Упоительный

I

Я опять лежу с разбитой головой

Собирать её по новой я не вижу смысла больше

Больше нечего сказать…

      Николай Всеволодович лежал в кровати с закрытыми глазами в попытках заснуть. Вчерашний вывод, вообще-то ожидаемый — всё-таки он прекрасно понимал последние дней пять, что с ним происходило, но просто смелости не хватало признать это, назвав своими именами, — и всё равно выбивший его из колеи, давал о себе знать.       За окном брезжил холодный, неприветливый, ровный рассвет, а заснуть всё не получалось. Николай, может, и хотел, и очень, а то голова лопалась от десятого сценария того дня: что бы он делал сейчас, ежели бы тогда согласился. Ну, что же, теперь Ставрогин «официально» мог думать о таком. Влюблён был как-никак, уже и признал это — не зря ведь так переживал и бесился.       Выходило, сегодня Николай будет крайне уставшим, оттого ещё больше раздражённым, чем обычно, а это значило, что на каждого и всякого выльется маленькая — если повезёт — порция желчи и грубости. Возможно, он вновь пойдёт один бродить по городу, выбирая такие маршруты, дабы «случайно» встретиться с Верховенским, может быть, он в очередной раз запрётся у себя в кабинете, никого не впуская, скорее всего, он, как обычно, не выйдет ни к завтраку, ни к обеду, вероятно, у него опять случится какой-то приступ, от которого ему не поздоровится, должно быть, ему захочется поцеловать Петра Степановича при первой же возможности. А что? Теперь он осознал всё, ему можно думать и хотеть что угодно!       Да, что угодно…

II

      Ставрогин, проспав всего часа два, собирался на коротенькую одинокую прогулку, но задержался в поисках своей трости, которую стал терять слишком часто. Он не был доволен абсолютно всем, что тогда происходило, и поэтому когда к нему постучались и Николя услыхал голос своей матери, правда, не разобрав, что она там говорила, то быстро подошёл к двери, резко, рывком открыл её и злыми глазами уставился на пришедшую Варвару Петровну, однако же рядом с ней стоял широко улыбающийся Пётр Степанович, держа в руках свой котелок. Угрюмость мигом испарилась, лицо Николая Всеволодовича приняло его привычный строгий и непроницаемый вид, а короткая фраза «Здравствуйте» окончательно создала видимость обычного состояния, в котором он приезжал в Скворешники месяц тому назад.       Верховенский, каким-то чудесным образом прошмыгнув сквозь узенькую щель в проёме, доброжелательно кивнул Варваре Петровне на прощание, плотно закрыл дверь, а Ставрогин всë глядел на него.       Ему почему-то внезапно показалось, будто они не виделись очень давно, хотя на деле прошла же всего пара дней, не больше. Да и вообще Николай Всеволодович недавно осознал, причём невзначай как-то, что время воспринимал по-странному, не так, как обычно, не как нормальный человек, а по-особенному: то полдня пролетали незаметно, не успевал он и глазом моргнуть, а то две минуты тянулись медленно, словно мёд.       А Пётр Степанович тем временем повернулся, нацепив милую улыбочку, и, присаживаясь на стул безо всякого приглашения иль даже намëка на него, произнёс с притворной радостью. Впрочем, кто ж знал — может, вечная переигранность стала его обыкновенной манерой речи, которая уже на самом-то деле была никакой и не переигранностью? — Чуть свет — уж на ногах! — хихикнул Пьер, обводя взглядом комнату; никакой реплики после этого, к удивлению, не последовало.       А сонный Ставрогин ещё не мог быстро перерабатывать информацию, не содержавшую конкретный вопрос, поэтому смотрел на Верховенского, объект вчерашних мечт и мыслей его, а этот самый Верховенский, ни о чём таком наверняка не подозревая, глядел на него превесёленькими глазами, точно только что пошутил как-то очень по-хитрому, высмеяв собеседника, а тот ничего не понял и недоумевал, пытаясь выяснить, что же такое приключилось.       Между мужчинами повисла тишина: Пëтр Степанович будто не желал её нарушать, а Николай Всеволодович пытался, приводя мысли в порядок, освободить место для разговора. В конце концов Верховенский не вытерпел и поинтересовался слегка раздосадованным голосом — или Ставрогину показалось? — Надеюсь, вы извините мне мой столь ра-анний визит? Дело довольно-таки сро-очное, если позволите… — Нет-нет, всё в порядке, — слишком быстро и несколько тихо отвечал Николай, а потом, откашлявшись, пытаясь сосредоточиться на разговоре и не уходить мыслями не туда, спросил немного сиплым голосом (это, верно, от долгого молчания). — Что за дело?       Верховенский на секундочку отвернулся; всплеск руками, глубокий вздох и серьёзный тон, никак не сочетавшийся с его видом. Он вообще состоял из сплошных контрастов, как ещё давным-давно подметил Ставрогин: «Не знаю, заметил ли кто ещё, но Пётр Степанович действительно по-фантастически умел смешивать в одном флаконе романтическое безумие и трезвую расчётливость. А этот флакон — он». — Я пришёл к вам, дабы предупредить ва-а-ас, Ставр-ро-о-огин, что с объявлением касательно брака вашего придётся, увы, повременить: сейчас не лучшее время. — То есть? — слегка приподняв руку, переспросил Николай, помотав головой и уставившись на Верховенского, вообще не вникнув суть сказанного. Все слова задерживались в голове не более чем на пару секунд, так что составить цельное предложение по обрывкам чужих слов, перемешанных с собственными размышлениями, было довольно затруднительно, особенно когда тебе теперь крайне важно стало не коснуться сидящего рядом лишний раз или, наоборот, «случайно» задеть его плечом. Сплошные метания, да что же это такое! — Я говорю, Николай Все-е-еволодович, что с вашим браком с Марь Тимофевной придётся, очень сожалею, подожда-ать, — вновь жестикулировал Пётр Степанович: он вообще часто делал какие-то движения, когда что-то рассказывал. — Ах да, в совсем уж последний раз предлагаю: не вступите ли в «На-аших»? — Нет, — твёрдо сказал, ответив на вопрос и не обратив нисколечко внимания на столь важную весть, Ставрогин, даже не раздумывая — ему, безусловно, нравился Пьер, однако не нравилась вся эта группа (Эркель, чего уж греха таить, в особенности). А он с Верховенским наверняка найдёт предлоги, дабы встретиться, да темы для разговора, помимо его революции. Пусть она и свела их ближе, но теперь её роль иссякла. — Что же, тогда не смею вас больше отвлекать, — Пётр Степанович поднялся со стула и, почти убежав, проронил на прощание. — Всего хорошего, — маленький полупоклон, хлопок двери и быстрые шаги по коридору.       Ставрогин был немного раздосадован: слишком короткий состоялся разговор, слиш-ком! И главное — Верховенский никак не показал своего желания продолжить беседу, перевести тему, более того — он ясно и чётко дал понять, что пришёл только по делу, а когда это самое дело было решено, поспешно ушёл.       «Всё-таки, наверное, у нас может и не оказаться тем для разговора и встреч, которые он не сочёл бы подозрительными…» — запоздало и с каплей грустной досады подумалось Николаю Всеволодовичу, когда он сел, сложив кончики пальцев вместе: Ставрогин совершенно забыл про прогулку, на которую шёл не то чтобы из-за надобности — сказывалась привычка. Иногда просто удивительно, насколько быстро может какая-то вещь стать обыденностию!       Потом Николя принялся вспоминать всё утро, конечно же начиная с момента прихода Верховенского. Видимо, ему это дело и вправду было очень важно, раз он действительно так рано пришёл. Да ещё и поздоровался странно, вернее, вообще никак не поприветствовал Ставрогина, бросив лишь: «Чуть свет — уж на ногах!»       Да и вообще — странная это была фраза, и у Николая сложилось впечатление, что он точно где-то её видел и что в продолжении обязательно раскрывалась крайне остроумная шутка, которую Ставрогин, увы, не уловил. И хотя всё вертелось на языке, но он не сумел сказать.       Николя поднялся с кресла, ходя по комнату туда-сюда, из угла в угол, напрягая мозги: и вот он был где-то уже совсем рядом, почти нащупал, делая шаг в пустоту с закрытыми глазами в попытке угадать путь, довериться, и всё вмиг без причины срывалось! Как досадно-то, гкхм…       А в голове без остановки крутилось «Чуть свет — уж на ногах!», и в конце концов Николай Всеволодович припомнил какое-то слово. У ног, у ног, у ног… Откуда ж это?       Ставрогин без особой надежды подошёл к шкафу: у него там, признаться честно, стояло не очень много книг (ярым чтецом он никогда не был), да и те в основном о бабочках, однако его взгляд, немного, правда, расфокусированный, зацепился за «Повести Белкина» А.С. Пушкина. Александр Сергеевич, Александр Сергеевич… Казалось, будто это что-то знакомое, и имя словно приоткрывало ему завесу тайны.       А не звали ли Александром Сергеевичем Грибоедова? «Возможно, да?..» — с сильнейшим сомнением пожал плечами Николай. — «Только вот что он известного написал? Верно, что-то такое, что мог бы процитировать Верховенский (Николя решил, что это непременно была цитата и ничто иное)».       Да, это видимо тот самый, что «Горе от ума» написал. Оттуда же, наверное…       И тут же в голове у Ставрогина пронёсся целый вихрь мыслей; если до этого рассуждения давались ему с большим трудом и были очень неторопливыми, то сейчас процесс ускорился в миллион раз, промелькнув за секунду, но тем не менее дав всю необходимую информацию. Логическая цепочка получилась довольно долгой и даже несколько замысловатой: Александр Сергеевич Пушкин — Александр Сергеевич Грибоедов — его знаменитое «Горе от ума» — А…ндрей ли? Александр? Чацкий — и, наконец, фраза, которую он сказал по приезде в Москву Софье Павловне: «Чуть свет — уж на ногах! и я у ваших ног».       «…и я у ваших ног…»       Николай, осознав это, хотел немедленно куда-то пойти, дабы найти эту несчастную книжонку, отыскать тот момент, на который сослался Верховенский, узнать, что там было дальше, тотчас перечитать то произведение, но тут же остыл, одумавшись: ну куда он побежит и зачем? Он всё нужное вспомнил, до остального ему дела не было, да и готов ли он потратить два часа своего времени, чтобы, возможно, ничего дельного не обнаружить? Так что оставалось вновь размышлять, то есть заниматься его нелюбимым делом, однако в этот раз всё стало по-другому: дело принимало такой захватывающий оборот, что Николя не мог устоять, да и не требовалось: желание подумать обо всём этом сейчас било ключом, выливаясь через край, так зачем же ему противиться, когда никакого смысла этого делать он не видел?       Ставрогинские шаги увеличивались в разы, скорость тоже возрастала, а в голове крутились разные-разные мысли, мешавшие выбрать какую-то одну и рассмотреть именно её, однако это не могло продолжаться долго, поэтому Николай Всеволодович, поостыв и потратив на это пару минут, выбрал один главный тезис: «Верховенский не мог не знать продолжения…»       Что же, звучало вполне разумно и логично, не правда ли? Вряд ли Пётр Степанович ляпнул это сдуру, зная недвусмысленное продолжение фразы (а в свете сегодняшних, вернее, событий двухнедельной давности говорить такое просто так было чрезвычайно глупо, а Верховенский глупцом никогда не был), а простым совпадением это оказаться не могло — уж очень похожа и сама фраза, и поведение Пëтр Степанович, когда он, ожидая увидеть хоть какую-то реакцию Николя, не получил ничего — теперь уж Ставрогин срастил молчание, оказавшееся ожиданием, с «Чуть свет — уж на ногах!».       Получается, он что-то хотел этим передать? В Николае Всеволодовиче тотчас загорелась надежда, ведь ему было совершенно очевидно, что имел в виду, произнеся эту цитату, Пьер: и ошибки быть не могло: нет же, пожалуйста, просто не в этот раз!       «Успокойся, а», — раздражённо бурчал его собственный голос, всегда занимавший противоположную позицию и называвший себя «гласом разума». — «Вам, в конце-то концов, не по пять лет, чтобы строить такие лабиринты, играя в шпионов, как дети, ища окольные пути для признания, словно неуверенные подростки».       Да, Николай неуверенным подростком никогда не был. Пьер… пока не встретился со Ставрогиным, но теперь-то он был совершенно другим человеком — таким, каким вылепил его сам Николя, однако он стал первым, кто пошёл дальше, а то есть научился манипулировать, управлять людьми просто мастерски, быть везде нужным, найти подход к каждому, да и вообще в определённых кругах стать незаменимым. Ставрогин бы непременно ему позавидовал, если б в его голове были хоть какие-то идеи. Меж прочим, Николай Всеволодович был сплошным изображением потухших страстей юношества, истощенных сил, хоть и был моложе, великих, гениальных, но никогда не воплотящихся в жизнь идей, безудержных человеческих стремлений, быть может, даже несколько и благородных с его точки зрения.       Хотя, впрочем, завидовать тут приходилось не Пьеру, а тому, другому Николаю, который в — в ставрогинских-то мечтах! — согласился тогда и теперь наверняка жил как в шоколаде: вот вам, Николя, Пётр Степанович, который вас любил до умопомрачения и даже гордость всю свою растерял тогда (Ставрогин был уверен, что Верховенский проклинал себя потом за предложение стать на колени и исполнение сего, хотя и согласия не получил никакого), вот вам его расположение, его любовь, его прикосновения и поцелуи — и задаром, просто так, если только не считать таких же ответных действий, но разве можно принять их за плату? Это ведь был только ещё один подарок, тоже не требующий от тебя ничего взамен.       Да уж, у того Николая же вся, считайте, жизнь удалась только потому, что он вовремя понял, что был сумасшедшим и влюбился в мужчину (как можно!). «А мне потребовалось на это две чёртовых недели».       Да, лишь сейчас Ставрогин прочувствовал на собственной шкуре, что значило невовремя принять верное решение и не сказать «да» в нужное время. Раньше он только посмеивался над такими людьми, полагая, что всегда существовала возможность всё исправить, да и зачем так убиваться из-за кого-то? «Люди сего не стоили совсем, он-то тем более, а вы так убиваетесь по нему. Прекратите, мне аж смотреть смешно», — вспомнилась собственная фраза, сказанная с жесточайшей усмешкой, но искренним непониманием. Теперь хотелось поменять свои взгляды тогда, объяснить, дескать, так бывает, понимаете ли, Николай Всеволодович? Вы и сами в этом убедитесь, да только наказаны будете так, что и не снилось.       «Но… но… однако почему же я думаю, что всё пропало? Ещё ведь ничего не пропало», — с сомнением подумал Ставрогин, постукивая пальцами по столу, на минутку остановившись у него. — «Ведь если бы Верховенскому я надоел, претил, он бы, напротив, ко мне больше никогда не заходил и такими фразами не разбрасывался, верно ведь? Так и есть, несомненно. Ну а так что ж, если?..»

И когда-нибудь ты вспомнишь эти майские цветы.

За мной снова всё сгорает, и я забываюсь.

Мне могло присниться лето, где могла быть ты,

Но приснилось, как опять я всё теряю.