Упоительный

Главное, самому себе не лгите. Лгущий самому себе и собственную ложь свою слушающий до того доходит, что уж никакой правды ни в себе, ни кругом не различает, а стало быть, входит в неуважение и к себе и к другим. Не уважая же никого, перестает любить, а чтобы, не имея любви, занять себя и развлечь, предается страстям и грубым сладостям и доходит совсем до скотства в пороках своих, а всё от беспрерывной лжи и людям и себе самому.

Просыпаюсь весь в поту

с каким-то незнакомым чувством.

Моё сердце весь день билось

в попытках понять…

      Сегодняшний день выдался поистине странным, бесспорно. В принципе-то ничего особенного не произошло, и да, даже тот недопоцелуй с Дашей не считался! Потому как — что же в нём было такого необычного, ломающего привычный уклад жизни, верно? А однако ж всё-таки ветало во всей атмосфере что-то не то, заставляя чувствовать себя как-то… неправильно.       Признаюсь, было бы неправдой сказать, что я не любил целоваться. Сие действие не то чтобы поднимало настроение, являясь обязательным атрибутом хорошего дня, а просто вызывало приятные ощущения. Раньше я проделывал это довольно часто с кем угодно и когда угодно и почти всегда оставался доволен, — исключения подтверждали правило, не так ли? — но сегодня чувств таких не наблюдалось. И даже близких к ним. То, что я должен был испытывать, вообще не походило на предполагаемое, ожидаемое. Вместо же улыбки ко мне явились раздражение, уже ставшее частым спутником за последние дни, и отвращение, чего со мною не случилось ни разу.

Отчего я тебя не целую?

      Поцелуй с Шатовой был, несомненно, очень странен. А если уж разбираться во всём с самого начала, то начинались размышления с вопроса «Почему же я не поцеловал её тоже?», и я, увы, не знал ответа. Вообще все эти побеги от собственных дум ничего хорошего не давали. Да и были они настолько скверными, что я даже не мог назвать их полноценными побегами. Всё дело заключалось в том, что эти дни покой не посещал меня, казалось, забыв про моё существование окончательно, и за это время у меня выработался определённый порядок, в котором проходили обычные мои три-четыре очередных скучных дня: сперва пугающие, нежелательные мысли преследовали меня, я мчался от них так быстро, как только мог, они всё же догоняли, я вроде как разбирался (или старательнейше делал вид, что разбирался) с ними, продумывал всё, что мне могли предложить, жил дальше «как ни в чём не бывало», но размышления витали рядом, навевая тревогу, а потом опять гнались за мной, и так продолжалось по кругу, до бесконечности, я уж в этом уверен.

Да, мой теперешний покой

Лишь глас заветный херувима Над сонной демонов толпой!..

      И я… А что уж я? Я вновь бежал от себя, бессильного что-то поменять. Хотя, верно, тут главным было желание самих изменений, которого у меня не имелось.       Не имелось, кстати говоря, так же, как и особенной охоты — да и вообще хоть какой-нибудь — целовать Дашу. Я честно признаться, всё-всё прекрасно понимал, но по-прежнему не признавал очевидного, не понимал, почему так происходило, недоумевал, задавал себе из раза в раз один и тот же вопрос, не получая на него никакого дельного ответа, потому как вариант «что же и сказать, вот так приключилось, может, настроение не такое было, погода препятствовала или ещё что» меня не устраивал, ведь я чувствовал (сказал бы сердцем, но получилось больно бы сентиментально), что дело заключалось вовсе не в этом. Лгать же совсем прямо не хотелось.       А заканчивалось всё негодованием на бесплодные попытки Шатовой помочь мне, спасти неизвестно от чего. Ну, только если от самого себя, а как спасти человека от его же личности? Никак. И потому у меня в голове вновь прокручивались вопросы от бессильной не злобы, конечно, но раздражения: «И зачем только она мне всё пытается подсобить, раз её об этом никто не просил? Так пусть сидела бы себе спокойно, занималась чем знает, а меня не трогала, пока не позвал. А я бы уж ни за что не позвал — не нужна она была мне ни сейчас, ни тогда, в Швейцарии, и не пригодится мне, уверенность моя в этом неколебима».       А потом мне подумалось, что я правильно поступил — не нужно было Дашу удостаивать ответом ни в коем случае, хотя, если так и рассудить, я и не целовал её вовсе: просто стоял, словно отключив все ощущения, терпеливо ждал, когда это закончится. Но чувство же всё равно было каким-то странным, ненавязчиво навевавшим мысль, будто я… предал кого?       Что, чёрт возьми?! — Гкхм, — приглушённый кашель в руку, — глупости.       Тогда я со стоном откинулся на спинку кресла, прикрыв лицо руками: и так весь день, голова забита была непонятно чем, где-то на задворках маячили мысли, уже совсем мне надоевшие, видимо, от их правдивости, ха-ха, образ Верховенского — и как бы я ни старался выгнать его — тоже там поселился. Уже, наверное, и платить следовало за проживание у меня в голове, хотя хоть с деньгами, хоть без денег я свихнусь, поэтому в попытке сохранить остатки рассудка я обратился к бабочкам, говоря себе, что всё это ерунда, это всё пройдёт, хотя сам-то понимал прекрасно, что, верно, Пётр Степанович мне нравился в каком-то… романтическом плане как будто.

Как я хотел себя уверить, Что не люблю его…

      Да, я действительно так сказал, эту чушь и ерунду, но лишь из-за того, что это в отчаянии кричал мне мой мозг, уже сытый по горло самообманом, который, к слову, и до этого еле-еле работал, а теперь просто отключился, бросив меня, не умеющего плавать, в океане своих мыслей, страхов и желаний, поселившихся где-то на задворках разума, чтобы вылезти в самый неприятный, неподходящий момент, когда я и так слаб, и так в растерянности. — Ничего подобного я к нему не чувствую. Я вообще ни к кому ничего такого не чувствую, — процедил я, держа в дрожащей от напряжения и злости на самого себя руке булавку, а на ней наколотую бабочку, попытался сменить тему, которая могла бы меня успокоить. — Это же многоцветница, да?       Тут же вспомнился Пётр Степанович, удививший меня своими познаниями в этой области. По-моему, он ведь как раз эту бабочку узнал, с наигранным… хотя наигранным ли теперь? зная то, что я знал сейчас, наоборот, я бы уверился, что Верховенскому действительно интересно было. Ведь я ещё тогда смекнул, что он не мог узнать название насекомого этого случайно, а тем более научное. В пользу Петра Степановича не говорила и другая раздобытая им информация. Ясно было, что он специально искал такие сведения. Однако если тогда это просто удивило меня, заставив немного поразмышлять и тут же забыть об этом, не придав тому должного значения, то сейчас я догадался, почему он это сделал.       «Ну а раз знаешь ты теперь, почему Верховенский интересовался бабочками, то теперь пора подумать, что же значат все эти признаки».

Непросто ударить себя самого кулаком.

Тем более это нелепо у всех на виду.

И я кусаю язык, когда думаю о плохом.

И кровь, кровь, кровь у меня во рту…

      Очень тяжёлый вздох, обозначающий одно — безысходность, когда оказался в тупике и оставалось одно — рассказать правду. Себе или кому-то — не особо важно, тут самым значимым словом «правда» была. Признаться честно, я никогда не любил её, а особенно в юношестве, сейчас же касательно этого мало что поменялось, к сожалению или счастью.       Действительно, тут видимо был какой-то скрытый смысл, какая-то подоплёка, огромный подводный камень, айсберг: виднелась только верхушка, а всё главное, то есть остальная часть камня, находилась под водою, и её никак не разглядеть — только на ощупь, да нельзя ещё споткнуться, а то, как бес, не встанешь боле. Да, наверняка все эти знаки, например, те же постоянные мысли о нём, поиск встреч с ним, ужасная скука без него, даже если он только-только, пять минут назад, ушёл, и в конце концов тот поцелуй, который я невзначай нарисовал себе перед сном (и не стал уж я приплетать косвенные причины — мне и этого хватало с головой, мог бы безо всяких проблем утопиться), наверное, будут говорить не в мою сторону. Конечно же, это болезнь какая-то, но факт останется фактом: именно и лишь из-за неё я влюбился в Верховенского.

…Я был так слеп.

Мы попросту теряли время

и за всю мою пустую жизнь

так и не переступили черту — в моей голове мы были лишь друзьями,

но теперь я осознал…

      «Да уж, — с досадою вздохнул голос, — докатился».       Внезапно стало очень холодно, будто я стоял на морозе в одной рубашке, а вокруг выла вьюга, стремительно кружились снежинки около меня, уж не радуя глаз своею красотой, постепенно заметая меня в снег. Сначала он таял на моих ладонях, ещё окончательно не растерявших остатки тепла, а потом они стали холодными, пальцы перестали гнуться, ступней я уже не чувствовал, и…       Я вздрогнул: не знаки ли это нового приступа? И я даже на пару секунд прочувствовал обжигающий холод и снег, оседавший у меня на кисти. Конечно, в прошлые разы мне чудились бесы или духи какие, однако почему же болезнь не может прогрессировать? Сперва обман зрения и слуха, затем я уже чувствую галлюцинации, напоследок ещё что похуже…       Однако чёрт с этим — наверное, просто воображение такое. По крайней мере, надеюсь на это.       Надо бы мне, наверное, в горы. Говорят, там лечебный воздух, он, должно быть, сможет помочь мне. Всё, тогда решено: поезжаю в Швейцарию, только вот одно печально — Верховенского оставлять не хотелось, да и вряд ли я смог бы после такого признания уехать по своей же воле в место, настолько от него далёкое. Ведь переписываться мы с ним не будем, это уж точно, если только изредка, скажем, раз в пару-тройку месяцев, а меня такое не устроит — не вытерплю, сдамся, вернусь обратно.       «Какой ужас, о чём я думал только что?» — с самым настоящим страхом подумалось мне. — «Ты ещё никуда не уехал, а уже обратно собираешься ради Верховенского. Понятное дело, у тебя помрачение рассудка, но не настолько же!..»

Это всегда был ты.

Не могу поверить, что я не видел этого всё это время.

Это всегда был ты.

И теперь я знаю, отчего моё сердце не успокаивалось.

Это всегда был ты — и никто другой.

Оглядываясь назад, я понимаю — это всегда был ты.

      Кстати же о нём: получается, что мне надо делать что-то с этой влюблённостию. Хотя к кому мне идти, чтобы меня не сочли сумасшедшим, а помогли? Сложный вопрос. Однако и не стоило забывать, что раз уж я решился б обратиться к доктору, то мне, стало быть, пришлось бы рассказать ему о моём недуге и что со мной происходило, а я бы этого сделать не смог никогда и ни за что. И что делать тогда?       А впрочем, всё это мне жить-то раньше не особенно и мешало, так зачем подвергать себя ненужному риску?       Да, получается, так и порешил: молчать.       Но теперь у меня возникла новая проблема. Положим, я… (мозг мой услужливо предложил мне слово «люблю», однако при этой мысли я запнулся, будто поперхнувшись чем-то, — настолько мне была непривычна эта формулировка. Конечно, я много раз всяким говорил, что любил их, и ни разу это не было правдой, даже очень отдалённо на неё похожей: все эти девушки если мне не были противны, то милы и только.) его, однако надо не показать ему этого, иначе ой как худо мне придётся… Хотя и не показывать тоже будет наверняка чрезвычайно сложно.

И я хотел неизмеримое измерить, Любви безбрежной дать предел.

      С другой стороны — кто-то непременно уже увидал мою громадную разницу в поведении при и без Верховенского, да сам Пётр Степанович наверняка подметил, что я с ним со всеми разговаривал: тоже отрывисто, вроде как холодно, со злыми смешками, но много больше, на деле любезнее. Я не знал, говорило ли это о чём-то ему, однако он ко мне не лез боле со своими признаниями, ничего лишнего, кажется, себе не позволял, а я, признаться честно, был бы не против. Только, конечно, после моего смеха он уже наверняка ничего предпринимать не станет, да и я не стал бы… Верховенский ведь сам гордый как Бог, его тот мой смешок очень обидел, я даже не сомневался в этом — не зря ведь он целую неделю, казалось, не показывался. А я же его ждал: только с ним я мог не скучать, говорить часами, не уставая, — было бы у него желание! — отдохнуть и развеселиться немного, насколько моя сдержанная натура вообще могла, даже невзирая на мою напускную холодность и отталкивающую грубость.       Верховенский видимо уж для меня особенным был, вот что. Звучало, несомненно-наверно, по-дурацки, но мне именно хотелось так выразиться. Он казался мне и красивее, когда я глядел на его слегка чудаковатый, но от того не менее изящный стиль одежды, что резко выделял его — Пётр Степанович яркой точкой светился на фоне других; и умнее (а чего стоили только его планы по коренному перевороту в стране!..). Он, конечно, был безумцем, это верно, без сомнений, но и я сам таким стал, глядя на него, чего уж там. Ещё Пётр Степанович более интересным мне думался, потому как и про бабочек разговаривал, и про Петербург, и про горы швейцарские, и слушать умел, внимать, если, разумеется, без нарочного поддакивания для целей каких.       Да и просто так лучше он остальных был, даже не приводя доказательств никаких. А, так вот Верховенский какой на самом деле оказался… И он ведь всегда был таким, каждый день и минуту, а я сего не замечал упорно. Странно, отчего это.

Но мне в ответ — пренебреженье… Его могущество опять Мне доказало, что влеченье Души нельзя мне побеждать, И цепь моя несокрушима.

      Честно говоря, эту неделю я часто вспоминал его слова признания, с улыбкой смаковал «Я вами восхищался много раз, но извращаются слова, когда я говорю об этом», «Я вам, Ставрогин, хочу одно сказать: увы, вы мне надобны…», «Вы моя idée fixe, Ставрогин!», «Хотите, на колени встану? Хотите?», с наслаждением вспоминал, как Верховенский в порыве, верно, отчаяния схватил мою руку и поцеловал её. Меня тогда, конечно же, всё это застало врасплох, я был изумлён, однако в свете сегодняшних… выводов, так сказать, я бы повторил это. Вообще тот день изменил бы полностью, была б только возможность…       Конечно, каким же я идиотом был! Не умножил два на два, не увидал того, что с лёгкостию разглядел бы и слепой, да в конце-то концов, не согласился тогда, а мне ведь столько раз предлагали, и так уж и сяк, а я в ответ лишь уходил, и пихался, и старался злобно смотреть!..       «Надо было действительно соглашаться…» — подумал я с огромным сожалением, поджав губы и опустив голову. Что-что, а эта мысль уже не пугала меня — только раздражала, напоминая об упущенной возможности.       Да, надо было непременно, да что теперь — несделанного не воротишь.