастовства.       Алексея дома не оказалось (неудивительно), и Шатов порешил, что, скорее всего, тот вновь ушёл на реку и сейчас проектировал мост, сидя со скрещенными ногами, улыбаясь и время от времени вставая, дабы размять конечности. Кириллов очень много сил вкладывал в это дело, действительно старался, а Иван искренне радовался за друга, каждый день наблюдая, каким довольным тот приходил с прогулок, с каким наслаждением рассказывал о только что сформированных планах или делился сомнениями насчёт новых задумок, спрашивая совета, — и всё это попивая его неизменный, до горькоты крепкий чёрный чай. Они не очень часто вот так сидели вместе, обсуждая что-то — теперь уж прошлая работа Ивана Павловича была до ужаса непредсказуемой, так что он мог возвратиться и поздно утром, и в пять-шесть, и в двенадцать часов вечера. Однако сегодня обязательно будет именно такая «разговорщина» — мужчины часто так называли свои вечера, проведённые вместе. Кириллов непременно заварит чай, обязательно предложив Шатову кучу приправ, о существовании которых тот до той поры и не знал, и в конце концов сам выберет вкус, затем они сядут за стол и поговорят о чём-то: работа, былые времена, идеи да, быть может, что ещё.       Но внезапно раздался глухой и в то же время громкий стук в калитку, и Иван от неожиданности немного вздрогнул: погрузившись в размышления, мыслями уплыв на несколько часов вперёд, он и думать забыл про какого-то там Ставрогина, который, скорее всего, стоял и ждал, чтобы его впустили.       Шатов нехотя поднялся, достал револьвер из ящика: уж очень захотелось его взять хотя бы на всякий случай, неторопливо подошёл к калитке и отпер её, увидев перед собою Николая. Они молча прошли в комнату, сели на стулья и не разрушали тишину, тяжко повисшую между ними. Наконец Иван холодно уведомил Ставрогина, что чаю предлагать не станет, потому как Кириллов ещё не явился. Николя на эту, без сомнения, печальнейшую весть ничего не ответил и объявил с ходу: — Я вам скажу без предисловий, Шатов: вас могут убить.       Иван ухмыльнулся, подумал: «Уж хоть этим витиеватым намëкам от Верховенского не научился, и на том спасибо!» — и, спрятав лицо от собеседника, ответил с едким смешком: — Кто?       Ставрогин, на секунду задумавшись от, наверное, глупости вопроса — Шатов же не мог знать, о чëм там размышлял Николай — объяснил довольно спокойно, но таким тоном, будто перед ним сидел самый непонятливый человек в мире: — Пёт… Верховенский, кто же ещё? — Эх, напрасно, понимаете ли… — махнул рукой Иван Павлович, подняв брови: с виду Николай Всеволодович мрачный, молчаливый, не поверил бы какой-нибудь ерунде — а на деле оказался наивнее ребëнка. — Я, конечно, размышлял насчёт того, да таки это всё пустое, Ставрогин, пус-то-е.       Николя мягко и с какой-то каплею горечи улыбнулся: — Почему же? — А вы действительно думаете, что Верховенский пойдëт на это? — Шатов рассчитывал на отрицательный ответ: он не мог поверить, что Пëтр Степанович захочет настолько марать руки. Конечно, Пьер мог бы перепоручить кому-то из его «шайки» (так Иван Павлович пренебрежительно называл пятëрку Верховенского) это грязное дельце, но, конечно же, не станет так рисковать: уверенность в этих людях-дурачках убедит его сделать всё самому, чтобы точно всё получилось и без волнений и тревог. Познакомившись с Пьером, Иван сразу же понял, что девиз того — это «хочешь сделать хорошо — сделай это сам». — А я ведь не шучу. Осознаёте ли вы, что… — Ставрогин на секунду задумался, отведя взгляд. А Шатов ждал, осознавая, что его ни за что не убедят в неправильности его убеждений. — Есть… гкхм… такая то-очка… Как бы вам объяснить… В общем, достигнув её, Верховенский превращается в безумца, я бы даже сказал, полупомешанного. К тому же он энтузиаст, да, — с напором добавил Николай, увидев, как Иван решился возразить. — А вы так с ним настолько сблизились, что уже знаете, что и когда он делает? — с насмешкой, из которой так и сочился яд более опасный, чем кобры, спросил Шатов. — Всë-таки недаром ваши совместные прогулки прошли.       Ставрогин очень смутился и в тот же миг стал раздражëнным, но пока молчал, сверля взглядом собеседника. — В революционеры решили податься?       Негромко хлопнула дверь, и Иван Павлович услыхал шаги Кириллова, судя по всему, уже с порога увидавшего нежданного гостя и поэтому решившего не мешать разговору. — А какое вам, Шатов, дело до того, с кем я… — медленно и с очень заметным вызовом начал Николай Всеволодович, закрывая рукой глаза и двумя пальцами растирая переносицу, но договорить ему было не суждено, потому как Иван перебил его. — А вот какое: если вы с Верховенским заодно, значит, не приходили бы ко мне и не говорили со мною о моëм же убийстве, — на повышенных тонах стал разговаривать с Ставрогиным Шатов. Да, раньше для него этот человек был очень многим, даже сейчас он не покидал его головы, и, хоть это чувство и мешалось с презрением, это не препятствовало выплеснуть немного ненависти, отведëнной для Пьера, на Николая. — Это с одной стороны. В этой версии мои мысли и факты не сходятся, — размышлял вслух Иван, бегая глазами по комнате, лишь бы не глядеть на Николая Всеволодовича. — А с другой — если вы с Верховенским не заодно, то пришли чëрт знает зачем; вам наою смерть было бы плевать! И никакая из теорий не может объяснить вашего поведения, — говоря это, Шатов чуть прищурился и не отводя глаз смотрел на Ставрогина. — Так, может, у вас теории неправильные?! — рявкнул тот, стукнув кулаком по столу, всё-таки выйдя из себя. Шатов укоризненно посмотрел на него, как мать на непослушное дитя, и Ставрогин немного стушевался, успокоившись. Николай сложил руки замочком и уставился на Ивана Павловича, очевидно, ожидая чего-то, однако тот и не знал, что говорить — по его мнению, они уже всё обсудили. Но, подождав и увидев, что Ставрогин нарушать молчание не собирался, поэтому, подумав чуть-чуть, Шатов не спеша проговорил. — Понимаете ли вы, что Верховенский — невежда и дуралей, ничего не чувствующий?       Николя отвёл взгляд, скулы его задвигались, и ответил он только спустя секунды четыре сквозь сжатые зубы: — А вы его мало знаете. — А вы его, судя по всему, много, — вновь — и причём совершенно случайно! — Иван Павлович свёл их разговор к одной и той же теме. Этой фразой он хотел показать, что не опасался за свою жизнь, что Верховенского презирал и что в принципе-то их диалог закончился давным-давно, потому как вопрос был риторическим.       Шатов встал, таким образом намекнув гостю, что больше ничего с ним обсуждать не собирался, и Ставрогин этот символ понял. Он тоже поднялся со стула, внимательно, в последний раз оглядел Ивана и вышел, грубо толкнув дверь, даже не сказав ничего на прощание, однако того это ничуть не задело — Шатов, нарочно громко возмутившись поведением Николая, воротился к себе в комнату. Через пару минут в ней появился и Кириллов с его неизменным чаем в двух кружках. Друзья сели за стол и, попивая обжигающе-горячий напиток, принялись делиться новостями. Первым начал Иван Павлович, поведав Алексею Нилычу о наблюдении необыкновенного приятельства между Николя и Пьером, добавив, что первый ни с того ни с сего решил стать революционером, что, конечно же, было странно, особенно если учитывать прошлую неприязнь Николая Всеволодовича к Петру Степановичу. Кириллов же только рассудительно произнёс серьёзным тоном: — Но ведь вы не знаете, состоит ли Ставрогин в кружке Верховенского. Может, они и не заодно, а иначе никто бы сегодня не пришёл. — О, понимаете ли, они что-то замышляют, — с полной уверенностию в своём предположении отрезал Шатов, заговорщически потирая руки, не понимая, отчего Кириллов так сомневался в этом. Да, никто не говорил этого прямо, но Ивану с головой хватало той информации, которую он получил невзначай, хотя, конечно, были и в этой теории несостыковки и несколько вопросов. Шатов на них ответа, увы, не знал, однако был уверен, что со временем, если покопаться, их непременно получит. — Ну, тогда следует принять слова Ставрогина всерьёз, раз, по-вашему, они что-то замышляют, — заметил Кириллов, слегка нахмурившись.       Иван Павлович хотел было сказать, мол, да я ведь с ними распрощался, а значит, они со мною тоже, просто запугать хотят, но не успел: одним неосторожным движением руки он пролил половину чая из своей чашки на стол. Кипяток стремительно распространился по половине стола и оттуда неспешно потёк на пол, попав на низ брюк и обувь Шатова. Он чертыхнулся, потом неловко улыбнулся — почему-то ему стало стыдно за свою неуклюжесть — и кинулся за тряпкой, что лежала в дальнем углу комнаты. По крайней мере, в последний раз он оставлял её именно там.       Когда Шатов подбежал к камину, где, казалось, видел кусочек ткани дня три назад, то присел на корточки и стал шарить руками по полу, однако в полусумраке найти что-то оказалось делом более затруднительным, чем предполагалось изначально. Если раньше Ивана устраивала его маленькая комната, в которую солнце попадало не так часто, то теперь он проклял и её, и свою неуклюжесть. — Да не торопись же так, — протараторил Кириллов, тоже подорвавшись с места и подходя к Ивану, который наконец нашёл тряпку. — Не переживайте из-за этого чая, с кем не бывает.       А Шатов будто резко очнулся: действительно, и куда он бежал сломя голову, для кого, для чего, кто его об этом просил? Это просто вода, не более, незачем было так нервничать из-за неё. — Да, и правда, чего это я, — задумчиво, словно пробуя каждую букву на вкус проговорил Иван Павлович, остановившись как вкопанный. Он внезапно вспомнил те три недели совместной жизни с Марией: такие короткие, но такие волшебные. Им было действительно хорошо вместе. Конечно, Шатов никогда не думал, что у него будет что-то вроде семейной жизни, однако это оказалось не так. Слышать от женщины, которая тебе до сих пор далеко не безразлична, «люблю» было поистине чем-то желанным и возвышенным. Будто он уже очутился в раю, при этом оставаясь живым.       К сожалению, всегда в бочке мёде будет ложка дёгтя, а те три недели не стали чем-то из ряда вон выбивающимся. И если не считать за эту ложку дёгтя такое необходимое расставания в конце, то и семейная жизнь не была сплошной сказкой. Иван Павлович понял это совсем недавно, размышляя о Марии. Прошло столько лет, а он до сих пор не забыл её. Правда, и попыток не предпринималось никаких, однако, когда Кириллов как-то раз, может, пару-тройку месяцев назад, спросил у Шатова, любил ли он свою бывшую жену, тот без промедления и раздумья ответил: «Да», — причём с таким лицом, будто Алексей Нилыч задал ужасно глупый вопрос. И лишь потом Иван задумался, что прошло три года с момента их развода, а он всё ещё свято хранил память о ней.       Да, Шатов припоминал что-то похожее: он тогда тоже что-то разлил и так расстроился оттого, что жена осталась недовольна, хотя — сейчас-то Иван Павлович понял это — Мария и не сердилась даже. Улыбка, может, не озарила её губы, а изо рта не вырвался тихий смешок (она всегда по-особенному смеялась), однако и не было на её лице и капли раздражения.       «Интересно, как она там сейчас?» — рассеянно подумал Шатов, полностью ушедший в размышления. Он, конечно же, хотел написать ей, но не знал о бывшей жене ничего, кроме того, что она, кажется, ещё жива. Иван запомнил её такой, какой видел в последний раз: независимой, гордой женщиной, не терпящей какой бы то ни было помощи (от незнакомцев, по крайней мере). Она называла её подачками и даже слышать об них не хотела — не то что получать их. А Шатов бы действительно многое отдал только чтобы узнать её адрес, написать ей письмо и получить ответ. Пусть короткий, сухой, по делу, без капли чувства («Хотя Мария бы не написала так. Она, может, и горда, однако ж не заносчива, не высокомерна. Она, верно, не забыла меня, а всё остальное по сравнению с тем — пустое».), но увидеть её почерк, получить весточку от неё — это ли не счастье? — Шатов, вы ещё здесь? — Кириллов, улыбнувшись, пару раз щёлкнул пальцами перед другом, и Иван очнулся второй раз. Поглядев на свои руки, он не увидел там тряпки и, недоумённо оглядевшись по сторонам, воззрился на Алексея Нилыча, а тот лишь продолжил, указывая на стул. — Садись, пожалуйста.       И Шатов решил, что Кириллов уже всё сделал сам, пока тот витал в облаках. Ивану Павловичу вновь стало неудобно: видимо, опять за него сделали работу, которая появилась только из-за его неловкости. Он смущённо посмотрел на Алексея, а тот это даже не заметил сего, просто сел за стол, взяв чашку в руки.       И они продолжили. Иван всё разглагольствовал про Ставрогина, расстраиваясь, что его бывший друг, который, к сожалению или счастью, до сих пор жил в его сердце, связался с «этим клопом, не понимающим Россию», высказал мнение насчёт того, что Николая Всеволодовича это до добра не доведёт, да и что ему вообще жаль, что «такой человек пропадает! а, впрочем, чего его жалеть — он уж давно пропал», а затем разговор по инициативе Шатова перешёл к мосту Кириллова.

II

      Ставрогин, ссутулившись, быстро шёл куда-то. Конечной точкой были Скворешники, а вот какими путями он туда доберётся — это ведь вовсе не важно, главное — побыстрее да подальше от дома Ивана Павловича. Раньше Николай не питал к нему никакой неприязни, даже после того удара в воскресенье, но сейчас!.. Ну скажите, зачем, зачем, для чего же он напомнил про Верховенского? Неужто теперь везде будет про Петра Степановича? Раньше Николя не был бы и против, сейчас же были совсем другие обстоятельства. Да, вчера Ставрогин провёл замечательный вечер, однако ночь выдалась отвратительной.       «И как, однако же, парадоксально получилось: когда думал о Верховенском и ждал его, то он не появлялся неделю, а как только решил пожить без него пару деньков — так пожалуйста, везде и каждый про него», — раздражённо пробормотал Николай Всеволодович, приближаясь к усадьбе в надежде, что Пьера там не будет — следовало отдохнуть от него.       И вот Ставрогин уже у Скворешников, а грудную клетку его вновь разрывали два никак не согласующихся между собою желания. Первое — чтобы Верховенского там не оказалось: он просто не смог бы находиться с ним рядом, возможно, даже вытворил бы глупость какую. А второе — «пусть Пётр Степанович придёт сегодня, ничего худого не случится!», хотя, конечно, Николай умом-разумом понимал прекрасно, что этого самого Петра Степановича стало слишком много в его жизни, а он вчера, если признаться, ни к чему не пришёл. Вернее, никакого он решения не принял, зато вывод для себя кое-какой сделал, а именно: «Всё это помрачение рассудка, это скоро пройдёт», — но в свои слова не верил, хоть очень и хотел. И думать про эти чувства, ему непонятные, Николя не желал, а из головы не выкидывал, как ни старался. Самообман вообще не был его сильной стороной, и часто это создавало много проблем.       Ставрогин надеялся незаметно прошмыгнуть в свою комнату, чтобы к нему никто не успел подойти и заговорить, ведь настроение его было отвратительным и сорваться он мог в любой момент, просто не сдержав себя. Это ему почти удалось, но уже у самой двери в его кабинет Николая Всеволодовича поймала Варвара Петровна. Она почему-то сочувственно на него глядела, сложив руки в обеспокоенном жесте («Замочком, как Верховенский делает…»), и спросила осторожно: — Николя, скажите, вы не больны? — Нет, — сквозь зубы процедил Ставрогин и еле как перешагнул за порог двери, ни на кого не накричав и никому не нагрубив. Потом он с размаху плюхнулся в кресло, за секунду почувствовав себя очень уставшим, бессильным, будто его выжали, как тряпку.       Весь оставшийся день Николай Всеволодович просидел у себя в кабинете, пытаясь занять себя хоть чем-нибудь, упорно стараясь вычеркнуть из своих мыслей уже ставшую какой-то родной, что ли фигуру Верховенского.