Упоительный

      В последнее время я стала немного рассеянной, однако причину знала — для этого не приходилось быть гением, всё было прозрачно, видно как на ладони. Несомненно, это всё приключилось из-за плохого, беспокойного сна, а таким сон стал, конечно же, из-за нервов, вина их — тревога. А источник её — Ставрогин.       Нетрудная логическая цепочка, только вот не имея начала, её уже, к счастью, не составишь, потому что нечего кому-то знать, что у меня в жизни происходило. Но если бы это хоть чуть-чуть, самую малость помогло Николаю Всеволодовичу, я бы растрезвонила об этом на весь мир, весь день бегая туда-сюда и громко вопя: «Наверное, у меня бессонница, кажется, у меня бессонница!»       Ох, Ставрогин был ужасно, ужасно болен, однако никак не хотел это признать. А я ведь прекрасно помнила, как он вёл себя накануне той белой горячки, что так подкосила его. Достаточно легко было провести параллель между его сегодняшним состоянием и тогдашним, чуть больше четырёх лет назад, особенно когда много общаешься с человеком. Я бы обязательно помогла Николаю Всеволодовичу, но он закрылся ото всех, сам возвёл вокруг себя стены и, кажется, не собирался никого к себе подпускать — разговор только через маленькое окошко с кучей решёток, через которые с трудом просунешь руку до локтя, до которого далеко не все дотягивались, а если уж и доставали, что происходило редко, то с большим трудом.       Единственный человеком, перед которым это окошко открывалось без особых усилий (видимых для остальных людей, по крайней мере), если они вообще существовали, был Пётр Степанович. Ставрогин заметно менялся при нём, видела я это невооружённым глазом, да к тому же мне всегда говорили, что наблюдательность — моё второе имя, поэтому и неудивительно, что я разглядела всё сразу же. Но с чего это Николай Всеволодович так резко поменял своё мнение, отношение к этому человеку?       Многие люди для меня были открытой книгой, и Верховенского я видела насквозь, ясно понимая ещё тогда, в Швейцарии, — он что-то замышлял. У него и теперь были какие-то планы, наверняка не менее грандиозные, правда, не знаю, изменились ли они — спустя столько-то лет! — или остались такими же, но этот факт был налицо: Пётр Степанович изо всех сил старался завлечь и Ставрогина туда. Кажется, у него это получилось.       У Верховенского вообще много чего получалось.       С такими размышлениями я стояла недалеко от кабинета Николая Всеволодовича. Просто стояла и молчала, ничего не делая, а следовательно, особенно не напрягаясь. И всё-таки сие занятие давало мне какую-то теплоту, приятно разливающуюся в груди, и я не смела отказываться от неё. Но мне казалось, я не делала ничего худого: ведь не шпионила же я за Ставрогиным, не говорила ему чего-то неправильного, грубого, нехорошего, не брала его вещи и не подглядывала за ним, в конце концов.       Однако насчёт последнего утверждения я резко засомневалась: во мне тотчас возникло какое-то непонятное желание подойти и поглядеть на Николая Всеволодовича. Хотя бы минуту, хотя бы одним глазком. Наверное, это нельзя было назвать чем-то плохим или ужасным? Тем более вдруг со Ставрогиным внезапно бы случилось что-нибудь — я как раз оказалась бы рядом и смогла помочь ему.       «Ох, нет же, Дарья Павловна, не оправдывайте себя, не выдумывайте предлогов — вам просто хочется посмотреть на Николая Всеволодовича».       Да, это, безусловно, верно. И, конечно, нехорошо себя оправдывать, но я полагаю, не быть плохим — вполне естественное желание.       А хорошая ли я?       Мысли удивительно быстры — и не успела я сделать и два шага, уже остановившись как вкопанная и с растерянным, непонимающим взглядом.       «Хороший. Ли. Я. Человек?..» — набатом стучали слова в голове, заставив меня вздрогнуть: взгляд устремился в пол, плечи и спину подёрнул неприятный холодок, пальцы прижались друг к другу, словно спасаясь от огня.       Я ведь всегда всем хотела помочь, не делала чего-то воспрещённого, грязного, старалась быть разумной и благодарной, готова была пожертвовать чем-то для кого-то, обо мне все говорили так же. Но мог ли испорченный обстоятельствами или другими людьми человек сказать о себе что-то подобное? Впрочем, наверное, тогда он ответил бы да, ведь кому захочется говорить о себе нелестное, однако знавшие его люди рассмеялись бы, покрутивши пальцем у виска, и уличили его во лжи.       Однако можно ли считать ложью, если кто-то искренне верил в свои убеждения, но они всего лишь не совпадали с мыслями других? Выходило, для самого себя человек был обыкновенным, без особенных грехов, а для остальных мало того что гнусным лжецом, так ещё и просто негодяем.       Не захотев боле размышлять насчёт этого и портить себе настроение, окончательно убедившись в своих благих намерениях, что я иду только взглянуть (и то лишь для того, чтобы убедиться, что с Николаем Всеволодовичем всё в порядке), очень тихо, на цыпочках, зная, что Ставрогин ни за что не обрадуется моему визиту, если заметит меня, я подошла к двери, аккуратно открыла её и встала у проёма. Я внимательно поглядела на Николая Всеволодовича — он, ссутулившись из-за сидения над микроскопом, изучал бабочек, одних из самых красивых созданий, когда-либо виданных мною. Ставрогин был таким открытым и живым, но в то же время тихим и спокойным, недвижимым, как мраморная древнегреческая статуя, и я улыбнулась, видя, что вокруг него не высились обыденные для него каменные стен с башнями — во всяком случае, их заметно не было, — и моё лицо озарила маленькая улыбка.       Именно в этот момент Николай Всеволодович будто очнулся; по-видимому, я всё же двигалась не очень тихо (и слышно было и звук шагов да открытия двери, и шуршание платья), но с каким-то опозданием — настолько он был погружён в любимое дело. Увидев меня, перед этим немного поблуждав взглядом по столу, Ставрогин вздрогнул почти как я в коридоре, тоже от неожиданности и испуга, но вызванных чьим-то появлением, а не собственными мыслями. Он недружелюбно осмотрел меня и грубо, отрывисто, с нотками раздражения (опять эти признаки какой-то ужасной болезни!), произнёс: — Что вы здесь делаете?       Я сделала пару шажочков вперёд, но тут же стушевалась и, вспомнив, что заходила всего на секунду, торопливо и со странной смущённостию, потупив голову, даже немного стыдливо ответила, уже разворачиваясь: — Я, пожалуй, пойду: Варвара Петровна может подумать…       Да, моя благодетельница действительно могла придумать всё что угодно, это не было ложью, и мне не очень-то хотелось, чтобы она заподозрила свою воспитанницу, которая души в ней не чаяла и бесконечно и ей, и её сыну была благодарна и преданна, в чём-то дурном, чтобы у неё возникли — в общем-то — обоснованные, но несправедливые сомнения. — Да пусть, что хочет, думает, — сердито буркнул Николай Всеволодович, вновь смотря в свой микроскоп и что-то крутя на нём.       Я, в душе очень удивлённая, повернулась со счастливой улыбкой, передумав уходить. Показалось, что это был знак, — мне стоило остаться, и чрез пару секунд моё предположение подтвердилось: Ставрогин подозвал меня, дабы показать мне что-то, и я подошла к нему, стала рядом с ним. Тут мы случайно пересеклись взглядами. Он тотчас отвернулся от меня, уставившись в стол, кажется, находясь в чрезвычайном напряжении. Будто опасался, что я могла бы прочитать только по взгляду все его мысли.       Эта мысль показалась мне забавной, поэтому я ещё раз по-доброму усмехнулась, смотря на его чудесную коллекцию бабочек. Эти насекомые были такими прекрасными; они всегда привлекали меня своей необычностью и красочностью. Я восхищённо прошептала, с нежностию проведя рукой по деревянному ящику: «Какая красота…», — а Николай Всеволодович лишь рассмеялся, закинув голову назад. Мой недоумённый взгляд сказал ему, что я не поняла причину его веселости, поэтому он, указав на микроскоп, сказал приглушённо (он вообще сейчас говорил негромким голосом): «Сюда», — явно не собираясь тратить много слов.       Я наклонилась к микроскопу, ожидая увидеть что-то такое же изящное, грациозное, как бабочки, находящие в коллекции Ставрогина, однако не тут-то было. Заглянув в прибор, я увидела приближённое во много раз насекомое. Голова его оказалась очень некрасивым зрелищем и вызывало во мне тревожные и пугающие чувства. Лапки бабочки согнулись, а рот-трубка был закручен странной, противоестественной спиралью, и создавалось ощущение, что всё это — огромные клыки. Привлекательности не добавляли и огромные глаза, как у мухи, и что-то, похожее на шерсть, по всему телу.       Во мне проснулось какое-то непреодолимое отвращение, и я отшатнулась с омерзением, потом посмотрела на Николая Всеволодовича, а он хихикал, увидев, что меня удалось напугать, радуясь своей злобной шутке. Я растерянно сказала: — Какой ужас… — и с тревогой глядела на Ставрогина, уже склонившегося на микроскопом, заглядывавшего туда после меня с интересом, вообще не похожим на научный. И зачем он только это высматривал? В этом же не было ни капли изящества и хоть сколько-нибудь приятного. — Какой же это ужас? — с каплей веселья, но какого-то странного: будто печального веселья, что ли, грустной радости спросил Николай Всеволодович и сам объяснил ответ, обводя всю комнату глазами. — Это красота, но в приближении. А всё остальное, — смешок, — иллюзия.       Потом он широко улыбнулся и произнёс, задумавшись, с какой-то особенной интонацией: она напомнила мне говор Верховенского, когда тот разглагольствовал о идее, ему интересной. И взгляд тоже был похож на взор Петра Степановича, когда тот в чём-то кого-то убеждал, стараясь клонить на свою сторону. Я наблюдала такое всего пару раз за относительно продолжительное знакомство с ним, но запомнила на очень и очень долго. — Кто увидел настоящую красоту, тот уже отмечен смертью…       Моё беспокойство сменилось ужасом и отчаянием: Ставрогин был очень несчастен или болен, сам того не осознавая! Или сознавая, но просто махнув на это рукой, как на вещь столь неважную, будто она не стоила одного взгляда и размышления.       Я встала на колени, руководствуясь порывом посмотреть ему в глаза, но Николай Всеволодович всё так же сидел отвернувшись. Тем не менее это не убавило моей решительности, и я ласково, в надежде попытаться уговорить его обратиться за помощью хотя бы ко мне, проговорила медленно, будто бы обращаясь даже не к нему: — И этот человек хочет обойтись без меня…       Ставрогин воззрился на меня глазами, полными льда, холода и суровости. Можно сказать, он выгонял меня взглядом, а не словом, пытался подействовать на меня, чтобы я ушла, оставив его одного, однако это тоже не испугало меня. Я понимала, что людям, нуждающимся в помощи, нужно прежде всего мягко это объяснить, не отворачиваться от них, какими бы плохими они не были, а Николай Всеволодович закостенелым негодяем не был никогда, хотя и святым тоже. Впрочем, никто из нас не святой, и неверно было говорить, хорошие мы люди или плохие, верно, это решали за нас поступки, мысли, Бог!..       Значит, те размышления в коридоре оказались напрасны. С чего же я вообще взяла, что вправе судить о себе и других? Чьи-то действия мне нравились меньше, только об этом я и могла рассуждать.       «Но, быть может, у меня получится его уговорить, если… если я скажу… скажу, что…» — Вы ужасно, ужасно больны! Что с вами? — повторила я мои мысли с жаром, очень желая взять руку Николая Всеволодовича, чтобы он почувствовал, что не один боле, но такой раскрепощённости я позволить себе не могла: ничего хорошего мне бы это не подарило.       Но, ах, как странно, что я мигом выкинула из головы Варвару Петровну и своё вечное «а что бы она подумала, или сказала, или решила…» и так далее, до бесконечности. Всё это отступило на второй план или даже на третий, потому что моя душа жаждала помочь Ставрогину, несмотря на то, что произошло между нами, как он со мною поступил: нужно уметь прощать, нужно уметь быть выше этого, и, к счастью, я научилась этим качествам. Пусть кто-то думал, что это глупо, но для меня это правильно, это мои принципы, и никто не смел заставлять меня нарушать их.       Я любила Николая Всеволодовича, и любовь моя не эгоистична. По крайней мере, я так чувствовала и надеялась на это. А значит, я буду рядом вопреки всему, и не только потому, что так надо, а потому ещё, что я так хотела. Мне не будет покоя, если мой поступок окажется неправильным. — Зачем вы это говорите? — устало спросил Ставрогин, внезапно растеряв все силы. Он по-прежнему не смотрел мне в глаза, но сейчас хотя бы не отвернулся от меня, а просто прикрыл верхнюю половину лица ладонью. — Хорошо, вот вам: один… бес, — с видимой неприязнью словно выплюнул он, — предложил мне зарезать Лебядкиных, дабы порешить с моим законным браком, — его взгляд бегал по всему кабинету: то по столу, то по мне, то по стенам, никак не останавливаясь. — Ну, Даша, что скажите, довольны ли вы теперь? — раздражённо завершил Николай Всеволодович, усмехаясь, вновь прикрывая глаза рукой, будто бы желая спрятаться так от всего мира.       О, но он ведь от меня не стоило прятаться. Никогда.       Это значило, что я нашла трещину в его башне и, ударив по ней достаточно сильно, смогла сделать её больше? Однако же такой подход мне никогда не нравился, поэтому мне бы хотелось, чтобы Ставрогин сам приоткрыл окошко, но и обманывать себя желания не было. Я надеялась, что это хоть как-то поможет Николаю Всеволодовичу, не зря ведь расшатала его стены.       «Если расшатали, Дарья Павловна».       Я глубоко, бесшумно вздохнула и, набравшись храбрости, хотела было задать кое-какой вопрос, но не успела: Ставрогин взглянул на меня так, что мне показалось, будто я умираю, — такой был его взор, колючий и убийственный. И если в прошлый раз у него не получилось выпроводить меня или как-то повлиять на мои действия, то сейчас всё изменилось, и я почувствовала себя самым беспомощным человеком на планете. Это чувство, бесспорно, отвратительно, но ещё отвратительнее — знание, что дорогой тебе человек мучался, а ты не в силах был ничего поделать. Ещё хуже, когда он сам тебя не подпускал, отталкивал, оставаясь в одиночестве со своими страхами и бедами, не желая ими делиться, хотя ты простила бы ему всё, осталась бы, невзирая ни на какие поступки, наставила на правильный путь.       Но, может быть, Николаю Всеволодовичу этот правильный путь просто… не был нужен?       Меня тотчас как током прошибло. Плечи невольно дёрнулись, глаза уставились в пол, а лёгким внезапно стало не хватать кислорода, и грудь от такого принялась вздыматься, лишь бы ухватить побольше воздуха. Мне очень не хотелось слышать горькую правду, но я через силу и еле слышно выдавила, не собираясь оставаться в неведении. Впрочем, ответ я уже почти наверняка знала: — А об… — резкий вдох, — …вление о бра… — я не смогла договорить: кислород, вдруг став ненужным, стремился вырваться наружу, горло будто распухло, а глаза стали влажными и явно не из-за частого моргания. Слёзы не были для меня чем-то постыдным, однако и рыдать навзрыд при ком-то тоже не хотелось.       Ставрогин всё молчал, ничего не отвечая, обращая внимание только на стол, который внезапно стал ему очень интересен, или на стену. По моей же щеке прокатилась маленькая прозрачная слеза, оставив после себя солёный мокрый след.       Но вдруг в моей голове возникла вроде со всех сторон сумасшедшая мысль, однако всё же в ней были отголоски разума.       «Ах, Дарья Павловна, не делайте этого! В своём ли вы уме?»       Я наконец очень осторожно, медленно встала с колен и приблизилась к Николаю Всеволодовичу. Он не заметил или не захотел заметить меня. Ещё один вздох в попытке унять сердце, которое, возможно, скоро пробило бы рёбра или просто перестало биться вовсе от перенапряжения; на самом деле короткое, но показавшееся ужасно длинным ожидание, когда Ставрогин соизволил на меня посмотреть. Совсем чуть-чуть дрожащая рука, протянутая к его щеке, вот моё лицо тянулось к его лицу, вот наши губы почти соприкоснулись, а в голове самая настоящая каша из мыслей, и лишь одна перебивала другие: «Вы… ты целуешься с женатым мужчиной!»       Но в следующее мгновение я уж про это всё позабыла: почувствовав его кожу, очень тёплую, мои губы стали бродить по его лицу всего несколько секунд, быть может, три или четыре, не больше, но за это время и так призрачная надежда окончательно растворилась.       Николай Всеволодович стоял, словно каменное изваяние, верно, ничего не чувствуя и не видя.       Ему было всё равно.       Ему была не нужна ни я, ни моя помощь.       Я быстро сориентировалась и широкими, как мне казалось, во всяком случае, шагами пошла прочь из его комнаты, не желая боле там оставаться — да и незачем мне. Слёзы уже начинали застилать глаза, отчего становилось труднее разбирать дорогу, однако я упрямо шла и шла, причём создалось впечатление, что я шагала на месте, не сдвинувшись ни на сантиметр. Потом, как за стеной, я услыхала ровный, твёрдый голос Ставрогина и тотчас остановилась: — Вы ведь не уверены, что я не пойду к Федьке, — это, по-видимому, было предисловие, потому что он, помолчав, продолжил. — Так если бы пошёл, а вас, Даша, потом позвал: вы пришли бы?       Я прикусила губу, потому такого вытерпеть уже не могла. Со душераздирающим стоном: «Ах, ну зачем, зачем же вы меня так мучаете!..» — наконец покинула эту комнату, оставив его наедине с самим собой.       Я ненавидела себя в тот момент. О, как бы разочаровалась Варвара Петровна, узнав, что я натворила! И хотя мои действия имели чёткое логическое обоснование, они как будто были бессмысленны и сделаны только по моему желанию.       Зайдя к себе в комнату, я прежде всего заперлась, крикнув служанке, подошедшей сразу после этого, что она эти пару часов будет свободна, да пусть это передаст другим, и села у окна. Как героиня романа, я бы могла «дать волю слезам», но у меня не было сил плакать: при редком моргании капли солёной воды катились сами, можно сказать, без моего участия.       Ставрогин ведь ни за что об этом никому не рассказал бы, верно? Конечно, у меня не нашлось точной причины, почему он этого не сделал бы, однако я сердцем чувствовала, что эта история останется лишь между нами, не улетев ни к кому постороннему. Это уже хорошо. Но зачем же я его поцеловала? Это, пожалуй, было единственным моим действием за сегодня, обдуманным лишь наполовину.       «Нужно быть честной со всеми. Дарья Павловна, и прежде всего с самой собой».       Наверное, я поцеловала Николая Всеволодовича в первую очередь потому, что захотела, уже в действии придумав себе дополнительную причину. Это опасно: вот так поступать, не обдумав ничего заранее, однако я же получила то, что хотела, правду узнала. Правду, которая разбила меня в пух и прах, заставила пасть духом, но ложь никогда не бывает лучше. Полагаю…       Я, безусловно, лелеяла надежду, правда, не очень большую, должно быть, даже маленькую, однако она хотя бы существовала, а потом её так безжалостно разбили, от неё не осталось ничего. Даже после дождя я видела лужи, стоявшие в выбоинах от колёс по нескольку дней, а здесь не сохранилось ни капли. Эта надежда растворилась в воздухе, будто её и не было никогда. А вера эта называлась: «Я стою для Ставрогина хоть чего-то и когда-то тоже стоила». История, разумеется, не знала сослагательного наклонения, но всё-таки!.. Я улыбнулась: представляю, как Николай Всеволодович поцеловал бы меня в ответ, и я стала бы самой счастливой девушкой на свете и не потому, что меня тоже, возможно, любили (Ставрогин обладал пресквернейшей привычкой: целовать тех, к кому не питал никаких чувств никогда; да и к тому же я знаю, что до меня ему не было дела в романтическом плане. Поцелуй ведь вовсе не это решал.): вышло бы, что я для него не пустым местом была и значила хоть что-то. А так я — девушка, с которой у него был роман, который ни к чему не привёл, воспитанница его матери, да и то, если вовсе не невидимка. И стал бы ли такой человек, как Ставрогин, слушать того, кто для него нуль? Ежели не будет, как я смогу ему помочь? Никак. В этом и заключалась вся трагедия.       И вот опять эти ненужные слёзы! Как странно: у меня не было ни сил, ни времени, ни желания для них, а они всё же пришли. Да, чтобы успокоиться, надо… Однако дело-то тут вот в чём: я и так была абсолютно спокойна. Очень расстроена, правда, но только и всего. Кто не был бы расстроен, потерян, растоптан, если ты вдруг, в один миг поняла и осознала, что для человека, за которым пошла бы хоть на край света, несмотря на его поступки, мнения чужих тебе и не очень людей, на обстоятельства, ты ничего не значила? Вместо этого путешествия по всему миру он мучался, а ты сидела сложа руки, потому что он помощи твой не принимал. И кто ж осмелился бы назвать такую ситуацию хорошей? Кто?       Гкхм, бессилие… Так вот как оно ощущалось.       Отвратительнейшее чувство на земле.       Да и сразу после этого узнать, что человек, в которого ты верила, считала слегка сбившимся с правильного пути, оказался столь низок? Так это только полбеды: главное — ему было решительно всё равно на это, может, ему это даже нравилось. И при таком раскладе получалось, что руки твои вновь оказывались связаны такими верёвками, которые ты разорвать не могла — иль опыта, иль сил, иль смелости не хватает.       Однако, бесспорно, хуже всего было осознание того, что я пошла бы за Ставрогиным, если бы он позвал, даже узнав про него такое. И я не знала точно, из-за чего бы пошла: дабы помочь ему своей светлою душою, факелом, осветить верную дорогу или потому что люблю, люблю без остатка и задней мысли.       И это гадко и омерзительно. Вышло, что я ещё хуже полуубийцы?.       Ах, да нет, я всё же могу судить, по крайней мере, о себе. И — как бы по-детски это не звучало — оказалось, я очень, очень плохая!..